Рэй Дуглас Брэдбери
Далёкая гитара
Летними вечерами, с семи до девяти, почтенная мисс Бидвелл сиживала в скрипучем кресле-качалке за стаканом лимонада на открытой веранде своего дома на Сент-Джеймс-стрит. Ровно в девять с негромким стуком закрывалась дверь, поворачивался в замке медный ключ, с шорохом опускались жалюзи, и особняк погружался в темноту.
Ее жизнь протекала без перемен; она уединилась в четырех стенах, среди причудливых картин и запыленных книг, в компании рояля с пожелтевшими от времени клавишами да музыкальной шкатулки, которая, если ее завести, потрескивала, как пузырьки лимонной шипучки. Мисс Бидвелл кивала каждому, кто проходил мимо, и всем было любопытно, почему в дом не ведут ступеньки. Ни со стороны дощатой веранды, ни с черного хода. И вообще мисс Бидвелл уже сорок лет не выходила из дому. В далеком тысяча девятьсот одиннадцатом году она приказала срубить обе лестницы и заколотить входы.
Осенью, когда подходил срок все запирать на замки, забивать досками, укрывать от непогоды, она в последний раз выпивала лимонад на стылой, неуютной веранде, а потом заносила в дом плетеное кресло-качалку, чтобы исчезнуть до весны.
— Вот, сейчас уйдет, — сказал мистер Уидмер, бакалейщик, указывая в ее сторону красным яблоком. — Можете убедиться. — Он постукал пальцем по настенному календарю. — На дворе сентябрь, вчера был День труда; а времени сейчас — двадцать один ноль-ноль.
Немногочисленные покупатели уставились на дом мисс Бидвелл. Старушка, напоследок поглядев через плечо, скрылась за дверью.
— До первого мая вы ее не увидите, — объяснил мистер Уидмер. — У нее в кухонной стене пробито маленькое оконце. Я его отпираю своим ключом, чтобы просунуть туда пакет с продуктами. На подоконнике нахожу конверт с деньгами и список заказов. А сама хозяйка носу не кажет.
— Чем же она занимается всю зиму?
— Одному богу известно. У нее уж сорок лет как установлен телефон, только она к нему не подходит.
В доме мисс Бидвелл было темно.
Мистер Уидмер аппетитно хрустнул сочным яблоком:
— К тому же сорок лет назад она приказала снести обе лестницы.
— Почему? Скончались ее родители?
— Их не стало задолго до этого.
— Умер муж? Или кто-то из детей?
— Ни мужа, ни детей у нее отродясь не было. Встречалась, правда, с одним парнем — тот все рвался мир посмотреть. Вроде как собирались пожениться. Он, бывало, сядет на веранде с гитарой и поет для нее одной. А в один прекрасный день вдруг отправился на вокзал, да и купил себе билет до Аризоны, оттуда в Калифорнию, а потом в Китай.
— Долгонько же у нее теплится огонек.
Все посмеялись, но негромко и уважительно, потому что это было грустной истиной.
— Как по-вашему, она когда-нибудь выйдет на улицу?
— Да ведь ей за семьдесят. Каждый год я только и делаю, что жду первого мая. Если в этот день она не появится на веранде, чтобы сесть в кресло, я пойму, что ее нет в живых. Тогда придется звонить в полицию.
Покупатели разошлись, пожелав друг другу доброй ночи, а мистер Уидмер остался стоять в неярком свете бакалейной лавки.
Надевая пальто, он прислушивался к завываниям ветра. Да, каждый год. И каждый год он замечал, что старушка постарела еще больше. Она возникала чуть поодаль, будто за стеклом барометра, где к ясной погоде появляется женская фигурка, а в преддверии ненастья — мужская. Но этот барометр оказался неисправен, в нем появлялась только женщина, а мужчина — никогда, ни при какой погоде. Сколько тысяч июльских и августовских вечеров выходила она на веранду, отделенную зеленой лужайкой, непреодолимой, как река, кишащая крокодилами? Сорок лет копились такие вечера в захолустном городке. На сколько это потянет, если прикинуть на весах? Для него — не тяжелее перышка, а для нее?
Мистер Уидмер уже надевал шляпу, когда увидел этого незнакомца. Тот брел по другой стороне улицы — старик, освещенный светом единственного уличного фонаря. Он присматривался к номерам домов, а дойдя до угла и различив номер 11, остановился и заглянул в темные окна.
— Не может быть, — ахнул мистер Уидмер, выключил свет и, окутанный уютными бакалейными запахами, стал наблюдать за стариком через стекло витрины. — Надо же, ведь столько воды утекло.
Он покачал головой.
