— Ну, я что-то слышал.
Том взял первую коробку и осторожно развернул упаковку — электронный автомобильчик с комплектом различных приспособлений и запасом батареек на целых два года, заветная мечта всех мальчишек. У Тома так и засверкали глаза, когда он увидел это великолепие.
— А ну-ка, опробуй его в действии, — предложил Стью.
— Нет, я хочу посмотреть остальное.
В другой коробке лежал свитер с изображением лыжника, стоявшего на вершине и опиравшегося на лыжные палки.
— Тут написано: «Я ПОКОРИЛ ПЕРЕВАЛ ЛАВЛЕНД», — сказал Стью — Мы этого еще не сделали, но это произойдет очень скоро.
Том быстро сбросил парку, надел свитер, затем снова парку.
— Здорово! Здорово, Стью!
В последней коробке, самой маленькой, был простой серебряный медальон на изящной серебряной цепочке. Тому изображение на медальоне показалось цифрой 8, лежащей на боку. Удивленный и растерянный, он смотрел на нее.
— Что это, Стью?
— Это греческий символ. Я помню его по познавательной программе «Бен Кейзи». Он означает бесконечность, Том. Вечность. — Стью потянулся к руке Тома, держащей медальон. — Я думаю, мы доберемся до Боулдера, Томми. Думаю, это было предначертано нам с самого начала. Мне хотелось бы, чтобы ты всегда носил его, если, конечно, не возражаешь. И если тебе когда-нибудь понадобится помощь, посмотри на него и вспомни Стью Редмена. Хорошо?
— Бесконечность, — задумчиво произнес Том.
Он надел медальон на шею.
— Я запомню это, — сказал он. — Том Каллен запомнит это.
— Черт! Чуть не забыл! — Стью кинулся к своей палатке и принес еще один сверток. — С Рождеством, Кин! Дай-ка я открою тебе вот это. — Он раскрыл пачку собачьих галет. Стью положил парочку на снег, и Кин с превеликим удовольствием проглотил их. Затем подошел к Стью и с надеждой помахал хвостом.
— Остальное позже, — сказал ему Стью, убирая коробку в карман. — Манеры — самое главное во всем, что ты делаешь, как сказал бы… сказал бы Плешивый. — Последние слова Стью произнес хриплым голосом, слезы навернулись ему на глаза. Внезапно он затосковал по Глену, Ларри, Ральфу в его вечно сдвинутой назад шляпе. Внезапно он затосковал по ним, по тем, кто ушел, ему ужасно недоставало их. Матушка Абигайль сказала, что еще прольются реки крови, пока все это закончится, и она оказалась права. В глубине души Стью Редмен обвинял ее и благословлял одновременно.
— Стью? Что-то случилось?
— Нет, Томми, все в порядке. — Стью порывисто обнял Тома, тот ответил ему тем же. — Веселого Рождества, старина.
Том, в голосе которого звенело сомнение, спросил:
— Можно мне спеть песню?
— Конечно, если хочешь.
Стью почти с уверенностью ожидал услышать «Веселые колокольчики» или «Снеговик», исполненные голосом ребенка, которому медведь наступил на ухо. Но очень приятный тенор запел фрагмент «Первый Ноэль».
— Первый Ноэль… — Голос Тома разносился над белой равниной, отдаваясь слабым эхом в горах. — Явились ангелы… зажглась Звезда… был бедным пастухом всегда… в полях стада овец паслись… в холодной длинной ночи ввысь…
Стью присоединился к пению, голос у него был не так хорош, но в паре с Томом они составили неплохой дуэт, и проникновенные слова старого гимна раздавались в кафедральном соборе святой тишины рождественского yтpa:
— Ноэль, Ноэль, Ноэль, Ноэль… Христос родился… Израэль…
— Это все, что я помню, — виновато сказал Том, когда эхо их голосов замерло вдали.
— Все отлично, — успокоил его Стью. Снова подступили слезы, но это выбило бы его из колеи и расстроило бы Тома, поэтому Стью подавил их. — Ну, нам пора. Мы теряем время.
— Конечно — Том взглянул на Стью, собиравшего вещи. — Это самое лучшее Рождество в моей жизни, Стью.
— Я очень рад, Томми.
И вскоре они снова были в пути, направляясь все выше в горы, на восток, под холодным солнцем рождественского дня.
Они разбили лагерь рядом с перевалом Лавленд, почти в двенадцати тысячах футов над уровнем моря. Температура упала до двадцати градусов ниже нуля. Без устали метался ветер, холодный, как острое лезвие кухонного ножа, а в темных провалах зимнего ущелья выли волки — до них, казалось, было рукой подать. Стью не покидало ощущение, будто весь мир внизу был одной гигантской могилой.
