Мы подошли к бару «Буки», и я на пару секунд задумался, был ли район окрещен по названию бара или наоборот, пока не понял, что мне плевать, поскольку в любом случае заведение оказалось отвратным.

Я не большой любитель баров. Не скажу, чтобы я их ненавидел, мне просто приятнее выпить пару стаканов пива дома перед телевизором, чем в окружении незнакомых людей. Но если уж я иду в бар, он должен быть настоящим, а не серединкой на половинку, как «Буки». То ли бар, то ли деревенская столовка — не поймешь. Коврики, соль и перец, шумная ребятня и одуряющий запах чипсов.

Робинсонам все это казалось верхом совершенства. Алан поскакал к стойке и поприветствовал бармена по имени, чтобы показать, что он тут постоянный гость. Гость, тупой как гвоздь…

— Что будете пить? — спросил Алан, сунув руку в карман и пытаясь нашарить бумажник.

Наконец до него дошло, что кошелька при нем нет. Я увидел это и нахмурился. Мало того что мне не дали досмотреть фильм и потащили в бар с парой маразматиков — я еще должен платить за эту привилегию!

Ну-ну.

Я было решил притвориться, что тоже забыл дома бумажник, но Дебби видела, как я его взял, и, без сомнения, с удовольствием заложила бы меня на глазах у всей публики.

Дамы нашли уютный столик, я заказал напитки. Алан остался со мной у стойки, сообщил, что моя Дебби — настоящий розанчик, и, пока я ждал сдачу, представил двум членам «Ротари-клуба»[3], потягивавшим пиво. Я быстро кивнул им и устремился к столику, прежде чем они успели вовлечь меня в бессмысленную болтовню о ежегодной лотерее.

Я протянул Дебби водку с тоником, Алан поставил перед своей женой бокал с джином. Не успел я сесть, как обнаружил, что моя благоверная уже заглотнула все залпом и жаждет еще.

— Извините! — хихикнула она, обращаясь к Алану и компании. — Хорошо пошло! Знаете, такой день был тяжелый… Будь паинькой, — добавила она, протянув мне пустой бокал.

Я вылез из кресла и принес ей еще. После того как я вернулся, Алан битый час зудел об ассоциации местных жителей, бездымном топливе и владельце таксомоторной фирмы из дома номер шестнадцать, который припарковывает уйму машин прямо напротив их окон. Дебби тем временем благополучно насосалась и постреливала вокруг масляными глазками, ища приключений на свою задницу.

В одном надо отдать Алану должное: он упивался звуком собственного голоса, и меня это устраивало. Мне не приходилось вымучивать вопросы, нести вздор и обходить острые углы. Видите ли, будучи профессиональным преступником, вы должны быть очень осторожны, рассказывая о себе. Дело, конечно, не в том, чтобы вы не проболтались, что зарабатываете на жизнь ограблениями банков. Просто любая неточность в вашей легенде, даже самая ничтожная, может возбудить подозрения и привести вас к краху.

Особенно с соседями. Это самые любопытные создания во вселенной.

Мой знакомый налетчик Билли Арчер, самый осторожный человек на свете, мотает сейчас десятилетний срок, потому что как-то забылся и по-разному ответил двоим соседям на вопрос о своей работе. Кажется, ну что тут такого? Однако один сосед побеседовал с другим, а тот вскользь заметил третьему, обсудившему этот вопрос с братом, после чего брат проверил файлы и доложил своему сержанту. Начальник сержанта опознал Билли по фото… Теперь понимаете, как это делается?

И чем более замысловато вы лжете, тем легче попасться. Иногда даже разговор о самых простых вещах — адский труд, поскольку ты вынужден взвешивать каждое слово и запоминать свое вранье. Кому понравится так напрягаться?

К счастью, с Аланом в этом смысле не было проблем. Если не считать пары случайных вопросов ни о чем, он все время трепался сам, позволив мне расслабиться и помечтать о том, как я его пристрелю. Вот зануда! Сид тоже зануда, но Алан — зануда совсем другого типа. Сид достанет любого потому, что его интересуют только две вещи: рыбалка и «Стар Трек»[4], и говорит он только о них (или же переводит на них любой разговор). Типичная беседа с Сидом выглядит примерно так:

— Мою жену только что увезли в больницу, будут делать кесарево сечение.

— В будущем женщинам не придется делать кесарево в больницах. У них будут такие штуковины, как в «Стар Треке», которые действуют мгновенно. А лини вообще не знают подобных проблем, потому что мечут икру.

Алан, повторяю, зануда другого сорта. В отличие от Сида он думает, что знает все обо всем, или по крайней мере считает необходимым обо всем иметь свое мнение. Как правило, мнение категорическое. И в большинстве случаев не более разумное, чем мои башмаки. Сдается мне, лежа ночью в постели, он пытается решить, каково его отношение к исследованию Антарктиды и прочей ерунде.

— …потому что меня раздражает, когда говорят, будто стены из шлакобетона так же хороши, как и с теплоизоляцией. Но это смешно! Когда я в последний раз… — вещал он.

Я видел Алана насквозь. В школе это был толстый маленький очкарик с дорогим набором для уроков геометрии и без друзей. В пятнадцать — помощник мелкого служащего, в двадцать три ему доверили ключ от шкафа с канцелярскими принадлежностями, а еще через каких-нибудь двадцать лет — собственный рабочий стол. Вечера он, очевидно, убивал за марками, игрушечной железной дорогой или игрой в солдатики, чтобы не думать о тотальном отсутствии успеха у девушек. И тут появляется Бренда — вспомнил, как ее звали! — все еще пылящаяся на полке в свои тридцать три и отчаянно жаждущая пойти под венец. Она, естественно, соглашается на первое же предложение руки и сердца. Запрограммированная на домоводство, готовая к оплодотворению — стоит немного спрыснуть семенем, и домашняя хозяйка к вашим услугам. Двое детей, Джон и Джейн (это я не придумал, поскольку они постоянно трещали о своих чадах), закладная, страховка, мебель для внутреннего дворика — вот и все. Сиди сиднем на одном месте всю оставшуюся жизнь, ходи в магазины да перегораживай подъездную дорогу.

Не понимаю я таких людей. Некоторые из них, похоже, существуют только для того, чтобы существовать. Они ничего не делают, ни в чем не участвуют, ничего не переживают. Только потребляют драгоценную еду и воздух и производят следующее поколение бездельников, которые идут по их стопам.

Нам нужна еще одна война, причем большая, с русскими, или немцами, или американцами — не важно. Просто чтобы послать туда всех придурков, фраеров и Аланов мира, пускай артиллерия их малость помочит. А потом объявить перемирие. На дорогах станет меньше пробок, в супермаркетах — очередей, а в стране — Аланов с Брендами, которые тащат вас в бар во вторник вечером.

Быть может, это звучит жестоко, но такой уж я человек.

