Ну, нет. Джимми решил, что на первых порах лучше обойтись без огласки. Всем известно, что доктор Реардон не большой специалист хранить секреты.

Что, у женщины действительно был энцефалит?

Нет, почти наверняка нет. Джимми успел закончить осмотр до нападения. Он не сможет сказать, от чего умерла эта женщина, но во всяком случае не от энцефалита.

Могут они описать того парня?

Они смогли. Бен добавил пару коричневых ботинок, исключительно чтобы их описания не выглядели как близнецы.

* * *

Еще несколько вопросов — и Бену уже казалось, что они легко отделались, когда Маккэслин обернулся к нему и спросил:

— Как вы в это дело вмешались, Мерс? Вы не доктор.

Его внимательные глаза доброжелательно моргнули. Джимми открыл было рот, но шериф жестом заставил его молчать.

Если Маккэслин ставил себе целью вырвать у Бена какую-нибудь реакцию виновного, он не достиг цели. Опасность быть пойманным на лжесвидетельствовании казалась мизерной в сравнении со всеми предыдущими опасностями.

— Я не доктор, я писатель. Пишу романы. Сейчас у меня важный персонаж — сын гробовщика. Я только хотел взглянуть на мертвецкую, — он потер подбородок, — и получил больше, чем заказывал.

Маккэслин не выразил ни удовольствия, ни разочарования этим ответом.

— Что да, то да. Вы — тот парень, который написал «Дочь Конуэя»? Моя жена читала отрывок в женском журнале. Чертовски веселилась. Я заглянул и никак не мог понять, что веселого, когда девчонка садится на иглу.

— Да, — Бен взглянул ему в глаза, — я тоже в этом ничего веселого не вижу.

— Ваша новая книга о Лоте? Может, попросить Грина прочесть, не ошибаетесь вы там в чем-нибудь насчет гробовщиков?

— Эта глава еще не написана, — пояснил Бен. — Я всегда изучаю материал раньше, чем пишу. Так легче.

Маккэслин огляделся кругом и покачал головой:

— Подумать только. Какой-то тип вламывается и одолевает двух сильных мужчин, чтобы смыться с телом какой-то бедной женщины, умершей неизвестно от чего.

— Послушайте, Гомер… — начал Джимми.

— Не зовите меня Гомером. Мне это не нравится. Мне ничего здесь не нравится. Энцефалит заразный, ведь так?

— Да.

— И вы приволокли сюда этого писателя? Зная, что труп может быть опасен?

Джимми пожал плечами и принял обозленный вид:

— Я не оспариваю ваши профессиональные суждения, шериф. Придется вам примириться с моими. Энцефалит — медленная инфекция, накапливающаяся в кровотоке. Я знал, что для нас опасности нет. Не лучше ли вам перестать развлекаться нашим допросом и заняться похитителем тела миссис Глик?

Маккэслин глубоко вздохнул и захлопнул книжку.

— Ладно, Джимми, хватит. Сомневаюсь, что мы сумеем выловить этого типа, разве только он примется опять за свое — если, конечно, здесь был какой-то тип, в чем я сомневаюсь.

Джимми поднял брови.

— Вы мне врете, — терпеливо пояснил Маккэслин. — И я это знаю, и констебли, и, может быть, даже старый Мори. Не знаю, много ли вы наврали, но знаю, что, пока вы говорите одно и то же, поймать вас я не могу. Я бы отправил вас в холодную, но должен позволить позвонить адвокату, а ваш адвокат наверняка не вчера из колледжа.

— Да, — согласился Джимми, — не вчера.

— Я бы вас все равно посадил, если бы не чувствовал, что вы врете не потому, что сделали что-то незаконное. — Он помолчал, потом спросил вкрадчиво: — А может, кто-нибудь из вас вроде как пересмотрит показания? Дело серьезное. В Лоте четыре смерти, и все четыре трупа исчезли. Я хочу знать, что происходит.

— Мы сказали все, что знаем, — ответил Джимми спокойно и твердо, глядя Маккэслину прямо в глаза. — Если бы могли сказать больше, мы сказали бы.

Маккэслин ответил ему точно таким же взглядом.

— Вы в штаны пускаете от страха, — сказал он. — Оба с этим писателем. Вы похожи на кое-каких парней в Корее, когда их притаскивали с передовой.

Констебли глядели во все глаза. Бен и Джимми промолчали.

Маккэслин вздохнул:

— Ладно, пошли отсюда. Вы оба мне понадобитесь завтра в десять в конторе — сделать заявление. Если не явитесь в десять — пришлю за вами патрульную машину.

