– Нет, дядя. Уверена, что здесь их нет.

Доктор Хьюм ущипнул себя за подбородок. Посмотрев на стол и на каминную полку, он устремил вопросительный взгляд на меня.

– Это мой друг, дядя Спенсер. Мистер…

– Блейк, – сказал я.

– Здравствуйте, – приветствовал меня доктор Хьюм. – Кажется, мне знакомо ваше лицо, мистер Блейк. Мы нигде не встречались раньше?

– Ваше лицо мне тоже знакомо, доктор.

– Возможно, сегодня утром в суде… – Покачав головой, он посмотрел на Мэри, в которой было невозможно узнать полную энергии девушку, беседовавшую со мной несколько минут назад. – Скверное дело, мистер Блейк. Не задерживайте Мэри надолго, ладно?

– Как идет процесс, дядя Спенсер? – быстро спросила она.

– Так хорошо, как и следовало ожидать, дорогая. К сожалению…

Мне еще предстояло узнать, что у него была привычка начинать речь фразой полной надежды, а потом говорить «к сожалению», сдвинув брови.

– К сожалению, боюсь, что возможен только один вердикт. Конечно, Мерривейл знает свое дело – он наверняка представит медицинское свидетельство, доказывающее безумие клиента без всяких сомнений… Я вспомнил, где видел вас, мистер Блейк! По-моему, вы говорили с секретаршей сэра Генри в холле Олд-Бейли.

– Мы с сэром Генри сотрудничаем много лет, доктор Хьюм, – правдиво ответил я.

Он выглядел заинтересованным.

– Но вы не участвуете в процессе?

– Нет.

– Хмф… Могу я спросить – строго между нами, – что вы думаете об этом злосчастном деле?

– Ансуэлла, безусловно, оправдают.

Последовало молчание. Комнату освещало только пламя в камине, а день стал пасмурным и ветреным. Я не мог определить, какой произвел эффект, выполняя указание «создавать таинственную атмосферу». Но доктор Хьюм достал из жилетного кармана очки с черной лентой, водрузил их на нос и задумчиво посмотрел на меня.

– Вы имеете в виду, что он виновен, но безумен?

– Невиновен и в здравом уме.

– Но это нелепо! Парень явно не в себе. Достаточно одних его показаний насчет виски… Прошу прощения, очевидно, мне не следует это обсуждать. Кажется, во второй половине дня меня вызовут свидетелем. Между прочим, я всегда полагал, что свидетелей держат вместе под наблюдением, как присяжных, но узнал, что так бывает только в некоторых случаях. Обвинение считает, что это дело к ним не относится, учитывая… э-э… очевидный результат.

– Если ты свидетель обвинения, дядя Спенсер, – спросила девушка, – они позволят тебе заявить, что Джимми безумен?

– Вероятно, нет, дорогая, но я постараюсь предположить это. Я обязан сделать это ради тебя. – Он снова многозначительно посмотрел на меня: – Я ценю вашу позицию, мистер Блейк. Понимаю, что вы хотите утешить Мэри и поддержать ее во время тяжкого испытания. Но внушать ей ложные надежды… черт возьми, сэр, это бессердечно! Помни, Мэри, что твой бедный отец жестоко убит, – это вся поддержка, которая тебе понадобится. – Он посмотрел на часы. – Я должен идти – как говорится, время и прилив никого не ждут… Кстати, Мэри, насколько я понял, ты говорила какую-то чепуху о моем старом коричневом твидовом костюме?

Девушка, сидевшая у камина положив руки на колени, подняла взгляд:

– Это очень хороший костюм, дядя Спенсер. Он стоил двенадцать гиней. Ты ведь хочешь вернуть его, не так ли?

Он с беспокойством посмотрел на нее:

– Вот прекрасный пример того, как люди цепляются к мелочам во время великой утраты! Господи, дорогая, почему ты так волнуешься из-за этого костюма? Я же говорил тебе, что отдал его в чистку и, естественно, позабыл послать за ним, когда пришлось думать о стольких куда более важных вещах! Насколько я знаю, он все еще в чистке.