— …поскольку не у всех есть канализационные шланги для прочистки труб, я как председатель ассоциации жителей района абсолютно уверен, что мы должны сложиться и купить их. В конце концов, иногда местный совет целое утро не может прислать аварийку, — говорил Алан.

Я кивнул в знак согласия и подумал, что станется с этими шлангами, если Алан переедет в другой район.

— …что подводит меня к иному, не столь далекому, как может показаться, от предыдущего вопросу, который я хотел с вами обсудить, Крис и э-э-э… Дебби, — продолжал он. — Дело в том, что я являюсь не только председателем ассоциации жителей района, но также членом районного отряда по охране общественного порядка. — Почти вырубившаяся к этому времени Дебби хихикнула, собираясь отпустить глупую шуточку по поводу того, чего Алан является членом, однако не успела вовремя подобрать слова, и момент был упущен. — Таким образом, я официально предлагаю вам и вашей очаровательной жене присоединиться к нашей веселой компании.

Я немного подумал, прежде чем принять предложение.

Возможно, вступление профессионального преступника в отряд дружинников покажется вам поступком странным или даже лицемерным, но разве у меня была альтернатива? Отказаться? Послать его? Стать соседом, которому есть что скрывать? Если хочешь быть незамеченным такой организацией, у тебя есть только один выход — вступить в нее. Даже участвуя в обходах крайне редко, я все-таки буду вне подозрения, поскольку стану одним из них — из этой клики мелких недоумков.

— Отлично, замечательно! Вот увидите, вам понравятся остальные члены нашего отряда, они такие заводные! Сбор по четвергам, у меня, в половине восьмого вечера.

— Какая жалость! Боюсь, мы не сможем прийти в этот четверг. У моего брата юбилей. Прошу меня извинить.

Отчасти это правда: в четверг Гевин отпразднует пять лет, которые оттрубил за решеткой. Но помимо всего прочего, мое извинение было первым из широкого арсенала предлогов, благодаря которым я буду пропускать как минимум четверть дежурств.

— Да вы не волнуйтесь, я запишу вас и встретимся через неделю.

— Договорились! — ответил я ему и озабоченно глянул на часы. — Извините, не хочу показаться невежливым, но завтра рабочий день и мне рано вставать. Так что, если вы не против…

— Да ну тебя, Крис! — заныла Дебби. — Сейчас всего полдесятого, давай еще выпьем!

— Нет, Дебби, я думаю, нам пора. Мы не можем задерживать тут Алана и Бренду весь вечер, правда? Я уверен, Алан тоже рано встает, — сказал я, дернув ее за руку.

— А мне кажется, у Алана встает всю ночь напролет, — пьяненько хихикнула она.

Бренда была в таком шоке, что, казалось, она наконец откроет рот и вымолвит хоть слово. Я силком поднял Дебби на ноги, пожелал Робинсонам доброй ночи и увел свою благоверную, прежде чем она выдала еще какую-нибудь шуточку о члене нашего нового соседа.

Алан поначалу съежился, как фиалка, но потом первое смущение прошло — и могу поспорить, что, исполняя той ночью свой супружеский долг с Брендой, он думал о Дебби.

Пока мы шли к своему особняку, Дебби пребывала в приподнятом настроении и трепалась без умолку.

— Ты же знаешь, что творится в таких маленьких респектабельных районах, — щебетала она. — Сплошь круговая порука и оргии с обменом женами за закрытыми дверями. Ручаюсь, Алан с Брендой и в этом комитете состоят! Как думаешь: стоит нам присоединиться?

— К обмену женами? — задумчиво протянул я. — Интересно, что я получу взамен тебя. Наверное, капельку тишины и покоя, если повезет.

4. Братский долг перед Гевином

В тот четверг я поехал в Лондон навестить Хизер с детьми. Хизер — сильная женщина, я таких в жизни больше не встречал. Поначалу, когда Гевина посадили, у нее была истерика, но она быстро взяла себя в руки и с тех пор справлялась со всеми проблемами без жалоб, как солдат. С другой стороны, а что ей оставалось? Раз в несколько недель я появлялся, чтобы убедиться, что у нее все хорошо, денег хватает, а дети не бегают в лохмотьях.

Мне нравилась Хизер. Всегда нравилась. Она была полной противоположностью Дебби: практичная, надежная, преданная и смышленая. Брала она у меня ровно столько, сколько необходимо, и ненавидела себя за то, что вынуждена это делать. По идее, она не должна была нуждаться, но за последние годы Гевин спустил почти все, что заработал, а небольшую сумму, оставленную им на черный день, прикарманила полиция и бывшие дружки.

Райан Блэкмор был одним из таких дружков — гангстер с юга, которого мы имели неосторожность привлечь к паре дел. Он так и не простил Гевину, что тот не дал ему заслуженной доли. Заслуженной, по мнению Блэкмора, разумеется. Он вечно мутил воду, был типичным дилетантом и то и дело попадал впросак. Гевину, Сиду, мне и даже Винсу этот тип быстро надоел, так что мы его послали (пускай скажет спасибо, что просто послали!) за две недели до того, как наклюнулось очередное дельце в четыреста пятьдесят тысяч фунтов.

Блэкмор заявил, что его ограбили, и после того как Гевина посадили за налет в Фулхэме, решил отплатить ему добром за добро. Как-то раз вместе с сообщником он забрался в дом Гевина и дождался возвращения Хизер с детьми. Когда они вернулись, Блэкмор, держа мальчишек на мушке, сказал Хизер, что убьет их, если она не отдаст ему содержимое тайной кубышки Гевина.

Поймав этого отморозка, мы даже не стали тратить на него пулю. Просто загнали его в яму, скрутили крылышки, как цыпленку, а потом засыпали. К сожалению, денег назад мы так и не получили. Его сообщник Кен — которого Блэкмор знал только по имени — давно уже слинял вместе с бабками, оставив подельника без гроша, так что тому осталось лишь обмочиться от ужаса, когда на него упала первая лопата земли.

С тех пор Хизер хранила вместо кубышки заряженный пистолет. Пускай еще кто-нибудь сунется!

Блэкмор был самым явным, но отнюдь не единственным грабителем Гевина. Как только мой брат сошел со сцены и потерял возможность защищать свои вложения, его тут же кинули. Деловые соглашения расторгались, капиталы переводились в другие компании; Гевин любил запускать пальцы в разные пироги, но понемножку, один за другим, все они растаяли, и в конце концов у него остались лишь дом в Эпсоне, имущество в Греции и неугасающая ненависть. Чтобы свести концы с концами, Хизер продала дом и переселилась в Бромли, но греческую виллу она сохранила. Вернее, я ее выкупил, оставив Хизер номинальной владелицей. Я подумал, что всем нам время от времени пригодится место, где можно схорониться, так зачем же упускать такой лакомый кусочек?