Стоит ли так волноваться? Не пора ли за сорок лет привыкнуть, что у него ежедневно, по меньшей мере раз в сутки, учащается сердцебиение, если кто-то замедляет шаги у дома мисс Бидвелл? Каждый прохожий, который останавливался у этого запертого дома, пусть даже для того, чтобы просто завязать шнурок, попадал на заметку мистеру Уидмеру.
— Не ты ли тот прохиндей, что сбежал от нашей мисс Бидвелл? — молча вопрошал он.
Однажды, лет тридцать назад, мистер Уидмер, как был, в белом фартуке, хлопавшем на ветру, бросился на другую сторону улицы и преградил путь какому-то парню:
— Ага, тут как тут!
— В чем дело? — растерялся прохожий.
— Не вы ли будете мистер Роберт Фарр, который дарил ей красные гвоздики, играл на гитаре и пел?
— Нет-нет, моя фамилия Корли. — И молодой человек вытащил образцы шелковой ткани, предлагаемой на продажу.
С годами бакалейщик начал беспокоиться: если мистер Фарр и вправду надумает вернуться, как же его опознать? Мистеру Уидмеру запомнились размашистые шаги и открытое молодое лицо. Но, случается, за четыре десятка лет время очищает человека от шелухи, высушивает костяк и превращает туловище в тонкий офорт. Возможно, в один прекрасный день мистер Фарр вернется, как гончий пес, взявший старый след, но, по недосмотру мистера Уидмера, решит, что ее дом заколочен, задвинут в прошлый век, — и уйдет восвояси в полном неведении. Возможно, такое уже произошло!
А пока за окном маячил все тот же незнакомец, престарелый и непостижимый, появившийся в сентябре, после Дня труда, в четверть десятого вечера. У него плохо гнулись ноги, спина горбилась, а взгляд был устремлен в сторону фамильного особняка Бидвеллов.
— Последняя попытка, — пробормотал мистер Уидмер. — Суну-ка я свой нос, куда не просят.
Неслышно ступив на остывшую брусчатку, он двинулся к противоположному тротуару. Старик обернулся.
— Добрый вечер, — приветствовал его мистер Уидмер.
— Подскажите, пожалуйста, — сказал старик, — это, как и прежде, дом Бидвеллов?
— Совершенно верно.
— Там кто-нибудь проживает?
— Мисс Энн Бидвелл.
— Благодарю вас.
— Доброй ночи.
У мистера Уидмера бешено заколотилось сердце, и он отошел, ругая себя последними словами.
«Почему ты ни о чем не спросил, болван? А вы почему промолчали, мистер Фарр? Ведь это вы, мистер Фарр?»
Но ответ был известен. Ему страстно хотелось, чтобы на сей раз это непременно оказался мистер Фарр. Осуществить такое желание можно было одним-единственным способом: оставить в покое мыльный пузырь действительности. А ответ на вопрос, заданный в лоб, грозил разрушить мечту. Нет, я не мистер Фарр, нет, я не он. Если же не задавать лишних вопросов, то можно было преспокойно подняться к себе в спальню, лечь в постель и добрый час рисовать в своем воображении старомодные, окрашенные неизбывной романтикой картины возвращения странника в родные края после долгих скитаний по городам и весям. Это был самый сладостный обман. Никто ведь не спрашивает у сна, видим ли мы его наяву, иначе наступает пробуждение. Ну, ладно, пусть тот старик (налоговый инспектор, мусорщик — не все ли равно?) хотя бы на одну ночь станет пропавшим скитальцем.
Вернувшись к своей лавке, мистер Уидмер вошел через боковую дверь и поднялся наверх по узкой, темной лестнице в квартирку, где сладко спала его жена.
«Допустим, это и вправду он, — размышлял бакалейщик, лежа под одеялом. — Дергает дверь, пытается зайти с черного хода, стучится в окна, звонит по телефону, просовывает под дверь свою визитную карточку…»
Мистер Уидмер повернулся на бок.
«А она-то отзовется? — гадал он. — Удостоит ли его своим вниманием, сделает ли шаг навстречу? Или так и останется в доме без лестницы, с заколоченным крыльцом: будет расхаживать к дверям и обратно, притворяясь, будто не слышит?»
Бакалейщик перевернулся на другой бок.
«Неужели мы, как всегда, увидим ее только в мае? Хватит ли у него терпения… полгода стучаться, повторять ее имя и ждать?»
Выбравшись из постели, мистер Уидмер подошел к окну. На зеленой лужайке, прислоняясь к цоколю большого темного особняка, возле крыльца без ступенек, маячил все тот же старик. Почудилось ли это или он действительно звал ее по имени, стоя под раскрашенными осенью деревьями, под неосвещенными окнами?