Под утро, едва стало светать, они проснулись от собачьего лая. С ружьем в руке Стью отогнул полог палатки. Впервые волки подошли так близко. Они выбрались из своих убежищ и окружили лагерь. Теперь они не выли, лишь смотрели на хрупкое пристанище людей. Глаза их злобно сверкали, казалось, они угрожающе ухмыляются.
Стью выстрелил шесть раз, отпугивая стаю. Один из волков, подпрыгнув, рухнул серой грудой. Кин подбежал к убитому волку, обнюхал, задрал лапу и пустил струю.
— А волки до сих пор его, — медленно проговорил Том. — И всегда будут на его стороне.
Казалось, Том все еще находился в полусне. Взгляд его был затуманенным, отстраненным. У Стью мелькнула догадка: Том снова впал в состояние легкого транса.
— Том… он умер? Тебе это известно?
— Он никогда не умирает, — ответил Том. — Он живет в волках, да. В воронах. Гремучих змеях. В тени совы в полночь и в скорпионе в полдень. Вместе с летучими мышами он висит вниз головой в мрачных, темных местах. И так же, как они, слеп.
— Он вернется? — напряженно спросил Стью. Внутри у него все похолодело.
Том не ответил.
— Томми…
— Том спит. Он пошел смотреть на слона.
— Том, ты видишь Боулдер?
Над сверкающими безмолвной непорочной белизной вершинами гор тонкой светлой полосой занималась заря.
— Да. Они ждут. Ждут какого-то слова. Ждут весны. В Боулдере все спокойно.
— Ты видишь Франни?
Лицо Тома просветлело.
— Франни, да. Она такая толстая. Думаю, она ждет ребенка. Она живет теперь вместе с Люси Суэнн. Люси тоже ждет ребенка. Но Франни родит первой. Если… — Том помрачнел.
— Том! Что если!
— Ребенок…
— Что относительно ребенка?
Том неуверенно огляделся:
— Мы стреляли по волкам? Я заснул, Стью?
Стью выдавил из себя улыбку:
— Немного, Том.
— Мне снился сон о слоне. Забавно, да?
— Да. «Так что же относительно ребенка? Как там Франни?»
Стью начал подозревать, что они не поспеют вовремя; что бы там Том ни увидел в своем сне, это случится без них.
За три дня до Нового Года погода испортилась, и они вынуждены были остановиться в Киттредже. Теперь они уже так близко находились от Боулдера, что это было для обоих ходоков горьким разочарованием — даже Кин, казалось, нервничает и не находит себе места.
— Стью, мы скоро тронемся в путь? — с надеждой в голосе спросил Том.
— Не знаю, — ответил Стью. — Надеюсь, скоро. Если нам повезет с погодой, то дня через два мы будем у цели. Проклятье! — Он вздохнул и пожал плечами. — Будем надеяться, что это всего лишь сильный снегопад.
Но нет — это была самая ужасная пурга за всю зиму. Пять суток мела метель, наваливая сугробы высотой в двенадцать, а кое-где и в четырнадцать футов. Когда они смогли открыть входную дверь и выбрались на улицу второго января под низким, маленьким, как полустертая монета, солнцем, все ориентиры исчезли. Большая часть делового квартала маленького городка оказалась не просто засыпанной снегом — она была погребена под ним. Вокруг лишь снежные сугробы и целые курганы причудливых, замысловатых форм. Окрестности напоминали ландшафт таинственной планеты.
Они двинулись в путь, но продвигались медленнее, чем когда-либо; теперь найти дорогу стало серьезной проблемой. Аэросани то и дело застревали в сугробах, и их приходилось откалывать. А на второй день 1991 года снова начался сход лавин.
Четвертого января они добрались до места, где федеральное шоссе № 6, отделяясь от шоссе № 70, дальше следовало в направлении Голдена, и, хотя они не знали об этом — не было никаких снов или предчувствий, — но именно в этот день у Франни Голдсмит начались предродовые схватки.
— Отлично, — произнес Стью, когда они остановились на развилке. — По крайней мере, больше нет проблем с поисками дороги. Здесь шоссе идет между горами. Хорошо, что мы не проскочили поворот.
Ехать по дороге было достаточно легко, но не пробираться по туннелям, пробитым в толще гор. Приходилось отыскивать вход, откапывать его от снега в одних случаях и пробираться сквозь застывшие груды прежних обвалов в других. Мотор аэросаней гудел из последних сил, однако они продвигались вперед.