— Не понадобится, — отозвался Бен.

* * *

Бен встал из-за стола и положил чашку в мойку, задержавшись у окна взглянуть на черноту. Что там в эту ночь? Марджори Глик наконец соединилась с сыном? Майк Райсон? Флойд Тиббитс? Карл Формен?

Он отвернулся и стал подниматься по лестнице.

Он проспал остаток ночи под зажженной настольной лампой, положив справа от себя на столике шпательный крест, одолевший миссис Глик. Последней его мыслью перед тем, как заснуть, была мысль о Сьюзен: ничего ли ей не угрожает?

12. Марк (1)

Услышав треск веток, он скользнул за толстый ствол сосны и стоял там, дожидаясь, кто же появится из лесу. Они не могут выходить днем, но им нетрудно овладеть людьми — при помощи денег, например, хотя есть и другие возможности. Марк видел в городе этого типа Стрэйкера, глаза у которого, как у жабы, греющейся на солнце. У него такой вид, что кажется, он с состоянии сломать руку младенцу и улыбаться при этом.

Марк тронул в кармане тяжелый спортивный пистолет отца. Против них обычные пули не помогут, но где же взять серебряные? Однако всадить этому Стрэйкеру между глаз и обычную пулю не повредит.

Взгляд его упал на прислоненную к дереву палку, завернутую в старое полотенце. Тонкое осиновое поленце из дровяного сарая. Генри Петри методично напилил их одинаковой трехфутовой длины: он знал, что желтая осина горит в камине долго и чисто.

Сын его знал об осине совсем другие вещи. Сегодня утром, когда отец с матерью ушли на воскресную прогулку, Марк старательно заострил конец поленца своим бойскаутским топориком. Грубовато, но должно сработать.

Он увидел между деревьями яркое пятно и прижался к стволу, глядя одним глазом сквозь трещину в коре. Еще минута — и он ясно разглядел, кто взбирается на холм. Девушка. Облегчение смешалось с разочарованием: дочь мистера Нортона вместо посланца дьявола! И она тоже несла кол! Когда она подошла ближе, Марк захотелось рассмеяться: кол был из снегового заграждения. Обыкновенный молоток в два удара его переломит!

Девушка должна была миновать его, двигаясь с правой стороны. Марк осторожно обошел дерево с таким расчетом, чтобы ствол оставался между ними. Наконец маневр завершился — теперь она поднималась по склону к Марку спиной. «Очень осторожно идет», — отметил он с одобрением. Несмотря на дурацкий снеговой колышек, видно, знает, с чем имеет дело. Но если еще немного пройдет — попадет в беду. Стрэйкер дома. Марк торчал здесь с половины первого и видел, как тот вышел из дому, посмотрел на дорогу и вернулся обратно. Марк как раз ломал голову, что бы ему предпринять, когда появилась девушка.

Может, и обойдется. Она остановилась за кустами на опушке и присела там на корточки, наблюдая за домом. Очевидно, предупреждена. Кем — неважно, но она не приволокла бы с собой даже этого дрянного кола, если бы не знала. Придется сообщить ей о Стрэйкере. Оружия-то она наверняка не взяла.

Он размышлял, как бы дать знать о своем присутствии так, чтобы она не наделала визгу на весь лес, когда взревел мотор машины Стрэйкера. Девушка подпрыгнула. Марк испугался, что она кинется бежать напролом, объявив о себе на целую милю вокруг. Но вместо этого она вцепилась в землю, как будто боялась, что та улетит. «Дура, а соображает», — подумал Марк с одобрением.

Машина Стрэйкера поехала по направлению к городу. Марк решил, что пора объединиться. Все лучше, чем забираться в дом одному. Он уже почувствовал здешнюю отравленную атмосферу; он ощутил ее издали, а чем ближе к дому, тем гуще она становилась.

Он легко взбежал на холм по ковру из сосновых игл и положил девушке руку на плечо. Почувствовав, как резко напряглось ее тело, и, понимая, что она вот-вот закричит, он поторопился сказать:

— Не ори. Все в порядке. Это я.

Она не закричала. Вырвался только полный ужаса шумный вздох. Она повернула к нему белое лицо:

— К-кто-я?

Он сел рядом:

— Меня зовут Марк Петри. Я вас знаю, вы — Сьюзен Нортон. Мой па знает вашего.

— Петри?.. Генри Петри?

— Да, это мой отец.

— Что ты здесь делаешь? — ее взгляд блуждал по нему, не останавливаясь, как будто она никак не могла поверить в его реальность.