С утра пораньше мистер Уидмер оглядел из окна лужайку мисс Бидвелл.
Там никого не было.
— Сдается мне, он и вовсе не приходил, — пробормотал мистер Уидмер. — Стало быть, я беседовал с фонарным столбом. Это мне яблочный сок ударил в голову — сидр, да и только.
Было семь утра; миссис Терл и миссис Адамс зашли в непрогретую лавку за беконом, яйцами и молоком.
Мистер Уидмер осторожно коснулся наболевшей темы:
Арне Даль
— Скажите, вы вчера вечером никого не заметили у дома мисс Бидвелл?
В толще воды
— Разве там кто-то был? — удивились покупательницы.
— Мне показалось, я кого-то видел.
Arne Dahl
— Я лично никого не видела, — сказали обе.
MITTVATTEN
— Это все яблоко, — пробормотал мистер Уидмер. — Чистый сидр.
Дверь хлопнула, и мистер Уидмер совсем сник. Никто ничего не видел; не иначе как это было наваждение, ведь он слишком долго примерял на себя чужую жизнь.
© Arne Dahl, 2018
Улицы были еще пусты, но городок мало-помалу стряхивал сон. Багровый шар солнца занимался прямо над часами на башне суда. Мир укрылся прохладным покровом росы. Роса окутывала каждую травинку, каждый безмолвный кирпич, каплями падала с вязов и кленов, с оголенных яблонь.
© Констанда О., перевод, 2019
Мистер Уидмер медленно и осторожно перешел безлюдную улицу и остановился на тротуаре. Перед ним раскинулась лужайка мисс Бидвелл, словно необъятное море выпавшей за ночь росы. И опять у мистера Уидмера взволнованно застучало сердце: среди росы отчетливо виднелись бесчисленные следы — вокруг дома, под окнами, возле кустов, у дверей. Следы в искрящейся траве, следы, которые таяли по мере того, как всходило солнце.
© ООО «Издательство АСТ», 2020
День тянулся медленно. Мистер Уидмер старался держаться у выхода из своей лавки, но так ничего не заметил. На закате он присел под навесом и закурил.
«Скорее всего, он ушел навсегда. Она не откликнулась. Я ее знаю — гордая старуха. Говорят, чем старше, тем больше гордыни. Не иначе как он опять уехал на поезде. Почему я не спросил, как его зовут? Почему вместе с ним не постучался в дверь?»
I
Но факт оставался фактом: не спросил, не постучался — потому и чувствовал себя виновником трагедии, которая уже не укладывалась у него в голове.
«Промучившись ночь напролет у нее под окнами, он больше не вернется. Ушел, похоже, перед самым рассветом. Следы совсем свежие».
1
Восемь часов. Половина девятого. Никаких перемен. Девять. Половина десятого. Никаких перемен. Мистер Уидмер допоздна не закрывал магазин, хотя покупателей не было.
Понедельник, 30 ноября, 8:10
После одиннадцати он присел к окну своей квартирки на втором этаже — не то чтобы специально шпионил, но и не ложился спать.
Коридор был окутан тьмой. Однако Бергеру удалось приметить муху, медленно ползущую по потолку; он долго следил за ней взглядом. И лишь отведя глаза, понял, что это пчела.
В половине двенадцатого, когда негромко пробили часы, все тот же незнакомец прошел по улице и остановился у дома мисс Бидвелл.
Различить глазок удалось без труда, хотя единственную лампочку в коридоре едва ли можно было назвать освещением. Маленький, круглый, приделанный на уровне глаз на закрытой двери, отделяющей его от второго мужчины. Оба прижались к холодной и сырой бетонной стене по разные стороны от двери, у обоих в руках оружие на взводе. В тусклом свете пожилой мужчина вперил ледяной взгляд в Бергера и уверенно кивнул. Не опуская оружия, Бергер достал из кармана что-то похожее на лупу. Бесшумно поднес к дверному глазку и заглянул внутрь.
«Ясное дело! — воскликнул про себя мистер Уидмер. — Боится, как бы его не увидели. Днем, небось, отсыпался, отсиживался в укромном месте. Что люди-то подумают? Надо же, кружит и кружит возле ее дома!»
Мистер Уидмер прислушался и опять услышал его голос. Как стрекот запоздалого сверчка, как последний шелест последнего дубового листа. У парадной двери, у черного хода, под окнами. О, завтра, когда взойдет солнце, на лужайке будет миллион неспешных следов.