Но что еще хуже — в туннелях было страшно. В них было темно, как в угольных копях, лишь слабый луч фар аэросаней прорезал мрак, ведь оба конца каждого туннеля были забиты снегом. Находиться внутри было все равно что оказаться запертыми в холодильнике. Продвижение вперед было болезненно медленным, оно было сродни лоцманскому искусству, и Стью серьезно опасался, что им может встретиться непроходимый туннель, несмотря на все его старания объехать сгрудившиеся в темноте машины. Если такое произойдет, то им останется лишь развернуться и ехать обратно до федерального шоссе. В лучшем случае они потеряют еще неделю. А бросить аэросани и идти пешком было бы равносильно осознанному самоубийству.
Близость же Боулдера сводила с ума.
Седьмого января, спустя часа два после того, как они выбрались из очередного туннеля, Том привстал, вытянув руку:
— Это что, Стью?
Стью устал, его не покидало мрачное расположение духа. Навязчивые сны о Франни и ее ребенке перестали мучить его, но почему-то их отсутствие оказалось еще более тревожным.
— Не вставай во время движения, Том, — сказал он раздраженно, — сколько раз тебе говорить? Ты упадешь вниз головой и…
— Да, но что это? Похоже на мост. Где-то поблизости река, Стью?
Стью посмотрел в направлении руки Тома и, увидев, спрыгнул и заглушил мотор.
— Что это? — с тревогой повторил Том.
— Эстакада, — пробормотал Стью. — Я… я глазам своим не верю…
— Эстакада? Эстакада?
Стью обернулся и обхватил Тома за плечи.
— Это эстакада Голдена, Том! Там вверху проходит шоссе № 119. Дорога № 119! Дорога в Боулдер! Мы в двадцати милях от города! А может, и ближе!
Том наконец-то все понял. У него отвисла челюсть, весь его вид был настолько комичным, что Стью разразился смехом. Далее постоянная ноющая боль в ноге не могла омрачить его радости.
— Мы почти дома, Стью?
— Да, да, да-а-а-а!
Они обнимались, хлопали друг друга по спине, кружась, отплясывали джигу, падали, бросали друг в друга снегом и снова обнимались. Кин удивленно наблюдал за ними… но спустя несколько мгновений стал прыгать рядом, заливаясь радостным лаем и неистово виляя хвостом.
Заночевали они в Голдене, а рано утром двинулись по шоссе № 119 к Боулдеру. В эту ночь они плохо спали. Стью никогда в жизни не испытывал такого волнения, такого томительного ожидания… смешанного с ноющей тревогой за Франни и ребенка.
В час пополудни мотор аэросаней зачихал и закашлял. Стью выключил его и взял канистру с бензином.
— О Боже! — вскрикнул он, ощущая ее убийственную легкость.
— В чем дело, Стью?
— Во мне! Во мне все дело! Я ведь знал, что эта чертова канистра пуста, но забыл наполнить ее. Я был так взволнован! Ну и болван же я!
— У нас кончился бензин?
Стью отбросил пустую канистру.
— Совершенно верно. Ну как можно быть таким дураком?
— Ты, наверное, думал о Франни? А что нам делать теперь, Стью?
— Пойдем пешком, попытаемся. Возьмем спальные мешки и консервы. Прости, Том. Я во всем виноват.
— Не переживай, Стью. А как же палатки?
— Нам придется их оставить, дружище.
В этот день они так и не добрались до Боулдера и в сумерках, совершенно измученные, сделали привал. Столько часов им пришлось пробираться сквозь снежные заносы, казавшиеся такими пушистыми, но по которым они могли только ползти. В эту ночь они не разводили костер. Поблизости не оказалось деревьев, а все они, включая собаку, были настолько измучены, что не нашли в себе сил разрывать снег в поисках топлива. Их окружали только высокие снежные дюны. Даже с наступлением темноты на горизонте не появилось свечения огней, хотя Стью с надеждой посматривал на север.
Они съели холодный ужин, и Том, завернувшись в спальный мешок, мгновенно уснул, даже не пожелав Стью спокойной ночи. Стью устал, нога его невыносимо болела. «Будет удачей, если я не вывихнул ее», — подумал он. Но завтра они будут спать в Боулдере на настоящих кроватях — перспектива была столь обещающей…
Стью уже застегнул спальный мешок, когда в голову ему пришла неприятная, тревожная мысль. Добравшись до Боулдера, они могли обнаружить, что город пуст — так же пуст, как Гранд-Джанкшен, Эйвон и Киттредж. Пустые дома, пустые магазины, дома с рухнувшими под тяжестью снега крышами. Улицы, занесенные снегом. Ни единого звука. Лишь звонкая капель при неожиданной оттепели — как-то летом в библиотеке он прочитал, что часто в самой середине зимы температура в Боулдере поднимается до семидесяти градусов. Все исчезнут, как персонажи из сна при пробуждении. Потому что в мире не осталось никого, кроме Стюарта Редмена и Тома Каллена.