— То же, что и вы. Только ваш кол не годится. Он слишком… — Марк запнулся о слово, попавшее в его словарь случайно и никогда прежде не употребляемое. — Он слишком хрупкий, этот кол.

Она взглянула на свою палку и залилась краской:

— О, это… Ну, я нашла его в лесу и… и подумала, что кто-то может споткнуться и упасть, так что я…

Он нетерпеливо прервал ее младенческий лепет:

— Вы пришли убить вампира, правда?

— Откуда у тебя такие мысли? О вампирах?

— Вампир добирался до меня этой ночью. И почти добрался, кстати, — ответил он мрачно.

— Чепуха. Такой большой мальчик, а выдумываешь…

— Это был Дэнни Глик.

Она вздрогнула и моргнула, как будто вместо слов он бросил в нее мокрую мочалку. Потом крепко взяла его за руку. Их глаза встретились.

— Ты сочинил это, Марк?

— Нет.

И он рассказал ей все несколькими простыми фразами.

— И ты пришел сюда один? — она не могла успокоиться. — Ты поверил в это и пришел сюда один?

— Поверил? — он взглянул на нее с искренним недоумением. — Конечно, поверил. Я же видел его или как?

На это отвечать было нечего, и Сьюзен вдруг устыдилась своего сомнения (нет, сомнение — слишком мягкое слово) при рассказе Мэтта и предположениях Бена.

— А вы почему здесь? — спросил Марк.

Чуть поколебавшись, она объяснила:

— Кое-кто в городе подозревает, что в этом доме прячется один человек. Что он может оказаться… э-э-э… — все-таки она не смогла произнести этого слова, но Марк кивнул с пониманием. Даже такое короткое знакомство успело продемонстрировать, что он не совсем обычный ребенок.

Не вдаваясь ни в какие подробности, Сьюзен просто закончила:

— Вот я и пришла посмотреть, в чем тут дело.

— И принесли вот это, чтобы проткнуть его?

— Я не знаю, смогу я это сделать или нет.

— Я знаю, — отозвался от тихо. — После того, что видел ночью, — знаю. Дэнни висел у меня за окном, как огромная муха. А зубы его… — Марк затряс головой, отгоняя кошмар, как бизнесмен мог бы прогонять обанкротившегося клиента.

— Твои родители знают, что ты здесь? — она сама понимала, что вопрос глупый.

— Нет, — сказал он совершенно буднично. — По воскресеньям они любуются природой. Иногда я хожу с ними, иногда нет. Сегодня они поехали на побережье.

— Ты необыкновенный мальчик.

— Нет, — его спокойствие не нарушилось от похвалы, — просто я хочу покончить с ним, — он взглянул на дом.

— Ты уверен?..

— Конечно. И вы тоже. Разве вы не чувствуете, как здесь плохо? Только посмотреть на дом — и уже страшно становится.

— Да, — просто ответила она, сдаваясь. — Как мы это сделаем?

Автоматически она уступила главенство Марку.

— Просто пойдем и вломимся внутрь. Найдем его, забьем кол — мой кол — ему в сердце и уйдем. Он, наверное, в подвале. Они любят, когда темно. Вы фонарь принесли?

— Нет.

— Черт, и я нет. Креста, наверное, тоже не принесли, да?

— Нет, принесла, — Сьюзен вытащила и показала цепочку. Марк кивнул и вытащил из-под рубашки свою цепочку.

— Надеюсь, успею положить назад, пока предки не вернулись, — объяснил он серьезно. — Я стащил его из маминой шкатулки. Ох и трепка будет, если не успею!

Он оглянулся кругом. Пока они разговаривали, тени удлинились, и оба почувствовали желание откладывать и откладывать ужасное дело как можно дольше.

— Когда найдем — не смотри ему в глаза, — предупредил Марк. — До темноты он не может встать из гроба, но может поймать нас глазами. Знаете наизусть что-нибудь церковное?

Они шли полосой кустов между деревьями и неухоженными газонами Марстен Хауза.

— Ну, «Отче наш…»

— Хорошо. Я тоже знаю. Будем читать хором, когда я воткну кол. — Он увидел выражение лица Сьюзен и сжал ее руку. Его самообладание поражало. — Слушайте, это надо сделать. Держу пари, до завтра он поймает полгорода. Теперь пойдет быстро.

— Пойдет?

— Мне это снилось, — сказал Марк. — Как они ходят по домам и просятся внутрь. Кое-кто понимает — ого как понимает! — но впускают все равно. Это сделать легче, чем подумать, что такой кошмар может быть на самом деле.