Несмотря на искаженную перспективу, квартира хорошо просматривалась. Прихожая плавно переходила в гостиную. Казалось, в несмелой предрассветной дымке ноябрьского утра по направлению к большим окнам движутся два гигантских орла. Они все приближались и приближались, как в замедленной съемке, и на мгновение возникло впечатление, будто эти черные силуэты действительно парят в воздухе, несомые воздушными потоками. А потом орлы приобрели очертания людей, которые постояли несколько секунд не шевелясь. Один из них поднял руки, показал десять пальцев, затем девять, восемь. Бергер быстро засунул похожий на лупу предмет в карман и достал отмычку. Стараясь действовать как можно тише, вставил ее в замок, и она тревожно зазвенела, пока он пытался нащупать невидимые зубчики и бороздки.
Но слышит ли она?
Шесть, пять, четыре. Отмычка не цеплялась. Впервые за десятки лет отмычка не подходила. Три, два. Тут он поймал нужное положение, и замок с щелчком открылся. Подняв оружие, Бергер распахнул дверь в квартиру. В ту же секунду двое одетых в черное людей вломились через балконную дверь. У каждого в руке было по автомату. Они бесшумно скрылись в левой части квартиры. Бергер прокрался направо, совершенно бесшумно и не опуская оружия. Остальная часть гостиной: камин, диван, кресло, тележка для напитков. На журнальном столике рядом с креслом – толстая книга. По-прежнему с пистолетом наготове, Бергер подошел ближе. На книге лежали очки с необычайно толстыми линзами. А книга оказалась собранием сочинений Шекспира на английском языке.
«„Энн, Энн, где ты, Энн!“ — разве не так он ее звал? „Энн, ты меня слышишь, Энн?“ — разве не так молит припозднившийся гуляка?»
Тут мистер Уидмер встрепенулся.
Ничего не трогая, Бергер поднял глаза. На стене висела единственная картинка, фотография какого-то пейзажа. Волшебный свет заходящего солнца освещал холм, поросший кипарисами и соснами, пара белых домов, несколько осликов с опущенными головами, ряд ульев, тянущихся вдоль склона, и усеянный желтыми цветами луг, простирающийся до самого моря, поблескивающего вдали. Бергеру показалось, что он узнал Гибралтар. Он вернулся к книге, присел на корточки, внимательно осмотрел очки, заметил закладку между тонкими страницами книги, но трогать ничего не стал.
– Сюда! – раздался приглушенный крик.
А вдруг она ничего не слышала? Кто может поручиться, что она не утратила слух? Семьдесят лет жизни — достаточный срок, чтобы уши затянуло паутиной; кое у кого серая вата времени постепенно поглощает все звуки, обрекая человека на ватно-шерстяную тишину. Долгих тридцать лет с ней никто не разговаривал, а прохожие открывали рты только для того, чтобы поздороваться. Что, если она оглохла и лежит, всеми забытая, в холодной постели, как маленькая девочка, заигравшаяся в долгую игру, даже не подозревая, что кто-то стучится в дребезжащие окна, кличет ее из-за облупившейся двери, ступает по мягкой траве вокруг запертого дома? Возможно, это немощь, а не гордыня помешала ей ответить!
Бергер встал, обернулся. Пожилой мужчина стоял в прихожей, устремив на него взгляд; его короткостриженые волосы напоминали примагниченную железную стружку. Звали его Август Стен, он возглавлял отдел разведки Службы государственной безопасности Швеции, или СЭПО.
Перейдя в гостиную, мистер Уидмер потихоньку снял телефонную трубку, а сам краем глаза следил за дверью в спальню — чего доброго, проснется жена. Услышав голос телефонистки, он попросил:
Бергер и Стен направились в ту сторону, откуда послышался голос, прошли через кухню и оказались в коридоре. Из дальней комнаты доносились обрывки разговора. Бергер вошел.
— Элен? Соедините меня с номером семьсот двадцать девять.
— Это вы, мистер Уидмер? Поздновато звонить по этому номеру.
На плечах одетых в черное людей висели автоматы. Бергер не без скепсиса взглянул на внешние ресурсы Августа Стена.
— Ничего страшного.
– Квартира в безопасности, – произнес Рой Гран.
— Ну, как знаете, только это впустую — она никогда не отвечает на звонки. И сама на моей памяти никому не звонила.
– Но она же сидела тут, – ответил Кент Дес, обводя жестом явно оснащенные звукоизоляцией стены комнаты без единого окна.
Раздались длинные гудки. Их было уже шесть, но все напрасно.
Бергер огляделся. Совершенно безликая комната; полная противоположность соседней уютной гостиной. Никаких следов от цепей, кожаных ремней или приспособлений для капельниц, однако это вовсе не означает, что ничего особенного здесь не происходило или что тут не принимали наркотики. Ничего не говорящая пустота.
— Продолжайте дозваниваться, Элен.