С другими вложениями Гевина ни я, ни Хизер, ни он сам практически ничего не могли поделать, поскольку они не были декларированы, а стало быть, как бы не существовали. К тому же я не собирался рисковать своей башкой, требуя бабки у какого-нибудь козла, которому мой брат сдуру отдал их под честное слово. Все они были уважаемые, приличные люди. А я кто? Простой налетчик.

Я мог лишь присматривать за тем, чтобы Хизер с детьми ни в чем не нуждались. Да от меня больше и не требовалось. Когда Гевин выйдет, он сам займется своими делами.

Я вырулил на подъездную дорожку и помахал Бобби и Барри, яростно стучавшим в окно наверху в надежде привлечь мое внимание.

— Дядя Крис приехал! — услышал я их вопли. — Мама, дядя Крис приехал!

Не успел я позвонить в дверь, как Хизер распахнула ее и улыбнулась.

— Привет, Крис, — сказала она серьезным, как обычно, почти мрачным голосом. — Пришлось поскучать в пробках?

— Нет, я выехал рано, так что все в порядке.

Я прошел за ней в дом, но не успел подняться на пару ступенек, как на моих ногах повисли оба племянника.

— Ножной автобус! — орали они, обхватив каждый по моей конечности и не без усилий добравшись таким образом до кухни.

Это было их любимое приветствие, ритуал, который они придумали, когда им было года по два. Однако теперь, через пять лет, на каждой ноге у меня висело по двадцать килограммов с лишним, что, прямо скажем, довольно утомительно. Оказавшись на кухне, я бросил в угол подарки, и пацаны рванули к ним, освободив меня из плена.

— Кофе? — спросила Хизер.

— Да, пожалуйста.

Мы посидели и поболтали немного, пока Бобби с Барри не надоело слушать взрослые разговоры и они не начали вставлять дурацкие реплики про мистера Блобби[5]. Не поймите меня превратно! Мне нравятся племянники, просто я очень быстро от них устаю. Вообще-то они славные ребята, не хуже других, но у меня не развиты отцовские чувства. Несколько лет назад мы с Дебби обсуждали, не обзавестись ли нам ребенком — чтобы было чем заняться, — однако решили, что не стоит. Мне было вполне достаточно общения с детьми Гевина, а Дебби сама еще не успела повзрослеть. Мы пришли к выводу, что растить детей — тяжелый труд, причем совершенно неблагодарный.

Бобби и Барри трещали за ужином, не умолкая, пока Хизер не сказала, что им пора спать — и чтобы никаких споров (они, естественно, тут же яростно заспорили)! Мы отвели детей наверх в кровати, почистили им зубы, надели на них пижамы, подоткнули одеяла, прочитали сказку, поцеловали на ночь, снова велели немедленно отправляться в спальню, когда через пять минут они спустились к нам, и, наконец, в доме воцарилась тишина.

Хизер налила нам обоим выпить. Мы устроились в гостиной.

— Извини, — сказала она. — Когда ты приходишь, они так радуются, что начинают ходить на голове.

— Не переживай. Дети все такие. Мелкие пакостники!

— Как вы устроились в новом доме?

— Хорошо. — Я рассказал ей о визите Алана и Бренды. — У меня ужасное предчувствие, что они не оставят нас в покое.

— По-твоему, это плохо? — спросила она.

— Да. Ты их не видела.

— Верно. Зато я вижу тебя, — сказала она с презрением.

— Что это значит?

— Это значит, Крис, что проблема не в них, а в тебе. По-моему, они молодцы, что пришли, познакомились с вами, сводили вас в бар и представили своим друзьям. Господь свидетель, в нашем мире осталось так мало добрососедских чувств и отношений, особенно в наших краях! Порядочность и вежливость в людях надо ценить, а не насмехаться над ними.

— Но, Хизер, ты же не знаешь…

— Знаю, Крис! Знаю. Я прожила в этом проклятом городе больше пяти лет, и до сих пор соседи еле кивают мне при встрече на улице. Я завидую тебе, понимаешь? Мне хотелось бы жить в таком месте, где можно общаться с людьми и не бояться, когда мои дети играют в саду!

— Я не назвал бы Алана с Брендой приятной компанией.

— Ты тоже не очень приятная компания! Замкнулся в своем собственном мирке, почти ни с кем словом не перемолвишься (не говоря уже о порядочных людях), насмехаешься над теми, кто честно зарабатывает себе на жизнь, и мечтаешь только об очередном поганом дельце. Ты жалкая личность, Крис. Я, например, сочувствую не тебе, а твоим соседям.

Я отхлебнул из бокала и снова постарался объяснить ей, какие Алан с Брендой зануды, но до нее не доходило.

— Если они не грабят банки, Крис, это не значит, что они плохие люди. Они нормальные, вот и все. Обычные люди, в стране таких большинство. Присмотрись к ним, будь с ними полюбезнее, и не исключено, что в конце концов они тебе даже понравятся.

Ох уж эта Хизер! Вечная альтруистка, которая видит в людях только лучшее и постоянно восстает против моего цинизма. Она отмыла объекты моего презрения под душем доброжелательности и сожгла мои аргументы в пламени искреннего негодования. Наконец я вывесил белый флаг и — только для того, чтобы восстановить мир! — согласился с ее точкой зрения. Это была единственная черта в Хизер, которая меня раздражала.

Хотя… Возможно, в ее словах есть доля правды и меня не мешало немного просветить. Может быть. Однако цинизм, подозрительность и неверие позволили мне прожить на свободе куда дольше других, так что меняться я не собирался.

— Знаешь, ты во многом очень похож на Гевина. Но в этом смысле вы разные. Он при всех своих недостатках всегда находил время для других людей, кем бы они ни были. Гевин понимал, что жизнь гораздо шире, чем грабежи, и занимался ими только ради денег. — Она нагнулась, наполнила мой бокал, потом свой. — Иногда я думаю, Крис: зачем ты это делаешь?

— Ради денег, — ответил я ей.

— Правда? И это все?

— Да. А что еще?

— Не знаю. Может, ты не в силах придумать себе другое занятие? А может, ты до сих пор пытаешься произвести впечатление на Гевина… Или тебе попросту нравится грабить банки. Но в любом случае твое ремесло не дает тебе вести нормальную жизнь и общаться с людьми.

— Вздор! — сказал я. — Будь я страховым агентом, получающим пять фунтов в час, я все равно счел бы своих соседей парочкой зануд.

— Не буду спорить. Но тогда ты смог бы поделиться своим мнением не только со мной, а с широким кругом друзей. У тебя нет друзей, Крис, и то, как ты живешь, это не жизнь.

— Нет жизнь! Причем покруче, чем у других. Я такое повидал, что им и не снилось! Думаешь, многие могут похвастаться таким опытом, как у меня?

— Немногие, должно быть, — согласилась Хизер. — Но кому это нужно?