— Только сон, — пробормотала она беспокойно.

— Держу пари, полно людей сегодня лежат в кроватях при задернутых занавесках и думают, что схватили грипп. Голова у них кружится, от мысли о еде тошно.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я читал журналы о монстрах, — пояснил он. — И кино смотрю, когда могу. Только надо отличать, когда присочиняют для жуткости.

«Вот и дом. Ну и команда у нас, — подумала Сьюзен. — Старый учитель, помешанный на книгах, писатель, помешанный на своем детском кошмаре, ребенок, проходящий факультативный курс по вампирам… А я? Разве паранойя заразительна?

Видимо, да».

Вблизи дома разговаривать стало невозможно — все заглушал неведомый голос, кричащий: «опасность! опасность!» — и кричащий не словами. Древний страж, спящий где-то глубже пяти чувств, наконец проснулся. И с ним невозможно было не считаться.

Сьюзен заглянула в щель нижних ставен.

— Да они ничего здесь не делают, — почти что возмутилась она. — Какой бедлам!

— Пустите меня.

Он увидел заброшенную гостиную с толстым слоем пыли на полу (ее бороздило множество человеческих следов), облупленными обоями, парой старых кресел, исщербленным столом. Паутина собралась по углам фестонами.

Прежде чем Сьюзен успела воспротивиться, Марк выбил замочек ставен тупым концом своего кола. Ставни заскрипели и приоткрылись.

— Эй! — запротестовала она. — Нельзя же…

— А что вы хотите? Позвонить в звонок?

Он распахнул ставни и выбил пыльное стекло. Оно зазвенело, упав на пол. Сьюзен охватил ужас, рот наполнился привкусом меди.

— Можно еще убежать, — проговорила она скорее самой себе.

Марк взглянул на нее, и в этом взгляде не было презрения.

— Уходите, если хотите.

— Нет, я должна. Давай скорее.

Он сбил колом остатки стекла, просунул руку внутрь и открыл окно. Низкий протяжный скрип походил на стон.

Минуту они без слов смотрели на окно. Потом Сьюзен шагнула вперед и оперлась рукой на подоконник. Ужас в ней наливался мощью, отягощая живот какой-то кошмарной беременностью. Насильно командуя каждым мускулом, она перенесла ногу через подоконник. Только сейчас ей стало понятно, что чувствовал Мэтт Берк, поднимаясь по лестнице в гостевую комнату.

Внутри была вонь. Она сочилась из стен почти видимыми разводами. Сьюзен пыталась убедить себя, что виновато всего-навсего гнилое дерево или птичий помет, или крысы, но безрезультатно. В этом запахе угадывалось нечто большее. Оно заставляло думать о слезах, о рвоте, о темноте.

— Эй, — тихо позвал Марк, — помогите немного.

Она высунулась наружу и приподняла его, потом он легко справился сам. Его маленькие ноги стукнули об пол, и в доме снова стало тихо.

Вдруг оказалось, что оба как зачарованные слушают тишину. Предельно глухую тишину — в ней не было даже того слабого жужжания крови в ушах, которое всегда возникает в полном молчании. Кругом стояло мертвое беззвучие, и только неслышно стучали их сердца.

И оба они, конечно, знали. Знали — что не одни.

* * *

— Идем, — сказал Марк. — Осмотримся.

Он очень крепко схватился за кол и на секунду оглянулся назад, на окно.

Сьюзен медленно пошла к двери. Он за ней. За дверью на маленьком столике лежала книга. Марк взял ее:

— Вы знаете латынь?

— Немного, из школы высшей ступени.

— Что это значит?

Она прочла название вслух, сдвинула брови. Потом покачала головой:

— Не знаю.

Он открыл книгу наугад и вздрогнул. На рисунке обнаженный мужчина держал выпотрошенное тело ребенка, — держал перед чем-то, что невозможно было рассмотреть. Марк положил книгу, радуясь возможности от нее избавиться, и они вдвоем направились в сторону кухни. Здесь оказалось темнее. Солнце светило с другой стороны.

— Слышите запах?

— Да.

— Здесь он сильнее, правда?

— Да… Боже, я так боюсь, — еле слышно прошептала Сьюзен.

Марк нашел ее кисть, и они крепко взялись за руки.

В кухне на рваном линолеуме стоял большой стол, а на нем лежали вилка, нож и кусок сырого гамбургера.

Дверь подвала была приоткрыта.

— Нам сюда, — сказал Марк.