Это была безумная мысль, но Стью никак не мог отделаться от нее. Он выбрался из спального мешка и снова посмотрел на север, надеясь заметить на горизонте хоть слабый проблеск света, который можно наблюдать, если поблизости находится человеческое жилье. Наверняка он увидит хоть что-нибудь. Он пытался вспомнить, какое количество людей, по предположениям Глена, соберется в Боулдере до того, как снег положит конец путешествиям. Он никак не мог вспомнить цифру. Восемь тысяч? Столько ли? Восемь тысяч было совсем немного; восемь тысяч не могли создать слишком большое свечение, даже если у всех в домах будет гореть свет. Возможно…
«Возможно, тебе лучше всего немного поспать и выбросить всю эту чепуху из головы. Утро вечера мудренее».
Стью снова лег, и после нескольких минут беспокойного верчения крайняя усталость взяла верх. Он заснул. И ему снилось, что он в Боулдере, в летнем Боулдере, где все лужайки высохли и пожелтели от жары и засухи. Единственным звуком было хлопанье незакрытой двери на ветру. Все ушли. Не было даже Тома.
— Франни! — позвал он, но ответом ему были только шум ветра и стук раскачивающейся из стороны в сторону двери.
К двум часам следующего дня они преодолели еще несколько миль. Стью уже начал думать, что им придется провести в пути еще сутки. Именно он тянул своих спутников назад. Его нога отказывалась двигаться. «Очень скоро я смогу только ползти», — подумал он. Том шел впереди, пробивая дорогу, как вездеход.
Когда они остановились, чтобы перекусить, Стью вдруг подумал, что так и не увидел Франни уже располневшей. Возможно у меня еще будет шанс». Но он не надеялся, что у него это получится. В нем все больше и больше крепло убеждение в том, что это случится без него… к лучшему или к худшему.
Спустя час после обеда Стью был настолько переполнен мыслями, что чуть не налетел на Тома, замершего на месте.
— В чем дело? — спросил он, растирая ногу.
— Дорога, — сказал Том, и Стью, собрав все силы, подошел посмотреть.
После продолжительной паузы он произнес:
— Впереди расчищенная дорога.
Они стояли на снежном холме футов девять высотой. Покрытый коркой снежный склон плавно уходил вниз, постепенно переходя в асфальтовое покрытие, а слева стоял знак, на котором было написано: «БОУЛДЕР».
Стью разобрал смех. Он сел на снег и хохотал, обратив лицо к небу, не обращая внимания на встревоженное, недоумевающее лицо Тома. Наконец он произнес:
— Они расчищают дороги. Видишь? Мы добрались, Том! Добрались! Кин! Иди сюда!
Стью высыпал остатки собачьих галет на снег, и Кин смаковал их, пока Стью курил, а Том смотрел на дорогу, проглядывавшую из-под миль нетронутого снега, как на безумный мираж.
— Мы снова в Боулдере, — тихо пробормотал Том. — Мы действительно здесь. Б-О-У-Л-Д-Е-Р, да.
Стью хлопнул его по плечу и отшвырнул сигарету.
— Идем, Томми. Пойдем домой.
Около четырех снова пошел снег. В шесть часов вечера совсем стемнело, асфальтовое покрытие дороги стало призрачно-белым. Стью сильно хромал, почти волочил ногу. Том спросил, не хочет ли он передохнуть, но Стью покачал головой.
К восьми повалил густой снег, занавесив все белой пеленой. Пару раз они теряли дорогу, натыкаясь на сугробы. Дорога стала скользкой. Том дважды падал, а в четверть девятого и Стью упал на больную ногу. Он сцепил зубы, чтобы не закричать. Том бросился ему на помощь.
— Все в порядке, — произнес Стью и поднялся на ноги.
А спустя двадцать минут из темноты раздался молодой голос:
— К-кто и-идет?
Кин зарычал, шерсть его встала дыбом. Том задохнулся от волнения. Еле слышный сквозь порывы ветра, раздался звук, вызвавший у Стью приступ панического ужаса: щелканье снимаемого с предохранителя автомата.
«Часовые. Они выставили охрану. Какая ирония, столько пройти и оказаться застреленными часовыми почти рядом с центром города. Вот это понравилось бы Ренделлу Флеггу. Действительно забавно».
— Стью Редмен! — крикнул он в темноту. — Это Стью Редмен! — Он громко глотнул. — А вы кто?
«Глупо. Вряд ли ты знаешь этого человека…»
Но голос, доносившийся из снежной круговерти, действительно казался знакомым.