— Большинству, — заверил я ее.

— Сомневаюсь. Я уверена, что многие мечтают о подобных вещах, но это лишь фантазия, не больше, такая же, как убийство начальника или близость с проституткой. Такие фантазии мало кто воплощает в жизнь. Но я не о том. Ты сам прекрасно проиллюстрировал то, что я хотела сказать.

— А именно?

— Свою неспособность видеть дальше пистолетного ствола. Позволь мне в свою очередь спросить: что есть у Алана с Брендой, чего нет у тебя? И я тебе отвечу. Счастливый брак, дети, дружеские отношения с соседями, жизнерадостное мироощущение…

— Я уже позеленел от зависти! — усмехнулся я.

— Кстати, тебе бы это не помешало, Крис. Банально звучит, я понимаю, но кто из вас богаче? Алан или ты?

Что за ерунда! Этот перл премудрости я слышал бессчетное количество раз, но до меня все равно не доходит. Как может толстый безмозглый зануда с блеклой женой, двумя уродливыми детьми, колоссальной закладной и утомительной скучной работой быть богаче меня? Даже если мы не говорим о деньгах. Даже если мы говорим… о женщинах, например. У меня их было раз в десять больше, причем куда более красивых и искусных в постели, чем у Алана.

Что касается карьеры — возможно, ограбление банков не считается в обществе престижным занятием, и все равно это в тысячу раз интереснее работы, которой занимается герой Хизер, просиживая в конторе штаны, заполняя канцелярские бланки или копируя на ксероксе свой зад!

— Нечего сказать в свое оправдание? — спросила Хизер.

Я промолчал. Несмотря на уверенность в собственной правоте, я не хотел спорить с Хизер. Это бессмысленно, особенно когда она в таком настроении. Так мы всю ночь проспорим, а зачем? Лучше просто кивнуть и сказать, что ты согласен. Хорошие мальчики именно так и поступают, верно? Вот она, проблема женщин с детьми: они так привыкают спорить о всякой ерунде с маленькими всезнайками, что теряют способность трезво мыслить.

Будь мне года на четыре поменьше, она бы просто заявила: «Потому что я так сказала!», надрала бы мне уши и отослала в спальню.

— Крис! Я не хочу тебя пилить, просто беспокоюсь о тебе, вот и все. Не хочу, чтобы ты кончил, как Гевин, или еще хуже. Иногда мне кажется — дай ты жизни хоть малейший шанс, может, ты не стал бы так сильно рисковать?

Я глубоко вздохнул, делая вид, что понял, и ответил:

— Знаю, Хизер, знаю. Но ты зря беспокоишься обо мне, честное слово. Думай лучше о себе. А о себе я сам позабочусь.

— Я как раз и думаю о себе! Быть может, я эгоистка, но ты — единственный, с кем я более или менее регулярно общаюсь, если не считать визитов в тюрьму, к врачу и в супермаркет. С тех пор как Гевина посадили, ты для меня — свет в окошке. Я не представляю, что буду делать, если с тобой тоже что-нибудь случится.

— Я уверен, ты справишься, — бодро заявил я.

— Справишься! Справишься! Я только этим и занимаюсь последние пять лет. Но знаешь, иногда хочется большего!

На мгновение мне показалось, что сейчас она сломается и заплачет. Однако Хизер просто сидела, уставившись в пустоту — глядя на ту жизнь, которую, как ей казалось, она заслуживала. Я никогда не видел ее такой. Она всю жизнь была сильной и выносливой. Ничего не скажешь, неожиданный поворот. Мы спорили о том, какой я социально неадекватный тип, и вдруг все перевернулось с ног на голову, превратившись… в крик о помощи, что ли? Мне хотелось подбодрить ее и утешить, сказать какие-то ласковые слова, но я не осмелился, боясь, что разговор снова перейдет на мою недостойную персону.

С женщинами никогда ничего не поймешь.

— Я просто… Мне так тяжело — ты даже не можешь себе представить! — вздохнула Хизер.

— Могу. Я знаю, каково тебе сейчас.

— Нет, не знаешь! Откуда тебе знать? Покуда ты там играешь в свои кровавые игры, женщинам вроде меня остается только собирать осколки.

Я же вам говорил!

— Гевин сидит вот уже пять лет — и все говорят: «Бедняга Гевин, пять лет за решеткой, вдали от жены! Как он это выносит?» Как он это выносит… А я? Как я это выношу? Я отбываю такой же срок, пятнадцать лет без мужа, — а ведь я не сделала ничего плохого! Это нечестно, черт побери!

Она заплакала. Я протянул руку и тронул ее за локоть.

— Перестань, Хизер, ну же! Выше голову!

Не успел я договорить, как сам понял, насколько это бессмысленно.

— Выше голову, выше голову! Мне нужен мой муж, здесь и сейчас! Я одинока… Мне трудно быть одной, и с годами все труднее.

— Почему бы тебе не съездить с детишками в Грецию на несколько месяцев? Я оплачу билеты и дам тебе денег на расходы, сколько понадобится.

— Потому что я не хочу в Грецию! Я хочу, чтобы мой муж спал со мной по ночам. — Она закрыла лицо ладонями и склонила голову. — Мне нужен мужчина в постели, а муж не может быть со мной, зато ты рядом… Крис, пожалуйста, не сердись на меня и не суди слишком строго. Просто трахни меня, ладно?

Как это говорится? Я чуть не выпал в осадок. Я не знал, что сказать. Раньше я никогда не думал о Хизер в этом плане. Она всегда была для меня девушкой Гевина, а потому совершенно недоступной, недостижимой и почти священной. Когда Гевина забрали, я дал себе обещание присматривать за Хизер и заботиться о ней. Я убил бы любого, если бы узнал, что она изменяет Гевину за его спиной, и был бы прав. Но сейчас… Сейчас…

— Прошу тебя, Крис! Мне это нужно гораздо больше, чем твои деньги.

Она придвинулась ко мне и начала расстегивать блузку. Я снял очки и сбросил туфли.

Понимаю, вам это покажется подлостью. Она ведь жена моего брата… Но у меня не было выбора. Если ей действительно так сильно это нужно, лучше уж я, чем кто-то другой.

5. Пятнадцать лет невезухи

Знаете, порой разница между смертью и славой зависит от единственного решения, случайного совпадения или же пары секунд. Как же повезло человеку, который опоздал на следующий рейс, забыв перевести вперед часы после приземления в другой временной зоне, и вдруг с ужасом услышал, что самолет грохнулся на землю в двадцати милях от аэропорта! И как не повезло пассажирке в кресле 37В, купившей билет буквально в последнюю минуту!

Такова жизнь. Быть может, она не всегда столь очевидна или фатальна для большинства из нас, но если учесть, что людей на Земле пять миллиардов и у каждого из них своя судьба, неудивительно, что почти все мы в какое-то мгновение ощущаем себя марионетками в руках безумного межгалактического шутника.