— Ох, — слабо выдохнула Сьюзен.

Свет почти не проникал за эту дверь. Наоборот, язык темноты из подвала, казалось, жадно просовывался в кухню, дожидаясь, покуда ночь не позволит заглотнуть все оставшееся. Эти четверть дюйма черноты выглядели невыразимо отвратительно. Сьюзен стояла рядом с Марком неподвижно и беспомощно. Тогда он шагнул вперед, распахнул дверь и заглянул внутрь. Сьюзен увидела, как дрогнули мускулы его челюсти.

— Я думал, — начал Марк, и тут Сьюзен услышала какой-то звук сзади себя. Она обернулась, чувствуя, что слишком медленно, что поздно. Там стоял Стрэйкер. Он усмехался.

Марк повернулся, увидел Стрэйкера и попытался нырнуть под его руку. Кулак ударил мальчика в подбородок, и больше Марк не видел ничего.

* * *

Когда Марк пришел в себя, его несли вверх по лестнице — не по той, что вела в подвал. Здесь не было ощущения глухих каменных стен, да и воздух казался свежее. Марк позволил векам приподняться на крохотное расстояние, продолжая по-прежнему безвольно мотать головой. Лестница вела на второй этаж. Он заметил, что солнце еще не село. Слабое утешение.

Лестница кончилась, и вдруг руки, державшие его, разжались. Марк тяжело свалился на пол, ударившись головой.

— Думаешь, я не понимаю, когда люди притворяются, молодой господин? — осведомился Стрэйкер. С пола он казался ростом в десять футов. Лысина элегантно блестела в сумерках. Марк с ужасом заметил у него на плече кольцо веревки.

Мальчик схватился за карман, где лежал пистолет.

Стрэйкер откинул голову и расхохотался:

— Я взял на себя смелость забрать оружие, молодой хозяин. Мальчикам нельзя позволять носить при себе то, с чем они не умеют обращаться… тем более — нельзя позволять им приводить молодых леди в дом, куда их не приглашали.

— Что вы сделали со Сьюзен Нортон?

Стрэйкер улыбнулся.

— Я отправил ее туда, куда она хотела попасть. В подвал. Позднее, когда солнце сядет, она увидит человека, которого хотела видеть. Ты сам с ним встретишься, — может быть, ночью — попозже, а, может быть, завтра утром. Он может, конечно, отдать тебя девчонке, но, думаю, захочет иметь с тобой дело сам. У девчонки найдутся свои приятели — такие, как ты — любители совать нос, куда не надо.

Марк попытался ударить Стрэйкера обеими ногами в пах, но Стрэйкер отступил, изящно, как танцор, одновременно ударив Марка ногой в почки.

Марк закусил губу и скорчился на полу.

Стрэйкер хохотнул:

— Вставай, молодой хозяин. На ноги.

— Я… я не могу.

— Ну, так ползи, — велел Стрэйкер презрительно. Он ударил снова, на этот раз в большой мускул бедра. Боль была ужасна, но Марк стиснул зубы. Он поднялся сначала на колени, потом на ноги.

Они отправились к дверям в конце верхнего холла. Боль в почках ослабла, стала тупой и тягучей.

— Что вы хотите со мной сделать?

— Скрутить тебя, как весеннего индюка, молодой хозяин. Позже, когда мой господин побеседует с тобой, тебя отпустят на все четыре стороны.

— Как остальных?

Стрэйкер улыбнулся.

Марк толкнул дверь и вошел в комнату, где Губерт Марстен когда-то покончил с собой. В уме мальчика произошло что-то странное. Ужас не ушел, но, казалось, перестал служить тормозом, заглушая все импульсы. Мысли побежали с поразительной быстротой, отпечатываясь не словами и не образами, а, скорее, некой символической стенографией. Он почувствовал себя электрической лампочкой, вдруг получившей энергию неизвестно откуда.

Сама комната оказалась исключительно прозаической. Обои висели клочьями, обнажая штукатурку. На полу, в густой известковой пыли, виднелась только одна цепочка следов — кто-то когда-то вошел, огляделся и вышел. Две груды журналов, железная кровать без пружин и матраца, зияющее отверстие камина с маленькой жестяной заслонкой. Окно закрывали ставни, но в щели пробивалось достаточно света, чтобы Марк мог понять, что до заката еще около часа. На всей комнате лежал отпечаток застарелой мерзости.

Чтобы открыть дверь, увидеть все это и дойти до середины комнаты, где Стрэйкер приказал Марку остановиться, потребовалось секунд пять. За это время мальчик успел придумать несколько возможных выходов из положения.