– Выходит, ты отдал его в чистку со штемпельной подушечкой и резиновыми печатями в кармане? А как насчет турецких шлепанцев?

Казалось, ничто в этих словах не могло никого встревожить. Тем не менее доктор Хьюм нервно снял очки и сунул их в карман. Я заметил, как портьеры в дверях шевельнулись, и в комнату заглянул какой-то человек. Света было недостаточно, чтобы хорошо его разглядеть, но вроде бы это был худощавый мужчина с седыми волосами и невзрачным лицом – одна его рука судорожно вцепилась в складку занавеса.

– Очевидно, я так и сделал, дорогая. – Доктор Хьюм пытался говорить беспечным тоном. – На твоем месте я бы из-за этого не тревожился. В химчистке работают честные люди. Ну, мне пора… О, прошу прощения. Это мой друг, доктор Трегэннон.

Человек в дверях отпустил портьеру и слегка поклонился.

– Доктор Трегэннон – специалист по душевным болезням, – улыбаясь, объяснил доктор Хьюм. – А теперь я должен идти. Всего хорошего, мистер Блейк. Не забивайте Мэри голову чепухой и не позволяйте ей проделывать то же самое с вами. Постарайся немного поспать, дорогая. Вечером я дам тебе лекарство, которое поможет забыть обо всех бедах. Как говорит Шекспир, «тот сон, который тихо сматывает нити с клубка забот».[10] Ну, пока.

Глава 6

КУСОК ГОЛУБОГО ПЕРА

Человек на свидетельском месте зала номер 1 Центрального уголовного суда обладал зычным, уверенным голосом. Прокравшись потихоньку в зал, я опоздал на начало очередной фразы.

– …поэтому я, конечно, подумал о штемпельной подушечке. Как говорится, «прими меры предосторожности до прихода врача». Только на сей раз это был полицейский.

Мистер Рэндолф Флеминг был крупным, крепким мужчиной с жесткими рыжими усами, которые лет сорок назад могли бы удивить даже в гвардии. Осанка у него была соответствующая, и держался он весьма уверенно. С наступлением сумерек скрытые под дубовыми карнизами лампы отбрасывали театральный свет на происходящее под белым куполом. Но, войдя спустя несколько минут после начала заседания, я думал не столько о театре, сколько о церкви. Эвелин сердито посмотрела на меня и возбужденно прошептала:

– Ш-ш! Он только что подтвердил показания Дайера о находке тела вплоть до того момента, когда Ансуэлл заявил, что принял наркотик в виски, а они не обнаружили никаких признаков того, что графином или сифоном вообще пользовались. Как выглядела блондинка?

Я шикнул на нее в ответ, так как головы начали поворачиваться к нам, и меня заинтриговало упоминание о штемпельной подушечке.

Мистер Рэндолф Флеминг сделал глубокий вдох, выпятив грудь, и с интересом окинул взглядом зал суда. Его колоссальная энергия, казалось, ободряла присутствующих. Жесткие усы доминировали над массивным двойным подбородком; проницательные глаза поблескивали под сморщенными веками. Невольно приходила в голову мысль, что в одном из них должен быть монокль, а на жестких каштановых волосах – нечто вроде шлема. В промежутках между вопросами, когда движение в зале прерывалось, словно на застрявшей кинопленке, он изучал судью, барристеров и людей на галерее, а когда говорил, подбородок выпячивался и втягивался, как огромная лягушка. Допрос вел Хантли Лотон.

– Объясните, мистер Флеминг, что вы подразумеваете под штемпельной подушечкой.

– Ну, дело было так, – ответил свидетель, втянув подбородок, словно пытался понюхать цветок в петлице своего крапчатого шерстяного пиджака. – Когда мы посмотрели на буфет и увидели, что графин и сифон полны доверху, я сказал обвиняемому: «Почему бы вам по-мужски не признать, что вы это сделали? Взгляните на эту стрелу. На ней отпечатки пальцев, и они наверняка окажутся вашими».

– Что он на это ответил?