Арест моего брата тоже был такой случайностью.

«Что поделаешь, бывает». Так говорили люди, как будто это может утешить. «Не повезло». И они правы, бывает. Я уверен, Гевин клял себя за глупость на чем свет стоит, когда его засадили в тюрягу на пятнадцать лет.

Знаете, иногда не имеет значения, насколько вы осторожны и хороший ли вы профессионал. Если звезды не за вас — они, как правило, против вас.

— Не строй из себя героя! — гаркнул Винс, саданув совершенно не героического на вид управляющего по лицу рукояткой пистолета. — Даже не пытайся, мать твою!

Бедняга всего лишь сказал ему: «Возьмите, пожалуйста, деньги, только, прошу вас, не трогайте людей!»

И за это получил по мозгам. Хотя с Винсом всегда так. С ним вообще опасно разговаривать. Видите ли, он так устроен, что любые слова воспринимает как приказ или оскорбление. Поэтому для него просьба: «Пожалуйста, не трогайте меня!» звучит как: «Не смей меня трогать!» либо: «Ты что вытворяешь, придурок недоделанный?»

Мне нечего было сказать, да и незачем. У каждого свой способ ограбления банка, точно так же, как все мы по-своему причесываемся и снимаем шкурку с банана. Это был способ Винса. Если подумать, он и бананы чистит точно так же.

— Эй, ты! — крикнул Винс молодому парню, который зачарованно уставился на свое начальство, ощупывающее разбитые зубы одной рукой, а другой пытающееся удержать на месте нос. (Трудно сказать, что́ он при этом думал. Судя по его лицу, нечто вроде: «Ха-ха!») — Ты что застыл как вкопанный? Кто тебе разрешил? Суй бабки в сумку, сволочь! Не то сейчас тоже получишь в рыло!

Когда Гевин появился сзади вместе с помощником управляющего и еще одной сумкой, кассир, на которого наорал Винс, благополучно закончил свое дело. Гевин всегда внушал мне: лучше гнать к сейфу помощника управляющего, чем самого менеджера. Его теория основывалась на том, что помощник вряд ли знает о секретных системах безопасности, всяческих ловушках и о том, как тянуть время, поскольку банки посылают на подобные курсы именно управляющих. А кроме того, заместитель, занимающий более низкое положение, как правило, не станет геройствовать, так как меньше предан банку и не захочет рисковать своей жизнью и жизнью коллег ради каких-то паршивых денег. Я лично с этим не согласен. Помощники, по моему убеждению, как раз склонны изображать из себя героев, ибо они моложе, неопытнее и горят желанием быть замеченными управляющими региональных отделений, чтобы поскорее сделать карьеру. Кроме того, они менее ответственны за безопасность служащих банка, и среди них куда больше поклонников Брюса Уиллиса, чем среди их боссов. Вы только посмотрите, какие машины они, как правило, покупают! Винс, в свою очередь, считает, что мы оба ошибаемся, и смачный удар в челюсть рукояткой пистолета быстро сгладит разницу между менеджером и его заместителем.

Знаете, иногда я думаю, что он прав.

— Ты взял кредитные карточки? — спросил Гевин у Винса.

— В сумке, — ответил тот.

— А книгу?

— Какую книгу?

— Ту самую вшивую книгу, мать твою!

Определение «вшивую» не пробудило у Винса никаких ассоциаций, так что он переспросил еще раз:

— Какую вшивую книгу?

— Боже правый, сколько раз мне повторять? Мы же вчера вечером все это перетерли!

Гевин огляделся вокруг и увидел, что парень, выгребавший выручку из кассы, закончил свое дело и стоит по стойке «смирно», глядя на них обоих с восхищением и рабской покорностью.

— Скажи ему! — велел Гевин. — Скажи ему, какую книгу я имею в виду.

— Книгу учета кредитных карточек, — услужливо ответил кассир, вытянувшись в струнку.

Книга учета кредиток. Ее, как объяснил нам вечером Гевин, надо обязательно взять с собой, если мы хотим снять с карточек наличность. В ней содержался список всех кредитных карт, которыми оперировал банк. Взять книгу означало, по выражению Сида, запустить в работу воробушка, и давало нам час или два до тех пор, пока банк отследит и отменит украденные карточки. Этого времени вполне хватало, чтобы наши сообщники сняли наличность — достаточно приличную сумму, не сравнимую, однако, с той, что Дебби могла потратить за один день.

— Ну конечно, книгу учета кредитных карточек! А ты думал, мать твою так-перетак, я имею в виду «Книгу рекордов Гиннесса»? — Гевин схватил книгу, протянутую ему кассиром. — Бог ты мой, да он настоящий профи — не чета тебе, козел безмозглый! Смотри у меня! В следующий раз возьму его на дело, а тебя пошлю куда подальше!

Винс уже было открыл рот, чтобы выдать свое коронное: «А пошел ты!» или «Сам козел!», как вдруг кассир взмолился, обращаясь к Гевину:

— Возьмите меня с собой!

На мгновение все умолки. Мы уставились на этого типа, силясь понять, что он сказал. И не только мы (то есть я, Гевин и Винс). На него уставились все — его коллеги, клиенты банка и особенно босс.

— Пожалуйста, возьмите меня с собой! — повторил он. — Я могу быть вам полезен.

Вообще-то мы сами напросились.

Он был наивным молокососом — если память меня не обманывает, из той породы, что вечно умудряются ляпнуть что-нибудь не к месту. Как многие юнцы, он совершенно потерял голову и запутался в жизни. Ему, должно быть, казалось, что мы какая-то знаменитая банда, с чьей помощью он сорвется из этого города и начнет новую светлую жизнь (по крайней мере такую, где с ним хоть иногда захотят потрахаться). Во многом он был похож на меня в молодости, хотя я молю Бога, чтобы, даже если я доживу до ста пятидесяти лет, мне никогда не пришлось ссучиться до такой степени!

— Прости, Клайв, — сказал наконец Гевин, прочитав имя стажера на нагрудной планке. — Может, как-нибудь в другой раз.

— Ладно, пошли! — крикнул я, прервав эту трогательную сцену. — Три минуты! Давайте скорее!

Я оглянулся в дверях и радостно хмыкнул, увидев, как Клайв уставился на оскал своего босса.

«Да, дружок, плакала твоя карьера!» — подумал я, когда мы запрыгнули в «астру» и помчались вперед.

Считая в гараже выручку, мы ржали как ненормальные, однако Гевин не хотел слышать о Клайве ни единого плохого слова.

— Юный Клайв одной с нами закваски. Настоящий маленький разбойник, наглый, хитрый и смелый. Он достоин нашего уважения и восхищения за то, что пытался ухватить фортуну за хвост.

— Да он просто идиот, — сказал Винс. — Вот сучонок! Подумать только, какой сучонок!