А вот гостиная казалась куда красноречивее. Бергер опустился на колени перед не застеленной мятой кроватью. Склонив голову набок, он внимательно осмотрел подушку и в медленно нарастающем утреннем свете различил по меньшей мере три длинных черных волоса.
Пропело еще двенадцать гудков. По лицу бакалейщика струился пот. На другом конце провода сняли трубку.
– Наш друг не очень-то старается замести следы, – заметил он.
— Мисс Бидвелл! — закричал мистер Уидмер, чуть не упав в обморок от облегчения. — Мисс Бидвелл? — Он понизил голос. — С вами говорит мистер Уидмер, хозяин бакалейной лавки.
– А зачем? – откликнулся Август Стен. – Единственное, что ему нужно скрыть, – это куда он ее перевез.
Ответа не последовало. Однако на другом конце провода, в доме напротив, она держала трубку. В окно ему было видно, что ее дом погружен в темноту. Она подошла к телефону на ощупь.
Бергер услышал слабое жужжание. Он поднял глаза и увидел пчелу, летящую под самым потолком. Та же самая пчела? Бергер пошел за ней и, пройдя через кухню, снова оказался в гостиной. Остановился у кресла. Надел перчатки. Снял очки с книги. Открыл заложенную страницу. Не убирая закладки, посмотрел на текст.
— Мисс Бидвелл, вы меня слышите? — спросил он.
«Гамлет». Третий акт. Закладка словно указывала на самую известную фразу в мировой литературе:
Молчание.
Быть или не быть…
— Мисс Бидвелл, у меня к вам просьба.
Бергер вернулся к фотографии на стене, внимательно вгляделся в нее. Море, скала, цветочный луг. Ульи на склонах.
Щелк.
Ульи.
— Не могли бы вы открыть дверь и выглянуть на улицу, — проговорил он.
Снова зажужжала пчела. На этот раз звук был иной, как будто удвоенный. Бергер поднял глаза. Теперь в углу на потолке сидело целых два насекомых.
— Она дала отбой, — сообщила Хелен. — Соединить заново?
Неужели пчелы еще живы в конце ноября? Это в Стокгольме-то?
— Нет, благодарю. — Он повесил трубку.
Быть или не быть…
– Он разводит пчел, – сказал Бергер.
Кент и Рой посмотрели на него скептически, Стен – безо всякого выражения.
И в лучах рассвета, и в теплый полуденный час, и в сумерках из ее дома так и не донеслось ни звука. Через дорогу, в бакалейном магазинчике, стоял за прилавком мистер Уидмер, которого преследовала мысль: ну и дура! Что бы там между ними ни произошло — просто дура. Но все равно: еще не поздно. Пусть руки стали дряблыми и морщинистыми — это все же руки. Ее старый знакомец, проделавший далекий путь, остался, судя по виду, неприкаянным. Некоторые сознательно выбирают такую судьбу: они как безумные стремятся менять пейзаж за окном каждую неделю, каждый месяц, каждый год, но с возрастом начинают сознавать, что всего лишь коллекционируют ненужные города и дороги, не более основательные, чем киношные декорации, и провожают глазами людей-манекенов, которые мелькают в витринах за окном медленного ночного поезда.
– Как это? – спросил наконец Рой. – Прямо здесь?
Этот старик прожил жизнь среди тех, кому был безразличен, ведь он никогда и нигде не задерживался на столько, чтобы хоть кто-то обеспокоился, проснется ли он на рассвете или уже превратился в прах. Но вот он вспомнил о ней и только тогда понял, что она среди них — единственная живая душа. Опоздав совсем чуть-чуть, он все же вскочил в последний вагон, сошел на нужной станции, дошагал сюда пешком и оказался у нее на лужайке, чувствуя себя последним идиотом. Еще одна такая ночь — и он больше не вернется.
– Вряд ли, – ответил Бергер.
Это была третья ночь. Мистер Уидмер уже надумал перейти через дорогу, устроить пожар на крыльце дома мисс Бидвелл и вызвать пожарных. Тогда она точно выскочит на улицу, прямо в объятия своему старичку, ей-богу!
– А разве это не мода такая? – поинтересовался Кент. – Разводить пчел на крыше дома?
Хотя… Так, стоп!
– Черт возьми! – выругался Рой.
Мистер Уидмер поднял глаза к потолку. Наверху, на чердаке — разве там не найдется средства против гордыни и времени? Нет ли там, в пыли, какого-нибудь наступательного оружия, подходящего к случаю? Чего-нибудь старого, как они сами — мистер Уидмер, старик и старушка? Когда на чердаке в последний раз была уборка? Никогда.
Стен поднял брови. Потом сказал:
Нет, это уж чересчур. Ему не хватит решимости!