Можно было внезапным прыжком попытаться выбить окно вместе со ставнями и выпрыгнуть, не видя куда, как делают герои вестернов. Но тут ему представилось сразу две картины. Одна — пробив окно, он падает прямо на ржавую кучу металлических обломков косилки и проводит последние секунды жизни, корчась на железных остриях, как бабочка на булавке. Вторая — окно пробить не удается, он разбивает стекло, застревает, а Стрэйкер вытаскивает его оттуда, изрезанного до крови в дюжине мест.

Затем он представляет, что Стрэйкер связывает его и уходит. Увидел себя на полу в меркнущем свете дня, увидел, как попытки освободиться делаются все более лихорадочными (хотя остаются безрезультатными), и в конце концов он слышит на лестнице мерные шаги кого-то в миллион раз ужаснее Стрэйкера.

И тут он вспомнил прием, о котором прочел в книге. Когда тебя связывают, надо задержать дыхание на вдохе и напрячь все мускулы. Тогда, если мускулы ослабли, веревки немного поддадутся. Вся штука в том, чтобы расслабиться совсем и медленно высвободиться из веревки, не поддаваясь панике. В книге это казалось совсем легким.

— Повернись, — велел Стрэйкер. — Когда я буду тебя связывать, не шевелись. Если пошевелишься, я вот этим, — он поднял перед носом Марка большой палец, словно голосуя на шоссе, — выдавлю тебе глаза. Понимаешь? Ложись.

Он связал Марку руки за спиной и сделал петлю вокруг шеи.

— Ты привязан к той самой балке, на которой повесился друг и покровитель моего господина в этой стране, молодой хозяин. Ты польщен?

Веревка перехватила бедра Марка, потом колени, лодыжки. Ему уже давно не хватало воздуха, но он упрямо держался.

— Ты дрожишь, молодой хозяин, — издевался Стрэйкер. — Ты весь в твердых жестких узлах. Ты побелел — но будешь еще белее! А ведь бояться тебе нечего. Мой господин умеет быть добрым. Его любят здесь, в его собственном городе. Маленький укол, как у доктора, — и ты свободен. Можешь вернуться к папе и маме. Навести их, когда они лягут спать. — Он встал и доброжелательно взглянул на Марка. — Я должен попрощаться с тобой на время, молодой хозяин. Нужно создать удобства твоей прелестной союзнице. Когда мы увидимся снова, я больше понравлюсь тебе.

Он вышел, хлопнув дверью. Заскрежетал ключом в замке. Когда его шаги послышались на лестнице, Марк с длинным хриплым выдохом расслабил мускулы.

Веревка ослабела — чуть-чуть.

Он неподвижно лежал, сосредоточиваясь. В книге говорилось, что главное — сосредоточенность. Никакой паники. Полная расслабленность. Побег должен полностью совершиться в сознании, прежде чем беглец шевельнет хотя бы пальцем.

Он смотрел на стену, а минуты шли.

Стена напоминала экран старого кино. Постепенно, все больше расслабляясь, он начал видеть на ней изображение: связанного мальчика в тенниске и джинсах, лежащего на боку. У этого мальчика петля на шее — если он начнет барахтаться, она затянется достаточно, чтобы отключить его сознание.

Он смотрел на стену.

Фигурка на ней начала осторожно шевелиться, хотя сам Марк лежал не двигаясь. Он достиг степени концентрации, необходимой индийским йогам. Он уже не думал ни о Стрэйкере, ни о слабеющем дневном свете. Он больше не видел ни пола, ни кровати, ни даже стены. Он видел только фигурку мальчика, у которого чуть заметно танцевали осторожно контролируемые мускулы.

Он смотрел на стену.

Наконец Марк стал делать круговые движения запястьями. Он не спешил.

Он смотрел на стену.

Когда сквозь поры просочился пот, запястья стали двигаться свободнее. Радиус движения увеличился. Он уже мог соединить тыльные стороны ладоней: петля немного ослабела.

Он остановился.

Переждав минуту, Марк принялся шевелить пальцами, отталкиваясь ими от ладоней, и делать винтообразные движения кистями. Прошло пять минут. Его руки сильно вспотели.

Добившись предельной психической концентрации, он, сам того не зная, получил контроль над некоторыми функциями своей симпатической нервной системы. Пот выделялся из пор куда обильнее, чем следовало бы при таких незначительных движениях, и стал как бы смазкой для тела, выскальзывающего из веревок. Со лба падали капли, оставляя темные пятна в известке на полу.