— Мы выпьем за него сегодня по стаканчику, — заявил нам Гевин. — По-моему, он отличный парень!

— По-моему, тоже, — согласился с ним Сид. — Идиот, конечно, но при этом отличный идиот!

— Да бросьте вы… — начал было я, но Гевин быстро меня прервал:

— А ты вообще не вякай! Вспомни себя в его годы. Ты не мог дождаться, когда станешь полноправным членом команды, но мы же над тобой не смеялись, правда?

Я задумался, потом ответил:

— Еще как смеялись! Все время.

— Ничего подобного! Во всяком случае, не все время. Но главное, что ты оказался своим в доску. Сегодня ты хороший маленький разбойник, — сказал он чересчур покровительственным, на мой взгляд, тоном. — И все-таки не примазывайся слишком рано к победителям и не издевайся над малышом Клайвом. Надеюсь, он сумеет выбиться в люди. Я лично желаю ему удачи и буду счастлив поработать с ним в будущем.

Чушь собачья! Гевин — один из самых привередливых на свете людей в выборе подельников, он просто трепался, чтобы настоять на своем, и у него, честно говоря, это получилось. В одном он был прав, и я признался самому себе, что внешне между мной и юным Клайвом действительно небольшая разница. Только у меня был старший брат, который занимался тем, что мне нравилось, а у Клайва — нет.

Хотя, с другой стороны, возможно, я выбрал карьеру грабителя банков именно из-за брата. В этом смысле Гевин, безусловно, на меня повлиял. Что бы я делал без него? Стал бы я налетчиком? А может, работал бы в банке, моля Бога, чтобы какая-нибудь банда ворвалась в зал и забрала меня с собой?

Мне даже думать об этом не хочется.

После этого я еще сильнее зауважал брата и пожелал ему удачи в любой карьере, которую он изберет. Поскольку отныне ему явно придется сменить род деятельности.

Гевин закончил дележку наличности, после чего каждый из нас положил в карман почти по четырнадцать тысяч фунтов. Еще несколько тысяч будут получены по кредитным карточкам. Гевин сунул их обратно в одну из сумок вместе со своей долей и четырьмя пушками.

— Позвони О\'Райли, скажи, что я буду у него с кредитками где-то после трех.

Гордон О\'Райли — мошенник, наркоторговец и барыга, а также наш сообщник, которому мы сплавляли карточки. Кстати, выгодное дельце для него. У Гордона было столько должников — мелких воришек, громил и подонков всех мастей, — что получить по кредиткам наличность не составляло для него никакого труда.

Нужна доза?

Нет денег?

Нет проблем. Возьми эту карточку, зайди в «Диксон», принеси мне видеокамеру, и мы обменяем ее на марафет.

К вечеру большинство главных торговых центров и именитых магазинов будут очень настороженно относиться к кредиткам — но это не страшно, поскольку есть множество мест, куда технический прогресс еще не добрался. Сотни, даже тысячи независимых торговцев до сих пор верят бумаге, ручке и простой честности. О\'Райли знал их всех наперечет и огребал там наличность одной левой.

— Выпьешь чашку чаю на посошок? — спросил Сид.

— Нет, я лучше поеду. Сами знаете, какие в пятницу пробки по дороге в Лондон и обратно, — ответил Гевин. — Ладно, ребята, увидимся позже, в семь часов у Бенни. Идет? До встречи.

— До встречи, — пробормотал я, подняв глаза от моей доли наличных и мельком увидев Гевина в последний раз по эту сторону тюремных решеток.

Когда «скорая» везла Гевина в больницу, он был уже в наручниках. Он попытался сесть, но почувствовал адскую боль в спине; хотел повернуть голову — но ему помешал бандаж, наложенный на шею. Перед ним появилось чье-то лицо и объявило, что он попал в аварию и его везут в больницу.

Откуда-то слева, вне зоны видимости, прозвучал другой голос:

— А кроме того, вы арестованы.

Услышав это, Гевин снова потерял сознание.

По-моему, я уже говорил, что порой величайшие катастрофы в вашей жизни зависят от одного-единственного решения — а если точнее, от целой совокупности незначительных решений, каждое из которых может привести вас к разному финалу. Арест Гевина стал для меня именно такой катастрофой. Я постоянно спрашиваю себя, что было бы, если бы он остался и выпил предложенную Сидом чашку чая, или поехал бы по шоссе А5183 вместо И5378, или ушел на пять минут раньше, или остановился заправиться минут через десять… Прими Гевин любое из этих решений — и он был бы сейчас на свободе. От этой мысли недолго и спятить.

Но на самом деле ни одно из тех решений не было истинной причиной ареста Гевина, ни одно из них нельзя назвать главным виновником его падения. Да и разве может быть иначе? Неужели разница между свободой и пятнадцатилетним заключением действительно зависит от чашки чая? Не может быть! Не исключено, что одно из принятых решений позволило бы Гевину избежать столь печальной судьбы, но чай тут совсем ни при чем.

Решение, которое привело к аресту Гевина, принял даже не он сам, а Уильям Пол Вудмен. Это он решил выпить пять пинт пива за обедом. Это он решил сесть за руль машины, принадлежащей его компании. И это он ехал на скорости шестьдесят миль в час там, где ее полагалось снизить до сорока.

Мой брат даже не заметил, как произошла авария. Он отъехал от заправки — и очнулся уже в машине «скорой помощи». Авария лишила его сознания и оставила на милость представителей трех чрезвычайных служб, которые примчались на место трагедии.

— Похоже, это пистолет, — сказал пожарник санитару после того, как разрезал крышу машины.

— Думаю, вы правы, — ответил пожарнику санитар. — Посмотрите, вам будет интересно! — крикнул он затем полицейскому, который проверял дыхание покойника на наличие алкоголя.

Если говорить точнее, он еще не был покойником. Вы не поверите, однако Уильям Пол Вудмен не получил в результате аварии ни единой царапины. Но все равно он покойник. В момент своей мучительной преждевременной смерти этот пьяный маньяк вспомнит, как принял решение выпить еще пару пинт пива, а потом сесть за руль и рвануть с ветерком по шоссе!

Мы с Винсом об этом позаботимся.

Когда он сидел на скамье подсудимых и слушал свой приговор: восемнадцать месяцев лишения прав и штраф в количестве семисот пятидесяти фунтов, — мировой судья заметил, что ему очень повезло, поскольку человек, которого он сбил, оказался гораздо более опасным преступником, чем он сам, и поэтому присяжные были к нему снисходительны.

Сказав судье: «Спасибо, ваша честь», и откинув со лба завиток, Уильям Пол Вудмен вышел из зала суда. У него даже хватило наглости состроить из себя героя в беседе с репортерами на ступеньках здания. Послушать его, так он был чем-то вроде борца с преступниками, который садился за баранку под мухой и время от времени въезжал на асфальт, сбивая стоящих в очереди на автобус карманников.