– Три выхода на крышу. Лестничная клетка, пожарная лестница и через балконы. Гран, можешь подняться еще на два этажа?
И все же это была последняя ночь. Оружие требовалось прямо сейчас.
Рой бросил взгляд в сторону балкона, где виднелись две свисающие с верхнего этажа веревки. Кивнул. Стен продолжал:
Минут через десять раздался голос жены:
– Дес, на тебе пожарная лестница. Бергер, лестница в подъезде. Мне нужна общая картина. Действуем скоординированно. Обо всем сообщайте мне. И ждите моих указаний. А теперь вперед.
— Том, Том! Что там грохнуло? С чего это тебя на чердак понесло?
Рой вышел на балкон, Бергер с Кентом выбежали через входную дверь. Кент ринулся к пожарной лестнице, а Кент зажег свет и направился прямо по коридору. Подошел к лестнице, увидел, как по стене ползет пчела.
Тут возможно только два варианта. Либо пчелы просто сбежали, либо они – приманка. Если они сбежали, то вполне возможно, преступник сидит сейчас наверху вместе со своей жертвой, совершенно неподготовленный. Однако скорее всего, он хотел по какой-то причине заманить их на крышу.
Старик появился в половине двенадцатого. Остановившись неподалеку от дома, лишенного ступенек, он как будто раздумывал, что бы еще предпринять, а потом быстро шагнул вперед и посмотрел под ноги.
И все-таки подняться надо, другого пути нет. Дополнительные кадры из полиции привлекать нельзя из-за повышенной секретности; Бергер даже не знал, насколько Рой и Кент посвящены в курс дела. Несколько секунд он наблюдал за пчелой, за тем, как она, словно бы бесцельно, ползет по стене. Потом начал подниматься по лестнице.
Мистер Уидмер, замерев у верхнего окна, шептал:
Грязная плохо освещенная лестница заканчивалась мощной стальной дверью, закрытой изнутри на защелку. Бергер достал рацию и сообщил, где находится. Что-то зашуршало, потом послышался голос Роя:
— Да, да, горячо!
– Я тоже на месте.
Старик нагнулся.
Снова шипение, затем Август Стен:
— Бери же! — молча выкрикнул мистер Уидмер.
– У меня полный обзор из соседнего здания. Действительно, на крыше имеется низенький домик, в северо-восточном углу. Ближе к тебе, Гран, метрах в пяти, наверное. Хотя дверь смотрит на тебя, Бергер. От тебя до нее двадцать метров. Пожарная лестница Деса в десяти метрах от домика, на противоположной стороне.
Старик запустил руки в траву.
– Понял, – отозвался Рой. – Кент?
— Обмахни! Знаю, знаю, она вся в пыли, но еще сгодится. Смахни пыль, играй!
– Пожарная лестница очень шаткая, – пропыхтел Кент. – Мне еще пару минут ползти. Сообщу, когда доберусь.
Старик поднял с земли гитару, которую обнаружил при свете луны прямо посреди лужайки. Прошло немало времени, прежде чем он начал перебирать струны.
Повисла тишина.
— Не тяни! — прошептал мистер Уидмер.
На лестничной площадке погас свет. На Бергера обрушилась темнота. Тишину нарушило легкое жужжание, на стене появилась красная лампочка, обозначающая выключатель. Бергер потянулся к ней. Снова зажегся свет. Пчела продолжала жужжать, но теперь ее не было видно.
Прозвучал первый робкий аккорд.
Все замерло в ожидании.
— Давай! — молил мистер Уидмер. — Чего не добилось слово, того добьется музыка. Вот так. Играй! Отлично, не останавливайся! — призывал мистер Уидмер.
Невыносимом ожидании. Из этого ожидания постепенно выплыл тускло освещенный номер в мотеле; за окнами шумел автобан, сквозь щель в жалюзи проникал скудный свет. В тот вечер Бергер проскользнул в номер со своим жалким пакетом, полным питьевых йогуртов и готовых сэндвичей с заправки, и уже почти успел рухнуть в кресло, но вдруг понял, что оно уже занято.
А сам думал: пой под окнами, пой под яблонями, пой во дворе, пока гитарные аккорды не достигнут ее слуха, пока у нее не польются слезы. Заставишь женщину плакать — считай, ты победил. Всю ее гордыню как рукой снимет, и музыка тебе в этом поможет. Пой ей песни, спой «Женевьеву», спой «Встретимся вечером в сонной стране», потом «Мы плывем по лунному заливу», потом «Длинную тропинку», припомни все старые летние песни, любые знакомые, негромкие, милые песни, пой мягко и тихо, легко перебирая струны, пой, играй и, возможно, услышишь, как в замке поворачивается ключ!