– Ни-че-го! Поэтому я подумал о том, чтобы взять у него отпечатки пальцев, так как всегда был практичным человеком. Я сказал Дайеру, что, если бы у нас была штемпельная подушечка – одна из тех, к которой прижимают резиновые печати, – мы могли бы получить хороший комплект отпечатков. Он ответил, что доктор Хьюм недавно купил несколько печатей и подушечку и что они наверху в одном из его костюмов. Дайер вспомнил об этом, так как собирался забрать печати, чтобы они не испачкали карман, поэтому предложил подняться наверх и принести…

– Мы поняли, мистер Флеминг. Вы принесли штемпельную подушечку и взяли у обвиняемого отпечатки пальцев?

Свидетель казался недовольным тем, что его прервали.

– Нет, сэр, эту подушечку мы не обнаружили. Дайер не смог найти нужный костюм, или его там не оказалось, но он достал из ящика стола старую подушечку с фиолетовыми чернилами, и мы получили серию отпечатков пальцев подсудимого на листе бумаги.

– На этом листе? Пожалуйста, покажите его свидетелю.

– Да, это тот самый.

– Обвиняемый возражал против этого?

– Да, немного.

– Что он делал?

– Ничего особенного.

– Повторяю, мистер Флеминг, что он делал?

– Сбил меня с ног, – проворчал свидетель. – Толкнул с такой силой, что я потерял равновесие, ударился о стену и упал.

– Понятно. Он был сердит?

– Да, неожиданно пришел в ярость. Нам пришлось держать его за руки, чтобы взять отпечатки.

– Значит, он внезапно нанес вам сильный удар?

– Да, иначе я бы не потерял равновесие.

– Отлично. Мистер Флеминг, вы обследовали место на стене комнаты, изображенное на фотографии номер 8, откуда была снята стрела?

– Да.

– Маленькие костыли, на которых стрела держалась, выглядели так, будто их резко выдернули?

– Да, они валялись на полу.

Обвинитель заглянул в свое досье. Флеминг расправил плечи и опустил кулак на перила, глядя на суд, как будто призывал всех попытаться подвергнуть сомнению его ответы, но его лоб избороздили мелкие морщинки. Один раз он случайно встретился со мной взглядом, и я, как бывает в таких случаях, задал себе вопрос: о чем в действительности думает этот тип?

Впрочем, не меньший интерес вызывало то, о чем в действительности думает подсудимый. Сейчас он выглядел куда более обеспокоенным, чем утром. Об этом свидетельствовали нервные движения его рук. Он часто бросал взгляд на стол солиситоров в направлении Реджиналда Ансуэлла. Его широкие плечи поникли, а в глазах светилась тревога. Лоллипоп, секретарша Г. М., теперь сидела за солиситорским столом в бумажных нарукавниках, корпя над листом с отпечатанным текстом.

Обвинитель прочистил горло.

– Вы говорили нам, мистер Флеминг, что являетесь членом нескольких обществ лучников и занимались этим спортом много лет.

– Совершенно верно.

– Значит, вы могли бы охарактеризовать себя как авторитет в этой области?

– Думаю, да, – ответил свидетель, кивнув с серьезным видом.

– Я хочу, чтобы вы посмотрели на эту стрелу и описали ее.

Флеминг казался озадаченным.

– Не знаю, что именно вы хотите от меня услышать. Это стандартный тип мужской стрелы из красной сосны, длиной двадцать восемь дюймов, толщиной четверть дюйма, с железным острием и роговым клином в конце, куда вставляется тетива. Вот так.

Он продемонстрировал это жестом, оттянув руку назад и ударившись локтем о подпорку крыши свидетельского места к своему явному удивлению и раздражению.

– Этой стрелой могли выстрелить?

– Безусловно, нет.

– По-вашему, это абсолютно невозможно?

– Конечно, невозможно. Кроме того, на ней были только отпечатки этого парня…

– Должен просить вас не забегать вперед, мистер Флеминг. Почему это невозможно?

– Взгляните на роговой клин! Он так изогнут, что его не приспособить к тетиве.

– Клин был в таком же состоянии, когда вы впервые увидели стрелу в теле покойного?

– Да.