— Стью? Стью Редмен?
— Со мной Том Каллен… ради Бога, не стреляйте!
— Это шутка? — Казалось, голос разговаривает сам с собой.
— Какая там шутка! Том, скажи что-нибудь!
— Привет, я здесь, — послушно произнес Том.
Последовала пауза. Вьюга вихрилась вокруг них. Затем часовой (голос был действительно знакомым) крикнул:
— В старой квартире Стью на стене висела картина. Какая?
Мысли Стью бешено заметались. В голове то и дело звучало щелканье оружия. Он подумал: «Более мой, я стою здесь, среди вьюги, и пытаюсь вспомнить, какая картина висела в моей квартире — старой квартире, сказал он. Франни, по-видимому, переехала к Люси. Люси обычно подсмеивалась над этой картиной, говоря, что Джон Уэйн, должно быть, выслеживал этих индейцев…»
— Фредерик Ремингтон! — что есть мочи закричал он. — Она называется «Тропа войны»!
— Стью! — крикнул часовой. Темная фигура материализовалась из снега, подскальзываясь на бегу.
— Не могу поверить…
А затем фигура оказалась перед ними, и Стью увидел, что это Билли Джеринджер, причинивший им столько хлопот прошедшим летом.
— Стью! Том! Боже, И Кин с вами! А где Глен Бейтмен и Ларри? Где Ральф?
Стью медленно покачал головой:
— Не знаю. Мы очень замерзли, Билли, пойдем к теплу.
— Конечно, супермаркет совсем рядом. Я позову Норма Келлогга… Гарри Данбартона… Дика Эллиса… черт, я разбужу весь город! Вот это да! Глазам своим не верю!
— Билли…
Билли обернулся, и Стью, хромая, подошел к нему.
— Билл, у Франни должен был родиться ребенок…
Билли застыл. А затем прошептал:
— Черт, я совсем забыл об этом.
— Она родила?
— Джордж. Джордж Ричардсон обо всем расскажет тебе, Стью. Или Дэн Латроп. Это наш новый доктор, он появился здесь через четыре недели после вашего ухода, раньше он был специалистом по заболеваниям уха, горла, носа, но он очень хороший и…
Стью, притянув к себе Билли, что есть силы тряхнул его.
— Что случилось? — спросил Том. — Что-то с Франни?
— Скажи мне, Билли, — сказал Стью. — Прошу тебя.
— С Франни все хорошо, — ответил Билли. — Она выздоравливает.
— Так говорят?
— Нет, я видел ее. Мы с Тони Донахью приносили ей цветы из теплицы. Теплица — это проект Тони, у него там растут не только цветы. Единственная причина, по которой Франни еще в больнице, — это то, что у нее были, ну-как-это-там-называется, римские роды…
— Кесарево сечение?
— Да, потому что ребенок шел неправильно. Но ничего страшного. Мы навестили ее на третий день после родов, это было седьмого января, два дня назад. Мы принесли ей розы. Думали, что ее нужно немного подбодрить, потому что…
— Ребенок умер? — хмуро спросил Стью.
— Он не умер, — ответил Билли, а потом с большой неохотой добавил: — Пока.
Стью внезапно оказался где-то очень далеко. Он слышал смех… вой волков…
Билли, как бы очертя голову, выпалил скороговоркой:
— У него грипп. У него Мертвая Хватка. Это конец всем нам, так все говорят. Франни родила его четвертого января, мальчик, шесть фунтов одна унция. И сначала все было хорошо, я думаю, все в Свободной Зоне напились от радости. Дик Эллис сказал, что это было как День Победы, а затем наступило шестое, и ребенок… он заболел. Вот так. — Голос Билли стал хриплым. — Он заболел, вот какой новостью я встречаю вас, извини, Стью…
Стюарт протянул руку, нашел плечо Билли и подтянул его поближе.
— Сначала все говорили, что он может поправиться, возможно, это всего лишь обыкновенный грипп… или бронхит… или круп… но врачи сказали, что у новорожденных не бывает таких болезней. Они обладают чем-то вроде естественного иммунитета, потому что они такие маленькие. А оба они, и Джордж, и Дэн… они видели столько случаев супергриппа в прошлом году…
— Что вряд ли они ошибаются, — закончил за него Стью.
— Да, — прошептал Билли. — Ты правильно понял.
— Что за жизнь, — пробормотал Стью. Он отпустил Билла и заковылял по дороге.
— Стью, куда ты идешь?
— В больницу, — ответил Стью. — Я хочу увидеть мою женщину.