Сердце ушло в пятки. Послышался голос Августа Стена:
Он прислушался.
– Так вот что ты называешь «держаться в тени»?
Звуки гитары были чистыми и нежными, как ночные капельки росы, а через полчаса старик стал напевать, но так тихо, что никто его не слышал, кроме той, что была рядом, за стеной, в кровати, а может, у темного окна.
Секунды медленно скользили по лестнице. Бергер провел рукой по груди; контуры бронежилета были ему знакомы не хуже, чем расположение собственных ребер.
Мистер Уидмер улегся в постель и битый час лежал без движения, слушая далекую гитару.
Номер в мотеле никак не отпускал его. Вот Бергер лежит в кровати, тяжело дышит, взгляд зафиксирован на Стене, сидящем в кресле.
– Мы, кажется, обнаружили место, где Карстен держит Аишу, – сказал Стен. – Будем готовы завтра утром.
Наутро миссис Терл сказала:
Бергер медленно покачал головой и окинул взглядом обстановку депрессивного номера.
— Видела я этого бродягу.
– Что я здесь делаю, черт возьми? – спросил он.
— Неужели?
– Ты самый разыскиваемый в Швеции человек. И ты держишься в тени, вот что ты делаешь.
— Всю ночь на лужайке топтался. Бренчал на гитаре. Можете себе представить? До чего доводит старческий маразм! А кстати, кто это был?
– А ты – один из главных начальников СЭПО, – ответил Бергер. – К которой я никогда не имел никакого отношения. С чего бы ты вдруг стал мне помогать?
— Не имею ни малейшего представления, — ответил мистер Уидмер.
– Мы помогаем друг другу, – произнес Стен.
— В шесть утра он двинулся со своей гитарой вдоль по улице, — сказала миссис Терл.
Пчела все жужжала, но не могла заглушить ночную сцену, всплывающую в голове. Бергер уставился на Августа Стена сквозь темноту, так что тот почувствовал необходимость продолжить:
— Дверь ему так и не открыли?
– Теперь ты в моей команде, Сэм. Ты мне понадобишься всерьез, как только я узнаю подробнее о том, что он замышляет. А пока прошу тебя просто подождать. Для тебя готовится конспиративная квартира. Но завтра утром ты мне нужен, без обсуждений.
— Конечно нет. А с какой стати?
– А что он, черт возьми, может замышлять? Какой-нибудь теракт?
— Да так. Вот увидите, он к ночи вернется.
– Да такой, каких еще не было…
Сегодня все решится, думал мистер Уидмер. Еще одна ночь. Он теперь не отступится. Теперь, когда у него есть гитара, он вернется и все уладит. Мистер Уидмер насвистывал, расхаживая по магазину.
– Ну-ну, – перебил Бергер. – Самый страшный теракт в истории Швеции. Но мне-то о нем ничего не известно. Просто бесит эта ваша дурацкая секретность.
У тротуара затормозил фургон; из кабины вылез Фрэнк Хендерсон, держа в руках пилу и чемоданчик со столярными инструментами. Он обошел фургон и вытащил из кузова несколько десятков свежих, смолистых, ароматных досок.
Стен громко вздохнул и откинулся в поеденном молью кресле. Потом произнес:
— Здорово, Фрэнк, — окликнул его мистер Уидмер. — Как успехи в плотницком деле?
– Долгие годы Карстен был моим ближайшим соратником, одним из ключевых сотрудников СЭПО. А потом оказался предателем, виновным в государственной измене, которого я так долго искал. Он похитил Аишу Пачачи по той же причине, по которой убил твою коллегу и друга, Сильвию Андерссон, Сильян. Чтобы добраться до моего важнейшего агента – отца Аиши, Али Пачачи, человека с целой сетью контактов. Иными словами, он похитил Аишу, чтобы заставить молчать Али.
— Сегодня повезло, — ответил Фрэнк, сортируя ровные желтые доски и блестящие стальные гвозди. — Получил заказ.
Там, лежа на кровати унылого номера дешевой гостиницы, Бергер почувствовал, к своему ужасу, как в нем снова просыпаются полицейские инстинкты.
— Где?
– А все потому, что Али вот-вот раскроет, каким образом планируется совершить крупнейший в истории Швеции теракт?
— У мисс Бидвелл.
– Да, – кивнул Стен. – По моей версии, международная террористическая организация пытается заставить Али замолчать и для этого подкупила Карстена. Скорее всего, речь идет об ИГИЛ, Исламском государстве, но точных сведений пока нет.
— Это правда? — У мистера Уидмера привычно заколотилось сердце.
Бергер огляделся по сторонам, но в мрачном номере зацепиться взглядом было не за что. И не за кого, если не считать начальника отдела СЭПО.