– Пожалуйста, передайте стрелу присяжным для обследования. Благодарю вас. В слое пыли, который, по вашим словам, покрывал стрелу, вы заметили где-нибудь – повторяю, где-нибудь – какие-нибудь следы, кроме отпечатков пальцев?

– Нет.

– Это все.

Обвинитель сел. Покуда стрелу изучали члены жюри, раздалось воинственное рычание, которым Г. М. прочищал горло, прежде чем подняться. Лоллипоп начала делать предупреждающие знаки, по какой-то причине подняв лист с отпечатанным текстом, над которым она корпела. В зале запахло грозой, но Г. М. начал перекрестный допрос достаточно мягко.

– Вы говорили нам, что тем субботним вечером собирались идти в дом покойного, чтобы играть с ним в шахматы.

– Да. – Враждебный тон Флеминга предполагал вопрос: «Ну и что из этого?»

– Когда покойный договорился с вами о встрече?

– Около трех часов дня.

– Угу. На какое время?

– Он сказал, чтобы я пришел примерно без четверти семь, и мы съедим холодный ужин, так как в доме больше никого не будет.

– Но вы упоминали, что, когда мисс Джордан прибежала за вами, вы уже направлялись в соседний дом?

– Да. Я вышел немного раньше. Лучше рано, чем поздно.

– Угу. Теперь посмотрите еще раз на эту стрелу. Взгляните на три пера. Думаю, я прав, утверждая, что они расположены примерно в дюйме от края рогового клина и имеют в длину около двух с половиной дюймов?

– Да. Размеры перьев варьируются, но Хьюм предпочитал самые большие.

– Обратите внимание, что верхняя половина среднего пера оторвана. Оно выглядело так же, когда вы обнаружили тело?

Флеминг с подозрением посмотрел на Г. М. поверх рыжих усов:

– Да, так же.

– Вы слышали, как свидетель Дайер заявил, что все перья были целыми и невредимыми, когда обвиняемый вошел в кабинет в десять минут седьмого?

– Слышал.

– Как и все мы. Следовательно, перо было сломано между этим временем и обнаружением тела?

– Да.

– Если обвиняемый сорвал стрелу со стены и ударил ею Хьюма, держа стрелу в середине стержня, каким образом, по-вашему, оторвалось перо?

– Не знаю. Вероятно, во время борьбы Хьюм схватил стрелу…

– За конец, противоположный угрожавшему ему острию?

– Возможно. Или перо могло быть повреждено, когда стрелу срывали с маленьких костылей в стене.

– Это еще одна теория. Значит, кусок пера отломался либо в борьбе, либо когда стрелу срывали со стены. Угу. Но в обоих случаях – где этот кусок? Вы нашли его, когда обыскивали комнату?

– Нет, но такой маленький кусочек…

– Напоминаю, что этот «маленький кусочек» имел дюйм с четвертью в длину и дюйм в ширину. Он был гораздо больше полукроны. Вы бы заметили на полу полукрону, не так ли?

– Да, но это была не полукрона.

– Я сказал, что кусок пера был куда больше ее. И окрашен в ярко-голубой цвет, верно?

– Да, по-видимому.

– Какого цвета был ковер на полу?

– Не помню.

– Тогда я вам напомню: светло-коричневого. Согласны? И вы согласны, что в комнате было очень мало мебели? Угу. Тем не менее вы тщательно обыскали комнату и не нашли пропавший кусок пера?

До сих пор свидетель казался довольным собой, подкручивая усы в интервалах между вопросами. Теперь же он проявлял признаки раздражения.

– Может быть, он отлетел куда-нибудь и все еще там. Откуда мне знать? Почему бы вам не спросить об этом полицейского инспектора?

– Я собираюсь это сделать. А теперь давайте снова воспользуемся фондом вашей информации о стрельбе из лука. Перья на конце стрелы имеют какую-либо практическую цель или же они сугубо декоративны?

Флеминг выглядел удивленным.

– Конечно, имеют. Как видите, они установлены с равными промежутками параллельно линии полета. Естественный изгиб перьев позволяет стреле делать в воздухе вращательное движение – как пуля винтовки.

– Одно перо всегда отличается от других по цвету, как это?