Легкое пульсирующее напряжение бицепсов ослабило петлю на кистях. Она соскользнула до больших пальцев. Марка охватило волнение, и он совсем перестал шевелиться до тех пор, пока не успокоился совершенно. Когда успокоился — начал снова. Плечи вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Он выигрывал одну восьмую дюйма на каждом движении. И вдруг — совсем неожиданно — его правая рука освободилась.

Подождав, пока к ней вернется подвижность, Марк вытащил из петли левую. На минуту он закрыл глаза. Теперь главное — не думать, что все уже сделано. Главное — двигаться осторожно. Опираясь на левую руку, он правой обследовал бесчисленные узлы. И сразу понял, что придется почти задушить себя, чтобы освободить шею. Он глубоко вздохнул и начал. Он отказался от мысли о спешке. На секунду давление на горло сделалось нестерпимым — и он смог конвульсивным движением сбросить петлю с головы.

Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь резью в следах веревок на руках. Сильная боль в только что сдавленной шее постепенно сделалась ноющей, тупой и тошнотворной.

Немного отдышавшись, он взглянул на окно. Свет, пробивающийся сквозь щели, приобрел оттенок охры — солнце почти садилось. А дверь была заперта.

Узлы на ногах чуть не довели его до сумасшествия, но Марк справился и с ними. Он стоял, тяжело дыша, посреди груды веревочных петель и пошатывался. Потом стал растирать бедра.

Снизу послышался звук шагов.

В панике он кинулся к окну и попытался его открыть. Безнадежно. Окно было заколочено.

Шаги уже звучали на лестнице.

Он вытер пот рукавом и диким взглядом осмотрел комнату. Две груды журналов. Каминная заслонка. Железная кровать.

В отчаянии он кинулся к ней, приподнял с одной стороны. И какие-то далекие боги, видя, может быть, как много везения он себе обеспечил сам, добавили немного от себя.

Шаги уже приближались через холл к двери, когда ему удалось открутить одну из ножек и вытащить ее из гнезда.

* * *

Когда дверь открылась, Марк, подняв над головой ножку кровати, стоял за ней как деревянный индеец с томагавком.

— Молодой хозяин, я пришел, чтобы…

Тут Стрэйкер увидел пустые веревочные кольца и замер на целую секунду в дверях.

Для Марка все затормозилось, как в замедленной съемке на футбольном матче. Как будто у него были минуты, а не секунды, чтобы прицелиться в четверть круга лысины, торчащей из-за двери. Он ударил не в полную силу — пожертвовал ее маленькой долей в пользу лучшего прицела — и угодил точно в висок Стрэйкера, когда тот повернулся посмотреть за дверь.

Стрэйкер зажмурился, кровь фонтаном хлынула из раны. Лицо исказилось ужасной гримасой. Он пошатнулся, но устоял, и Марк ударил снова. На этот раз железная труба угодила в лоб, и брызнул новый фонтан крови.

Стрэйкер рухнул, как бескостная груда, глаза его закатились.

Огромными круглыми глазами Марк смотрел на тело.

— Я убил его… Боже!

Пальцы Стрэйкера сомкнулись на его лодыжке.

Марк задохнулся от ужаса и попытался вытащить ногу. Рука держала его стальным капканом. Стрэйкер смотрел на Марка холодными и яркими глазами сквозь темную маску крови. Губы его беззвучно шевелились. Марк дернулся еще, но безрезультатно. Со стоном он принялся молотить Стрэйкера по руке ножкой кровати. Два, три, четыре удара. С жутким карандашным звуком сломались пальцы. Рука разжалась, и Марк выдернул ногу и выскочил из комнаты.

Голова Стрэйкера снова упала на пол, но его искалеченные пальцы сжимались и разжимались, зловеще хватая воздух. Ножка кровати вывалилась из ослабевшей руки Марка, и он, дрожа, попятился. Его охватила паника, он повернулся и кинулся вниз по лестнице, прыгая через три ступеньки онемевшими ногами.

В залитой тенью передней было темно.

Марк побежал на кухню, бросил безумный взгляд на открытую дверь подвала. Солнце уходило в мерцающее месиво красного, желтого и пурпурного. В мертвецкой за шестнадцать миль отсюда Бен Мерс смотрел на часы, колеблющиеся между 7:01 и 7:02.

Марк ничего об этом не знал, но чувствовал, что время вампиров на пороге. Оставаться здесь означало страшнейшую из битв; спуститься вниз, в подвал, значило вступить в ряды не-мертвых.