Гевин, в свою очередь, не дождался от суда снисхождения. Наоборот, он получил на полную катушку, поскольку, несмотря на неоднократные требования, так и не выдал ни меня, ни Винса, ни Сида. Нас, конечно, допросили, как сообщников, но у законников не было против нас ни малейших улик, так что мы спокойно разошлись по домам.

Знаете, я просто поверить не могу, что полиция не обеспечила Вудмену охрану! Очевидно, они решили, что ему это без надобности. Он не был свидетелем обвинения, так что ему вроде ничего не грозило. Хотя, с другой стороны, мой цинизм подсказывает, что причина в другом. Вудмен больше не был нужен старой доброй Англии и ее правоохранительной системе. Они и без него могли вынести Гевину приговор — так зачем утруждаться и тратить ценные ресурсы на охрану какого-то болвана, который с таким же успехом мог врезаться в стайку детей или монашек, идущих по тротуару?

Мы с Винсом все-таки выждали месяца три-четыре после суда — так, на всякий пожарный. А потом, в один ноябрьский вечер, постучали к нему в дверь.

Вудмен открыл дверь в тапочках и халате и, не успев моргнуть, получил от меня между глаз рукояткой пистолета. Конечно, я мог спустить курок и прикончить его, однако мне не хотелось, чтобы этот пьяный козел сдох, так и не осознав, что его убивают.

Он грузно грянулся оземь и тут же сделал то, что обычно делают люди при виде нацеленной на них пушки: поднял руки, защищая себя. Смешно, конечно, однако это инстинкт, а с ним не поспоришь. Порой я невольно думаю, что лет этак через три миллиона в результате эволюции где-нибудь родится ребенок с пуленепробиваемыми руками.

Что есть жизнь? Глоток воздуха, не больше.

— Нет, нет, ради Бога, не надо! Подождите, не стреляйте! — Я с большим удовольствием наблюдал за тем, как он извивается в ужасе в последние мгновения своей жизни, глядя на дуло пистолета, направленное ему в живот. — Нет! Боже мой, нет!

— Умри, сволочь! — крикнул я ему в ответ.

— Нет, остановитесь! Не надо!!!

Тут я действительно остановился и посмотрел туда, откуда раздался крик. В конце прихожей, возле кухни, стояли жена Вудмена и двое маленьких детей. Кричала, очевидно, старшая дочь, девчушка лет десяти. Ее мать издавала нечленораздельные вопли, прижимая к себе детей и пытаясь заслонить их собой, а младший братишка дрожал за ее спиной от страха.

— Не трогайте папу! Прошу вас, не трогайте моего папочку!

— Заткнись! — рявкнул я, немного приподняв ствол, чтобы припугнуть их, но малышка все молила меня и рвалась из материнских рук.

Я вдруг понял, что не могу в него пальнуть. Я был не в силах отнять у него жизнь. По крайней мере сейчас, на глазах у его детей. Что бы этот подонок ни сделал мне, малыши ни в чем не виноваты. И я не хотел, чтобы сегодняшний кошмар преследовал их до конца жизни.

Я помедлил еще пару секунд, просто чтобы запугать Вудмена до полусмерти, и уже было собрался уйти, как вдруг он сказал фразу, которая снова заставила меня передумать.

— Пожалуйста, не стреляйте, не убивайте меня! — сказал он. — Не трогайте меня, заклинаю!

Меня это взбесило. В прихожей стоял человек, размахивающий оружием под носом у его жены и детей. Тем не менее этот подонок молил о собственной жизни! Если мне когда-нибудь доведется оказаться в подобной ситуации, очень надеюсь, что у меня хватит мужества попросить не трогать моих детей. Когда Винс во время последнего ограбления, которое мы совершили вместе с Гевином, припечатал управляющего в банке за то, что тот взмолился: «Прошу вас, не трогайте людей!», я его по крайней мере хоть немного зауважал. Я имею в виду управляющего, а не Винса.

Что касается Уильяма Пола Вудмена, я думал, что ниже пасть в моих глазах он уже не может. Но я ошибся. Он словно сказал мне: «Пожалуйста, не трогай меня. Убей моих детей, только не трогай меня!»

Я молниеносно опустил ствол и дважды выстрелил, не дав никому из них возможности объяснить мне, почему я не должен убивать их папочку. Единственная уступка моей совести и их ужасу, на которую я пошел, заключалась в том, что пальнул я не в живот, а в обе коленки.

Вудмен взвизгнул, словно гигантский младенец, и почти тут же отключился, равно как и его жена. Я остался один на один с его детьми. Мы молча уставились друг на друга. Это была самая длинная секунда в моей жизни.

— Все нормально, у него только ноги прострелены, — сказал я девочке. — Он будет жить. Иди и набери 999, вызови «скорую». А когда твой папочка очнется, скажи, что ему повезло. Это было предупреждение. Пусть он никогда больше так не делает. Он поймет, о чем я.

Девчушка кивнула, и я ушел.

Винс нажал на газ. Мы рванули по шоссе.

— Ну как? — спросил он, когда я снял маску. — Ты его пришил?

— Прошил ему коленки, — ответил я.

— Что? Я думал, мы его грохнем.

— Не волнуйся, мы свое дело сделали. Так или иначе, теперь он не сядет пьяным за руль.

6. Тонны пушек

Арест Гевина оказался для нас более печальным, чем просто потеря товарища. Вместе с ним мы потеряли все наши пушки.

Видите ли, эти пистолеты, которые Гевин забрал у нас после ограбления и с которыми его взяли после аварии, были нашим единственным оружием. Они принадлежали всей команде и никому из нас лично. Так сказать, общественные орудия труда (то бишь грабежа). Я даже не помню, откуда мой брат их взял. Знаю только, что они были у него сто лет и что достать новые не так-то просто. У нас, в конце концов, не Америка. Ты не можешь просто пройти по улице, показать продавцу водительские права и выйти из магазина с базукой. Если тебе нужно оружие в этой стране, на него необходимо иметь лицензию. А чтобы ее получить… По-моему, легче добиться разрешения оштукатурить Вестминстерское аббатство. Я сказал об этом Винсу, на что он заметил:

— Да, или трахнуть королеву, когда ее показывают по телику во время розыгрыша билетов государственной лотереи, мать твою!

Мне лично мое сравнение показалось более интересным, но Винс всегда ржет над своими собственными, так что справедливости ради я привожу здесь оба.

Если даже вам удастся пробиться через совет, выдающий лицензии — или как его там называют, — увы, в наши дни вам вручат в результате только бумажку с разрешением на покупку какого-нибудь пугача.

В этом виноваты маньяки, которые обиделись на своих коллег или соседей, считающих их опасными чудаками, и выместили свою обиду, беспощадно расстреляв вышеупомянутых коллег или соседей из автоматов в клочья и подставив таким образом всех нас.