Тут мистер Апельсин вернулся домой из Сити, и он тоже вошел, позвонив — «рин-тин-тин».

– Да. Это направляющее перо – оно указывает, где приспосабливать стрелу к тетиве.

– При покупке стрел, – продолжал Г. М. тем же тоном, – перья уже прикреплены или их прикрепляют позже?

— Джеймс, друг мой, — сказала миссис Апельсин, — у тебя усталый вид. Что сегодня делалось в Сити?

— Играли в лапту, в крикет и в мяч, дорогая, а от этого прямо из сил выбиваешься, — ответил мистер Апельсин.

– Как правило, уже прикреплены. Но некоторые предпочитают прикреплять собственные перья.

— Уж это мне противное, беспокойное Сити! — сказала миссис Апельсин, обращаясь к миссис Девясил. — Как там утомительно, правда?

— Ах, так трудно! — сказала миссис Девясил. — Последнее время Джон спекулировал на кольцах от волчков, и я часто говорила ему по вечерам: «Джон, да стоит ли это всех трудов и усилий?»

– Я прав, предполагая, что к такому сорту людей относился и покойный?

К тому времени поспел обед, поэтому все сели за стол, и мистер Апельсин, разрезая кусок пастилы, сказал:

— Только низкая душа никогда не радуется. Джейн, спуститесь в погреб и принесите бутылку лучшего имбирного пива.

– Да. Понятия не имею, как вы об этом узнали, но он использовал перья особого типа. Большинство стрел имеет перья индейки, но Хьюм предпочитал серые гусиные и прикреплял их после покупки. Полагаю, ему нравилась старинная традиция британских лучников. Эти перья – гусиные. Обычно их прикреплял старый Шенкс – он выполнял для Хьюма разную работу.

Когда пришла пора пить чай, мистер и миссис Апельсин с ребеночком и миссис Девясил отправились к миссис Девясил. Дети еще не пришли, но бальный зал для них был уже готов и разукрашен бумажными цветами.

— Какая прелесть! — сказала миссис Апельсин. — Ах, милашки! Как они обрадуются!

– И мои сведения верны в том отношении, что он использовал особую краску собственного изобретения для направляющего пера?

— А вот я детьми не интересуюсь, — сказал мистер Апельсин и зевнул.

— Даже девочками? — сказала миссис Девясил. — Полно! Девочками-то вы интересуетесь!

– Да. В своей мастерской…

Мистер Апельсин покачал головой и опять зевнул.

— Все — вертихвостки и пустышки, сударыня!

– В своей мастерской! – встрепенулся Г. М. – Где находится эта мастерская? Возьмите план дома и покажите нам.

— Милый Джеймс, — вскричала миссис Апельсин, оглядевшись по сторонам, — взгляни-ка сюда! Вот тут в комнате, за дверью, уже приготовлен ужин для милашек. Вот для них немножко соленой лососины, гляди! А вот для них немножко салата, немножко ростбифа, немножко курятины, немножко печенья и чуть-чуть-чуть шампанского!

Присяжные зашелестели бумагами, разворачивая планы. Зрители заерзали, интересуясь, что старик мог прятать в рукаве своей потрепанной мантии.

— Да, сударыня, — сказала миссис Девясил, — я решила, что лучше им ужинать отдельно. А наш стол вон там в углу, и здесь джентльмены смогут выпить рюмку горячего вина с сахаром и водой и скушать сандвич с яйцом, а потом спокойно поиграть в карты и посмотреть на детей. А у нас с вами, сударыня, будет дела по горло: ведь нам придется занимать гостей.

— О, еще бы, надо думать! Дела хватит, сударыня, — сказала миссис Апельсин.

Начали собираться гости. Первым пришел толстый мальчик с седым коком и в очках. Горничная привела его и сказала:

Рэндолф Флеминг ткнул в план красным волосатым пальцем и нахмурился:

— Приказано передать привет и спросить, в котором часу за ним прийти.

На это миссис Девясил ответила:

— Никак не позже десяти. Как поживаете, сэр? Входите и садитесь.

Потом пришло множество других детей: мальчики в одиночку, девочки в одиночку, мальчики и девочки вместе.