— А то как же! Час назад позвонила. Желает, чтобы я новые ступеньки к парадному крыльцу приладил. Прямо сегодня.
– Так значит, это из-за Карстена я оказался в таком дерьме? – спросил Бергер. – Из-за него меня разыскивает вся Швеция? «Разыскивается бывший полицейский, убивший подозреваемого». Выстрелил в убийцу из моего старого служебного пистолета. Зачем, черт возьми?
Мистер Уидмер прирос к месту, глядя на руки плотника, на молотки и гвозди, на доброе, свежее, качественное дерево. Солнце поднималось все выше, день выдался погожий.
Стен покачал головой.
— Понятно, — сказал мистер Уидмер, поднимая пару досок. — Давай подсоблю.
– Пока не совсем ясно. Но он что-то испытывал к Молли Блум. Как ты помнишь, за вами следил. Но в его отчетах проскальзывал странный подтекст, я это понял уже потом, когда прочитал все подряд. Он называл вас мужчиной и женщиной, только обозначал это символами.
Неся добротный тес, они шагали бок о бок по зеленой лужайке, под деревьями, к застывшему в ожидании дому с крыльцом без ступенек. И улыбались.
– Символами?
– Да, вот такими, – сказал Август Стен, вынимая ручку и рисуя на последней странице газеты.
Взглянув на символы – ♂ и ♀ – Бергер поднял брови. Август Стен продолжал, показывая:
– ♂ – это ты, Сэм, а ♀ – Молли.
– Молли, которая лежит в коме с моим ребенком в утробе, – произнес Бергер мрачно и покачал головой.
Стен приподнялся в потертом кресле и похлопал Бергера по колену. Это было несколько неожиданно.
– У нас перед Карстеном большое преимущество, – сказал он голосом, которого Бергер никогда раньше не слышал. – Он, без сомнений, очень опасный человек – думаю, мы с полным правом можем назвать его натренированным профессиональным убийцей, – но он вот-вот ослепнет. У него прогрессирующая болезнь глаз – пигментная дистрофия сетчатки. И завтра нам представится идеальный шанс поймать его. Для этого мне нужен ты, Сэм.
Мне нужен ты, Сэм, думал Бергер, стоя на безликой лестнице высотного дома перед безликой дверью, в ожидании, которое все больше казалось бесконечным. Резким рывком он вернулся в настоящее, проверил оружие, на удивление ритмично подрагивающее в руках, видимо, в унисон с биением сердца.
Его единственная надежда была связана с тем, что Карстен стремительно слепнет.
Полная тишина, лишь слабое жужжание пчелы. Все более отдаленное, монотонное.
И тут зашипела рация.
– На месте, – послышался голос Кента.
– Ну все, – отозвался Стен. – Три. Два. Один.
Бергер распахнул дверь и выглянул наружу. Слабый свет восходящего солнца над крышей. Все по-прежнему в полумраке. В двадцати метрах справа виднелся маленький домик, похожий на комок бетона. Бергер заметил Кента, наконец поднявшегося по пожарной лестнице и теперь бегущего к домику. В то же мгновение Рой подтянулся на своей веревке и перелез через низкий кирпичный бортик на краю крыши.
Бергер бросился к домику. Он был там, но в то же время его там не было, ему казалось, что он странным образом отстранился от происходящего и наблюдает с безопасного расстояния. Не хватало только выстрелов.
Рой оказался у домика первым, почти сразу подбежал Кент, потом Бергер. Он видел, как Рой поднял ногу, открыл дверь и скрылся внутри. Кент подошел следом, его тело задергалось во всех направлениях, потом он тоже шагнул внутрь.
И вот Бергер совсем близко. Он почувствовал резкую боль в шее, словно кто-то открыл стрельбу из бесшумного оружия. Бергер замедлился, схватился за шею, и тут что-то вонзилось и в руку. Он был уже совсем близко к приоткрытой двери, когда Кент вывалился из домика, странно и дико извиваясь. Он заметался из стороны в сторону, пистолет полетел куда-то по широкой дуге, как в замедленной съемке. Кент опустился на колени, бросился вперед, перекатился через голову. Жужжание все усиливалось. Бергера охватила боль, сверлящая боль, быстро распространившаяся по всему телу, обжигающая руки и ноги.
Из дому вышел некто, похожий на зверя, медведя на задних лапах. Существо подняло вверх руки, точно в молитве, но только это были не руки, а лапы, покрытые густой ворсистой шерстью. Остальное тело выглядело так же: распухшее и волосатое. Однако у этого существа оказалось белое как мел человеческое лицо, череп с горящим взглядом. Жужжание все нарастало, и до Бергера наконец дошло, что он видит.