И все-таки он подошел к двери подвала и даже спустился на три ступеньки, прежде чем ужас сковал его почти физическими путами, не позволяя ступить ни шагу дальше. Он плакал, его била крупная дрожь, как в лихорадке.

— Сьюзен, — взвизгнул он, — беги!

— М-марк? — голос ее звучал слабо и сонно. — Ничего не вижу. Темно…

Вдруг раздался гулкий звук, похожий на ружейный выстрел, а затем низкий, бездушный смех.

Сьюзен вскрикнула… крик превратился в стон и медленно растаял до тишины.

И все же он стоял — на обратившихся в перья ногах, дрожащих от нетерпения унести его прочь.

А снизу раздался дружелюбный голос, поразительно похожий на отцовский:

— Спускайся, мой мальчик. Ты мне нравишься.

Этот голос обладал такой силой, что Марк почувствовал, как толчками уходит ужас, а перья превращаются в свинец. Он сделал шаг вниз, но опомнился и, насколько мог, вернул контроль над собой.

— Спускайся.

Теперь голос звучал ближе. Под отцовской доброжелательностью он таил волевую сталь.

— Я вас знаю! Вас зовут Барлоу! — крикнул Марк.

И побежал.

В передней ужас охватил его с новой силой, и, не окажись дверь открытой, он мог бы пробить ее насквозь. Он кинулся во весь дух по дороге — очень похоже на того давнего мальчика Бенджамена Мерса — туда, к городу, к сомнительной безопасности. А разве не может король вампиров погнаться за ним еще и сейчас?

Он свернул с Брукс-роуд и бросился напролом через лес, с плеском свалился в ручей, выкарабкался в кустах на другом берегу и, наконец, оказался на собственном заднем дворе.

Он вошел через кухонную дверь и заглянул через порог в гостиную, где его мать с написанной на лице большими буквами тревогой держала телефонную трубку.

Она подняла глаза, увидела его, и облегчение волной прошло по ее лицу.

— Вот он, пришел…

Она положила трубку, не дожидаясь ответа, и встала навстречу сыну. Увидев, что она плачет, Марк огорчился больше, чем мог предположить.

— О, Марк… где ты был?

— Пришел? — крикнул сверху отец. Его голос предвещал грозу.

— Где ты был?! — мать взяла его за плечи и встряхнула.

— Я упал, когда бежал домой, — пробормотал Марк.

Больше сказать было нечего. Определяющая черта каждого детства — отчуждение. У взрослых нет слов для детских печалей и детских восторгов. Мудрый ребенок понимает это и подчиняется неизбежным последствиям.

Кто считается с последствиями, тот больше не ребенок.

Марк добавил:

— Я не заметил времени. Оно…

И тут спустился отец.

* * *

Темнота перед рассветом понедельника.

Кто-то скребется в окно.

Он проснулся без малейшей задержки, без промежутка дремы и неуверенности в окружающем. Безумие сна и безумие пробуждения оказались потрясающе одинаковы. Белое лицо в темноте за стеклом было лицом Сьюзен.

— Марк… впусти меня.

Он встал. Пол холодил босые ноги. Марк задрожал.

— Уходи, — сказал он без всякого выражения. Он разглядел, что она одета в ту же блузку и брючки. «Хотел бы я знать, — подумал он, — что делают ее родители? Может, вызвали полицию?»

— Это не так уж плохо, Марк.

Глаза ее казались плоскими и обсидиановыми. Она улыбнулась, показав зубы, блеснувшие между бескровными губами. — Даже очень приятно. Впусти меня, и ты увидишь. Я тебя поцелую, Марк. Я зацелую тебя всего так, как твоя мать никогда не целовала.

— Уходи, — повторил он.

— Рано или поздно кто-то из нас доберется до тебя, — сказала она. — Нас теперь гораздо больше. Пусть это буду я, Марк. Я… я так голодна, — она попыталась улыбнуться, но улыбка превратилась в гримасу, от которой у него, казалось, похолодели даже кости.

Он поднял крест и прижал его к окну.

Она зашипела, будто ошпаренная, и отпустила оконницу. Секунду тело висело в воздухе, став туманным и нечетким. Потом исчезло. Но прежде он увидел — или подумал, что увидел, — на ее лице горестное отчаянье.

Ночь снова была спокойной и тихой.

«Нас теперь гораздо больше…»

Мысли Марка обратились к родителям, спавшим сейчас, не подозревая об опасности, и ужас вгрызся в его внутренности.

«Кое-кто знает, — говорила она… — или подозревает».

Кто?