Они вели себя очень нехорошо. Некоторые смотрели на других в монокли и спрашивали: «Это кто такие? Я их не знаю». Некоторые смотрели на других в монокли и говорили: «Как живете?» Некоторым подавали чашки чая или кофе, и они говорили: «Благодарю, весьма!» Многие мальчики стояли столбом и теребили воротнички своих рубашек. Четыре несносных толстых мальчика упорно стояли в дверях, разговаривая про газеты, пока миссис Девясил не подошла к ним и не сказала:

— Не мешайте людям входить в комнату, милые мои, этого я никак не могу вам позволить. Если вы будете путаться под ногами, то, как ни грустно, а придется мне отправить вас домой.

Один мальчик, с бородой и в широком белом жилете, стал, широко расставив ноги, на каминном коврике и принялся греть перед огнем фалды своего фрака, так что его действительно пришлось отправить демон.

— Это в высшей степени неприлично, милый мой, — сказала миссис Девясил, выводя его из комнаты, — и я не могу этого допустить.

Заиграл детский оркестр — арфа, рожок и рояль, — а миссис Девясил вместе с миссис Апельсин засновали среди детей, уговаривая их приглашать дам и танцевать. Но дети были такие упрямые! Очень долго невозможно было убедить их, чтобы они пригласили дам и стали танцевать. Большинство мальчиков говорило: «Благодарю, весьма! Но не сейчас». А большинство других мальчиков говорило: «Благодарю, весьма! Но не танцую».

— Ох, уж эти дети! Всю душу вымотают! — сказала миссис Девясил, обращаясь к миссис Апельсин.

— Милашки! Я в них души не чаю, но они и в самом деле могут всю душу вымотать, — сказала миссис Апельсин, обращаясь к миссис Девясил.

В конце концов дети начали медленно и печально скользить под звуки музыки, но и тут они не желали слушаться, а упорно стремились танцевать именно с этой дамой и ни за что не хотели танцевать с той дамой, да еще сердились. И они не желали улыбаться, нет, ни за что на свете; а когда музыка умолкала, все ходили и ходили вокруг комнаты гнилыми парами, словно все остальные умерли.

— Ох, до чего же трудно занимать этих противных детей! — сказала миссис Девясил, обращаясь к миссис Апельсин.

— Я в них души не чаю, в этих милашках, но, правда, трудно, — сказала миссис Апельсин, обращаясь к миссис Девясил.

Надо сознаться, это были очень невоспитанные дети. Сначала они не желали петь, когда их просили петь; а потом, когда все уже убеждались, что они не будут петь, они пели.

— Если вы споете нам еще одну такую песню, милая, — сказала миссис Девясил высокой девочке в платье из сиреневого шелка, украшенном кружевами и с огромным вырезом па спине, — мне, как ни грустно, придется предложить вам постель и немедленно уложить вас спать!

В довершение всего девочки были одеты так нелепо, что еще до ужина платья их превратились в лохмотья. Ведь мальчики волей-неволей наступали им на шлейфы. И все-таки, когда им наступали на шлейфы, девочки опять сердились, и вид у них был такой злой, такой злой! Однако все они, видимо, обрадовались, когда миссис Девясил сказала: «Дети, ужин готов!» И они пошли ужинать, толпясь и толкаясь, словно дома за обедом ели только черствый хлеб.

— Ну, как ведут себя дети? — спросил мистер Апельсин у миссис Апельсин, когда та пошла взглянуть на своего ребеночка.

Миссис Апельсин оставила ребеночка на полке поблизости от мистера Апельсина, который играл в карты, и попросила его присмотреть за дочкой.

— Очаровательно, дорогой мой! — ответила миссис Апельсин. — Так смешно смотреть на их ребяческий флирт и ревность! Пойдем посмотрим!

— Очень благодарен, милая, — сказал мистер Апельсин, — но кто как, а я детьми не интересуюсь.

И вот, убедившись, что ребеночек в целости и сохранности, миссис Апельсин пошла одна, без мистера Апельсина, в комнату, где ужинали дети.

— Что они теперь делают? — спросила миссис Апельсин у миссис Девясил.