Глава 16
Франни лежала без сна при включенном ночнике. Он отбрасывал пятно яркого света на левую сторону чистой простыни, которой она была укрыта. В центре пятна света обложкой вверх лежал роман Агаты Кристи. Франни не спала, но дрема потихоньку окутывала ее. Это было то состояние, когда мысли проясняются и таинственно переходят в сон. Она собиралась похоронить своего отца. Было не важно, что произойдет после этого, но она собиралась вытащить себя из шокового состояния, чтобы сделать это. Акт любви. Когда дело будет сделано, она сможет отрезать себе кусок клубничного пирога. Он будет большим, залитым сиропом, и очень, очень горьким.
Полчаса назад приходила Марси, и Франни спросила ее: «Питер уже умер?». И даже когда Франни спрашивала, время как-то странно двоилось, и она не была уверена, спрашивает ли она о Питере-малыше или о Питере — дедушке малыша, ныне уже покойном.
— Ш-ш-ш, с ним все хорошо, — ответила Марси, но в ее глазах Франни увидела более правдивый ответ. Ребенок, которого она зачала с Джессом Райдером, умирал где-то за четырьмя стеклянными стенами. Возможно, ребенку Люси повезет больше; оба его родителя были иммунны. Теперь Зона отреклась от ее Питера и возложила свои надежды на тех женщин, которые зачали после первого июля прошлого года. Это было жестоко, но вполне понятно.
Мысли ее уплывали, кружась где-то на грани сна, устремляясь на территорию прошлого, в ее сердце. Она думала о гостиной своей матери, где застыло время. Она думала о глазах Стью, о том, как она впервые увидела своего ребенка, Питера Голдсмита-Редмена. Ей снилось, что Стью с ней, в ее палате.
— Франни?
Все шло не так, как следовало бы. Все надежды оказались ложными, такими же фальшивыми, как эти аудиоаниматронические животные в Диснейленде, всего лишь куча железок, фальшивое откровение, фальшивая беременность…
— Эй, Франни.
В своем сне она увидела, что Стью Редмен вернулся назад. Он стоял в дверях ее палаты, одетый в огромную меховую парку. Еще один обман. Но она увидела, что во сне у Стью отросла борода. Разве это не забавно? Она размышляла над тем, было ли это сном, когда увидела стоящего рядом с ним Тома Каллена. И… уж не Кин ли сидит у ног Стюарта? Она подняла руку и ущипнула себя за щеку так яростно, что из глаз брызнули слезы. Но ничего не изменилось.
— Стью? — прошептала она. — О Боже, неужели это Стью?
Лицо его загорело, лишь вокруг глаз оно было белым, наверное из-за солнцезащитных очков. Вряд ли такую деталь можно заметить во сне…
Она снова ущипнула себя.
— Это я, — входя в палату, произнес Стью. — Не щипай себя, дорогая. — Он так сильно хромал, что едва держался на ногах. — Франни, я дома.
— Стью! — закричала она. — Ты всамделишный? Если ты настоящий, то подойди сюда!
Он подошел и обнял ее.
Глава 17
Стью сидел на стуле рядом с кроватью Франни, когда вошли Джордж Ричардсон и Дэн Латроп. Франни тотчас схватила Стью за руку и крепко, почти до боли, сжала ее. Лицо ее сморщилось, и на секунду Стью увидел, как она будет выглядеть в старости; на мгновение она стала похожей на матушку Абигайль.
— Стью, — сказал Джордж, — я услышал о твоем возвращении. Это просто чудо. Не могу передать, как я рад видеть тебя. Мы все рады.
Джордж пожал ему руку, а затем представил Дэна Латропа.
— Мы слышали, что в Лас-Вегасе был взрыв. Вы действительно видели его? — спросил Дэн.
— Да.
— У нас здесь думают, что это был ядерный взрыв. Это правда?
— Да.
Джордж кивнул, а затем повернулся к Франни:
— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо. Я так рада, что он вернулся. А как малыш?
— Честно говоря, — сказал Латроп, — именно поэтому мы и здесь.
Франни кивнула:
— Умер?
Джордж, переглянувшись с Дэном, проговорил:
— Франни, я хочу, чтобы ты внимательно выслушала меня и попыталась правильно понять…
Подавляя зарождающуюся истерику, Франни сказала:
— Если он мертв, скажите сразу!
— Франни… — начал было Стью, пытаясь успокоить ее.
— Кажется, Питер выздоравливает, — тихо произнес Дэн Латроп.
В комнате воцарилась звенящая тишина. Франни с бледным, осунувшимся лицом в обрамлении темно-каштановых волос, разметавшихся по подушке, взглянула на Дэна так, будто он несет безумную чушь. Кто-то — то ли Лори Констебл, то ли Марси Спрюс — заглянул в палату и быстро исчез. Этот момент навсегда запечатлелся в памяти Стью.