Еще пару лет назад, получив лицензию, вы могли приобрести более или менее приличную артиллерию у респектабельных оружейников, специалистов по импорту или же в местном оружейном клубе. И если можно найти хоть какую-то светлую сторону в аресте Гевина, то это, наверное, дата. Видите ли, моего брата посадили до того, как какой-то идиот устроил бойню в Данблэйне[6] и правительство запретило продажу пистолетов двадцать второго калибра. А значит, хотя бы эти пушки были для нас доступны.

Единственная проблема — как их заполучить.

Я выкинул окурок на тротуар и начал закрывать окошко машины.

— Ты что делаешь? — рыкнул Винс. — Иди и подними его.

Я посмотрел на него в полном недоумении, потом протянул ему пачку.

— Да не нужны мне твои сигареты, болван! Я хочу, чтобы ты вышел из машины и поднял окурок, который только что швырнул через окно. Понятно? Или тебе неймется оставить копам побольше улик? Шевелись!

Конечно, он был прав. Я действительно почувствовал себя болваном. Мы сидели ярдах в десяти от продавца оружия, которого собирались ограбить, а я разбрасывал улики, как жеманная барышня — цветы на балу с кавалеристами. С таким же успехом я мог выйти из машины и написать мочой на снегу свое имя. Хотя, естественно, жеманные барышни на балу с кавалеристами таких вещей не делают.

— Прости, Винс, — сказал я, выйдя из машины на холодную улицу, подняв несчастный окурок и кинув его в мусорник.

— И не вздумай бросать жвачку куда попало. Полиция найдет ее и расшифрует твою ДНК.

— Правда? — удивился я.

— Не знаю. Но это не исключено, — сказал Винс. — Неужели ты ничему не научился за последние два года? Хотя бы элементарным вещам! Гевина с нами нет, он больше не может держать тебя за руку! Так что либо становись, мать твою, мужиком, либо иди на хрен. Я за тебя отдуваться не собираюсь, и Сид тоже. Ясно?

Сид, наверное, согласился бы с Винсом, если бы не разбил небольшой бивуак в пятидесяти милях отсюда, чтобы полюбоваться тем, как светящиеся во тьме поплавки качаются на волнах.

Это было наше первое совместное дело без Гевина, а между нами уже возникли трения. Я знаю, глупо было выбрасывать окурок, но мне не хотелось выслушивать нотации Винса. В конце концов, я уже давно не новичок. Ну, допустил ошибку, признаю. Но это не более чем минутная рассеянность. Мы все время от времени совершаем ошибки, даже Винс. Совсем недавно он чуть было не сдернул маску на виду у всего банка, просто потому, что ему захотелось чихнуть. Благо Гевин его вовремя остановил. Но мы же не стали читать ему лекции о том, что профессионал должен соблюдать дисциплину!

Нет, мы только посмеялись над ним.

— Нет у меня никакой жвачки, — сказал я ему.

Винс буркнул в ответ что-то нечленораздельное.

Конечно, я понимал истинную причину его раздражения. Дело вовсе не в том, что он засомневался в моей профессиональной пригодности. Теперь, когда Гевина с нами не было, Винс хотел занять его место и проверял меня, так сказать, на вшивость.

Да я скорее сдохну, чем подчинюсь этому психу!

Вообще-то со стороны это казалось естественным, поскольку именно Винс предложил идею и нашел магазин, созревший для ограбления. Зато я обеспечил нас оружием — двумя старенькими, но исправно работающими пистолетами времен Второй мировой войны, взяв их «напрокат» у одного барыги, чеха по национальности, с которым порой имел дело (у него же, кстати, я обзавелся пушкой и для мистера Уильяма Пола Вудмена). Накануне вечером мы испробовали их, расстреляв в лесу по обойме из каждого пистолета. Они вполне годились, по крайней мере на один раз. Хотя, глядя на них, я молил Бога, чтобы до пальбы не дошло. Не исключено, что эти раритеты взорвутся прямо у нас в руках, пока мы будем целиться в чью-то голову. А кроме того, мне хотелось поскорее избавиться от них. Бог его знает, кто ими пользовался прежде и для чего. Если учесть репутацию чеха, ничего хорошего за нашими пушками не числилось. Мне совсем не хотелось, чтобы меня заловили с оружием, которое засветилось в пяти кровавых бойнях. Я ведь одолжил их только для того, чтобы быстренько грабануть магазин, и все.

— Который час на твоих? — спросил я Винса.

— Без двух минут три.

Я подвел свои часы на пару минут.

— Ладно. Ты готов? — поинтересовался я.

— Я с рождения готов, — ответил Винс строчкой из фильма.

Я попытался вспомнить, что это за фильм, чтобы уличить его в плагиате, но не успел я сообразить, как он уже вылез из машины, перешел через дорогу и открыл дверь. Выждав с минуту, я выбрался с пассажирского сиденья и зашагал к магазину.

Продавцы оружия время от времени подвергаются налетам. У них везде понатыканы сигнальные кнопки, поэтому их как банк не возьмешь. Нужно действовать тоньше, брать их врасплох — что, собственно, мы и планировали.

Когда я вошел, Винс стоял у прилавка, разглядывая вместе с управляющим свою лицензию на приобретение пушки. Пистолет, спрятанный в кармане, казался тяжелым, словно свинцовый кирпич, и если бы я не прикрывал его рукой, он наверняка привлек бы к себе всеобщее внимание, как… как жеманная девица, пишущая мочой на снегу свое имя на балу с кавалеристами. Я остановился у вешалки с пиджаками и начал их перебирать. Через несколько секунд я услышал голос, которого ждал.

— Могу я помочь вам, сэр?

Быстро повернувшись к продавщице, я ткнул ей дуло в живот.

— Да. Стой на месте!

В это время (с безупречной синхронностью) Винс сделал то же самое с управляющим, приставив ему пистолет к лицу.

— Не шевелись! Чтоб ни единый мускул не дрогнул, мать твою! Понял? — недвусмысленно заявил Винс управляющему и забрался на стойку.

Оглядевшись, он увидел неподалеку три сигнальные кнопки, одну на полу и две на уровне человеческой руки. Винс удовлетворенно вздохнул при мысли, что не дал управляющему возможности нажать их за ту долю секунды, пока мы вытаскивали пистолеты, и махнул мне рукой.

Я развернул продавщицу (похоже, она была женой управляющего — слишком хорошенькая, чтобы пинать ее ногой) и погнал ее в подсобку. Там я усадил ее и привязал к стулу липкой лентой — знаете, такой, с зубчиками по краям, которую можно очень сильно натянуть.

— Прошу вас, не трогайте меня! — взмолилась она.

Я велел ей заткнуться.

— Где у вас видик от скрытой камеры? — спросил я.

— В шкафу, под монитором. Вон там, — кивком указала она.