— Произносят речи и играют в парламент, — ответила миссис Девясил миссис Апельсин.

Услышав это, миссис Апельсин сейчас же вернулась к мистеру Апельсину и сказала:

— Милый Джеймс, пойдем! Дети играют в парламент.

— Очень благодарен, дорогая, — сказал мистер Апельсин, — но кто как, а я не интересуюсь парламентом.

Тогда миссис Апельсин снова пошла одна, без мистера Апельсина, в комнату, где ужинали дети, посмотреть, как они играют в парламент. Тут она услышала, как один мальчик закричал: «Правильно, правильно, правильно!», а другие мальчики закричали: «Нет, нет!», а другие: «Ближе к делу!», «Хорошо сказано!» и вообще всякую немыслимую чепуху. Затем один из тех несносных толстых мальчиков, которые загораживали вход, сказал гостям, что он встал на ноги (как будто они сами не видели, что он встал на ноги, а не на голову или на что-нибудь другое!), встал на ноги для того, чтобы объясниться и с разрешения своего глубокоуважаемого друга, если тот позволит ему называть его так (другой несносный мальчик поклонился), он начнет объясняться. Затем несносный толстый мальчик начал долго бормотать без всякого выражения (и совсем непонятно) про то, что он держит в руке бокал; и про то, что он пришел нынче вечером в этот дом выполнить, он бы сказал, общественный долг; и про то, что в настоящее время он, положа руку (другую руку) на сердце, заявляет глубокоуважаемым джентльменам, что собирается открыть дверь всеобщему одобрению. Тут он открыл эту дверь словами: «За здоровье хозяйки!» и все остальные сказали: «За здоровье хозяйки!» — а потом закричали «Ура». После этого другой несносный мальчик начал что-то бормотать без всякого выражения, а после него еще несколько шумливых и глупых мальчиков забормотали все сразу.

Но вот миссис Девясил сказала:

— Не могу больше выносить этот шум. Ну, дети, вы очень мило поиграли в парламент; но в конце концов и парламент может наскучить, так что пора вам перестать, потому что скоро за вами придут.

Затем потанцевали еще (причем шлейфы девочек рвались даже больше, чем до ужина), а потом за детьми начали приходить, и вам будет очень приятно узнать, что несносного толстого мальчика, который «встал на ноги», увели первым без всяких церемоний. Когда все они ушли, бедная миссис Девясил повалилась на диван и сказала миссис Апельсин:

— Эти дети сведут меня в могилу, сударыня… Непременно сведут!

— Я просто обожаю их, сударыня, — сказала миссис Апельсин, — но они, правда, очень уж надоедают.

Мистер Апельсин надел шляпу, а миссис Апельсин надела шляпку, взяла своего ребеночка, и они отправились домой. По дороге им пришлось проходить мимо приготовительной школы миссис Лимон.

— Интересно знать, милый Джеймс, — сказала миссис Апельсин, глядя вверх на окно, — спят они теперь, наши драгоценные детки, или нет?

— Ну, я-то не особенно интересуюсь, спят они или нет, — сказал мистер Апельсин.

— Джеймс, милый!

— Ты-то ведь в них души не чаешь, — сказал мистер Апельсин. — А это большая разница.

— Не чаю! — восторженно проговорила миссис Апельсин. — Ох, просто души не чаю!

— А я нет, — сказал мистер Апельсин.

— Но вот о чем я думала, милый Джеймс, — сказала миссис Апельсин, сжимая ему руку, — может быть, наша милая, добрая, любезная миссис Лимон согласится оставить у себя детей на каникулы.

— Если ей за это заплатят, бесспорно согласится, — сказал мистер Апельсин.

— Я обожаю их, Джеймс, — сказала миссис Апельсин, — так давай заплатим ей!

Вот почему эта страна дошла до такого совершенства и жить в ней было так чудесно. Взрослых людей (как их называют в других странах) вскоре совсем перестали брать домой на каникулы, после того как мистер и миссис Апельсин не стали брать своих; а дети (как их называют в других странах) держали их в школе всю жизнь и заставляли слушаться.