— Что? — наконец прошептала Франни.
Джордж сказал:
— Но не следует слишком надеяться.
— Вы сказали… выздоравливает, — пробормотала Франни. Лицо ее застыло. До этого момента она не понимала, что почти смирилась со смертью ребенка.
Джордж произнес:
— И я, и Дэн наблюдали сотни случаев во время эпидемии, Франни… я не говорю «лечили», потому что не думаю, что кто-нибудь из нас, врачей, хоть на йоту изменил течение болезни. Это справедливое утверждение, Дэн?
— Да.
Морщинка «я-хочу», которую Стью впервые увидел у нее в Нью-Гэмпшире, снова появилась на лбу Франни.
— Ради Бога, не ходите вокруг да около, — пробормотала она.
— Я пытаюсь, но я должен быть осторожным, и я буду осторожным, — сказал Джордж. — Мы обсуждаем жизнь твоего сына, и я не позволю подгонять меня. Я хочу, чтобы ты поняла ход наших мыслей. Капитан Мертвая Хватка был видоизменяющимся антигенным вирусом, считаем мы. Каждый вид гриппа — старого гриппа — имеет различный антиген; вот почему, несмотря на вакцинацию, каждые два-три года возникала эпидемия. Разгуливал грипп типа А, так называемый гонконгский, вам делали от него прививку, а затем года через два приходил грипп типа В, и вы снова заболевали, пока не получали новую прививку.
— Но вы снова выздоравливали, — прервал его Дэн, — потому что ваш организм начинал вырабатывать собственные антитела. Ваш организм изменялся, чтобы бороться с гриппом. А в случае с Капитаном Мертвая Хватка вирус гриппа видоизменялся сам, как только ваш организм занимал оборонительную позицию. В этом он имеет больше сходства с вирусом СПИДа, чем с обычными разновидностями гриппа, к которым наш организм более-менее приспособился. И, как и в случае со СПИДом, он просто меняет свою форму, пока тело полностью не изматывается. Результат — неизбежная смерть.
— Тогда почему же мы не заболели? — спросил Стью.
— Мы не знаем, — ответил Джордж. — И вряд ли когда-нибудь узнаем. Единственное мы знаем наверняка: иммунно устойчивые к гриппу люди не болеют им, а если все же и заболевают в той или иной степени тяжести, то одерживают над вирусом верх раз и навсегда. Что снова возвращает нас к Питеру, не так ли, Дэн?
— Да. Отличительной особенностью Капитана Мертвая Хватка является то, что на первый взгляд люди почти выздоравливают, но никогда — полностью. И теперь этот ребенок, Питер, заболевает через сорок восемь часов после родов. У нас не было никаких сомнений, что это Капитан Мертвая Хватка — присутствовали все классические симптомы. Но темные пятна под челюстью, которые как я, так и Джордж ассоциировали с четвертой, последней, стадией супергриппа, не появились. С другой стороны, периоды ремиссии у Питера становились все продолжительнее и продолжительнее.
— Я не понимаю, — ошеломленно произнесла Франни. — Что…
— Каждый раз, когда вирус мутировал, организм Питера мутировал вместе с ним, — пояснил Джордж — До сих пор технически существует возможность нового рецидива, но пока все вспышки не достигли последней, критической, фазы. Кажется, Питер проверяет грипп на выносливость.
Наступила абсолютная тишина.
— Ты передала половину своего иммунитета своему ребенку, Франни, — сказал Дэн. — Он заразился, но, думаю, теперь у него появилась и способность побороть его. Теоретически мы предполагаем, что у близнецов миссис Уэнтворт тоже была такая возможность, но слишком многое было против них — и я до сих пор считаю, что они умерли не от супергриппа, а от сложного выздоровления после него. Это незначительное различие, но оно очень важно.
— А другие женщины, которые забеременели не от иммунных отцов? — спросил Стью.
— Мы считаем, что им придется наблюдать ту же болезненную борьбу своих чад, — ответил Джордж, — и некоторые из детей могут умереть — это чуть не произошло с Питером и вполне может произойти с другими. Но очень скоро мы достигнем такой точки, когда все дети в Свободной Зоне — во всем мире — будут от обоих иммунных родителей. Но не стоит судить заранее. А пока мы будем очень внимательно следить за Питером.
— И не мы одни будем следить за Питером, если это хоть как-то утешит тебя, — добавил Дэн. — В общем-то, Питер сейчас принадлежит всей Свободной Зоне.
Франни прошептала:
— Я только хочу, чтобы он жил, потому что он мой и я люблю его. — Она взглянула на Стью. — Он — моя связь с прежним миром. Он больше похож на Джесса, чем на меня, и я рада этому. Это кажется правильным. Ты понимаешь, любимый?
Стью кивнул, в голове у него мелькнула странная мысль — как бы ему хотелось посидеть с Хэпом, Нормом Брюеттом и Виком Пэлфри, выпить пивка, смотреть, как Вик сворачивает термоядерную козью ножку из самосада, и как же ему хотелось рассказать им обо всем! Они всегда называли его Молчаливым Стью; старина Стью даже «насрать» не скажет, как будто воды в рот набрал. Но сейчас он заговорил бы всех их до смерти. Он говорил бы весь день и всю ночь. Стью инстинктивно сжал руку Франни, чувствуя, как слезы подступают к горлу.
— Нам еще нужно сделать обход, — вставая, сказал Джордж, — но мы будем очень внимательно следить за Питером, Франни. Как только мы будем знать наверняка, то сразу же сообщим тебе.
— Когда я смогу ухаживать за ним? Если… Если он не?…
— Через неделю, — ответил Дэн.
— Но это так долго!
— Это будет долго для нас всех. У нас шестьдесят одна беременная женщина в Зоне, девять из них забеременели до супергриппа. Для них это будет особенно долго. Стью? Очень приятно было познакомиться. — Дэн протянул руку, и Стью пожал ее. Врач быстро вышел — человек, делающий необходимую работу и болеющий за нее всей душой.
Джордж, пожимая руку Стью, сказал:
— Самое позднее я увижу тебя завтра днем, а? Только скажи Лори, когда тебе будет удобнее всего.
— Зачем?
— Из-за ноги, — ответил Джордж. — Она ведь болит?
— Не очень.
— Стью! — садясь на кровати, окликнула его Франни. — А что с твоей ногой?
— Перелом, неправильно срослась, да еще и перенапряжение, — ответил за него Джордж. — Плохо. Но это поправимо.
— Ну…
— Никаких «ну»! Позволь им осмотреть тебя, Стюарт! — И снова эта «я хочу» — складочка.
— Позже, — ответил Стью.
Джордж встал.
— Скажешь Лори, хорошо?
— Скажет, — ответила за него Франни.
Стью улыбнулся:
— Скажу, раз начальник приказал.
— Как хорошо, что ты вернулся назад. — Тысячи вопросов готовы были слететь у Джорджа с языка. Но он только слегка покачал головой, а затем вышел, плотно закрывая за собой дверь.
— А ну-ка, пройдись, — попросила Франни. «Я хочу» — складочка все еще перерезала ее лоб.
— Ну, Франни…
— Давай, пройдись.
Он прошелся. Это напоминало походку матроса по кренящейся палубе. Когда Стью вернулся к ней, Франни плакала.
— Франни, милая, не надо.
— Буду, — ответила она, закрыв лицо ладонями.
Сев рядом с ней, он отнял руки от ее лица.
— Нет, нет, не плачь.
Она беззащитно посмотрела на него, слезы струились по ее щекам.
— Как много погибло людей… Гарольд, Ник, Сьюзен… а как Ларри? Где Глен и Ральф?
— Не знаю.
— Что же сказать Люси? Она будет здесь через час. Люси приходит каждый день. Она сама на четвертом месяце беременности. Стью, когда она спросит тебя…
— Они погибли там, — произнес Стью, больше говоря это себе, чем ей. — Я так думаю. Я чувствую это сердцем.
— Не говори так, — попросила Франни. — Только не при Люси. Это разобьет ее сердце.
— Я думаю, они были принесены в жертву. Бог всегда требует жертвы. Его руки в крови. Почему? Я не могу ответить. Я не очень-то умен. Возможно, мы сами принесены в жертву. Я знаю только то, что бомба взорвалась там, а не здесь, и мы на некоторое время спасены. На очень короткое время.
— Флегг погиб? Действительно?
— Не знаю. Думаю… мы должны противостоять ему. И со временем, когда кто-то найдет место, где выращивали вирусы, подобные Капитану Мертвая Хватка, засыпать это место землей и засеять семенами, а потом молиться. Молиться за всех нас.
Намного позже тем же вечером, незадолго до полуночи, Стью вез Франни по безмолвным больничным коридорам в кресле-каталке. Рядом с ними шла Лори Констебл. Франни проследила, чтобы Стью договорился о приеме у Джорджа.
— Судя по твоему виду, это тебя должны везти в кресле, Стью Редмен, — посочувствовала Лори.
— В данный момент я чувствую себя нормально, — возразил Стью.
Они подошли к большому окну, открывающему взгляду комнату в розово-голубых тонах. Только одна колыбель была занята, в первом ряду.