– Заманчивое предложение, да?

Беатрис вызывающе улыбается. Она как паук, который плетет паутину внимания и благосклонности с целью привязать к себе жертву. Но верно и то, что я устал голодать и не иметь художественного признания. Я пытаюсь успокоиться.

Я допиваю вино.

Она подходит ко мне, резким движением выхватывает у меня бутылку и швыряет ее о стену. Вот она, долгожданная кульминационная сцена! Публика в шоке делает шаг назад. Женщины вскрикивают от неожиданности, а дружки Кокто закрывают лица руками.

– Ты не должен пить!

– Это еще один приказ?

– Ты больше не должен пить! Ты должен сосредоточиться на живописи. Я не буду ползать у твоих ног, пока другие художники делают карьеру. Ты думаешь, я способна довольствоваться тем, что ты спишь со мной?

– Конечно, нет. Ты хочешь еще приказывать мне, что делать, как дышать, как жить.

– Именно! Я помогаю тебе жить.

– Даже не знаю, что мне делать с властной амазонкой, которая покупает мне краски и холсты, но наполняет мою жизнь приказами и запретами. Знаешь что? Пиши в своем журнале о художниках, которые тебе нравятся, и оставь меня в покое.

Я собираюсь уйти, но она берет меня за руку.

– Ты нуждаешься во мне!

– Ты не убедишь меня в этом, лишь повторяя одно и то же.

– Тебе нужна толстая и простодушная итальянка, которая всегда говорит «да»?

– По крайней мере, она бы мне позволяла спокойно пить.

– Вино – единственное, что тебя интересует? Ты меня не любишь!

– Нет! Это ты меня не любишь! Я ухожу от тебя.

Я направляюсь к выходу из комнаты. Беатрис вдогонку угрожает:

– Если ты переступишь порог квартиры – больше не возвращайся!

– Не беспокойся, не вернусь.

Не оборачиваясь, я дохожу до двери и закрываю ее за собой, хлопнув со всей силы. Я спускаюсь по лестнице – и вскоре слышу звук быстро догоняющих меня шагов.

– Постой!

Я не отвечаю и продолжаю идти вниз.

– Остановись!

Ее голос сейчас уже не тот, которым она отдавала мне приказы.

– Прошу тебя, остановись. Амедео!

Я продолжаю спускаться. Беатрис оставила своих гостей – и теперь, когда мы одни, заговорила по-другому:

– Амедео, прошу тебя…

– Теперь ты просишь?

Она почти догнала меня, я вижу ее этажом выше. Мы обмениваемся взглядами.

– Прости…

Я на мгновение останавливаюсь.

– Знаешь, сколько я там стоял под дверью и слушал вас?

– Ты нас подслушивал? Ну и что? Что я сказала плохого? Я говорю о тебе только хорошее. Я люблю тебя.

Я не отвечаю и снова начинаю спускаться. Она следует за мной и говорит умоляюще:

– Не бросай меня… Послушай!

Я задаюсь вопросом, как она за несколько секунд может перейти от ярости и абсолютной уверенности к мольбе.

– Амедео.

– Ты оставила своих гостей в одиночестве.

– Мне нет до них дела.

– Ты врешь. Только до них тебе и есть дело. Иначе как бы ты писала статьи для своего журнала?

– Останься со мной?

Я останавливаюсь и смотрю на нее.

– Беатрис, это не так работает.

– А как?

– Я не знаю, я еще это не понял, – но не так.

– Скажи, как надо…

Она подходит ко мне вплотную.

– Беатрис, у нас не получается быть вместе. Люди меняются в зависимости от человека, который с ними рядом, и я себе таким – рядом с тобой – не нравлюсь. Наши отношения не могут продолжаться.

Она прислоняется ко мне и толкает меня в сторону коридорчика, в который выходят двери двух квартир.

– Могут, потому что между нами все по-особенному.

– Нет, между нами все обострено. Когда мы вместе, наши достоинства становятся невыносимыми недостатками.

– Мы в состоянии быть выше наших недостатков, и ты это знаешь…

После этих слов она кладет мне руку между ног и начинает расстегивать пуговицы на брюках. Беатрис способна вызвать во мне немедленное влечение – даже когда я того не хочу или испытываю ненависть к ней. Возможно, когда я ее ненавижу, это влечение приобретает особую силу. Я чувствую, как ее рука со знанием дела орудует в нужном ей направлении. Она улыбается.

– Вот видишь? Ты не можешь врать. Между нами все по-особенному.

Я чувствую, как она с силой сжимает мой член своими пальцами.

– Беатрис, мы с ним не всегда согласны, ты знаешь.

– Дай мне его, мы с ним все решим…

– Это ничего не изменит.

– Замолчи.

Она поворачивается, приподнимает юбку и стягивает нижнее белье. Она хочет, чтобы я овладел ей прямо на лестнице.

Между нами всегда было предельное возбуждение – но я знаю, что это не имеет отношения к любви, даже к дружеской. Эротизм и сексуальность часто противоположны любви. Это подсознательные соблазны, бессвязные и часто неуместные. Думать, что физическое желание гарантирует чувства – это заблуждение.

Для меня сейчас быть сексуальным объектом – унизительно; для нее же это страх потерять меня и желание доминировать.

Доминирование и преобладание – вот что возбуждает людей. Уступить другому и вернуть свое влияние, чтобы заставить другого, в свою очередь, уступить. Победа после поражения. Интимные отношения, похожие на бурную ссору, толкают любовников на прощение нанесенных ран во время схватки. Со временем противники устают, это доводит их до изнеможения, превращая просто в тела, которые преклоняются друг перед другом в желании мира.

Она сейчас возбуждена и жаждет наслаждения, – но ей не удастся этим меня убедить. Она просто восстановит status quo – а завтра все вернется на свои места.

Она наклоняется к стене, принимая положение, которое позволит мне беспрепятственно войти в нее. Близость нам всегда давалась легко – и сейчас тоже. Мы поглощены друг другом на лестничной площадке и спешим утолить боль.

Я слышу шум, доносящийся с верхних этажей. Беатрис во время наслаждения удается забыть обо всем, мне – нет. Я понимаю, что гости не останутся в ее квартире навсегда. Возможно, это как раз они сейчас спускаются. На фоне тяжелого дыхания Беатрис слышны шаги и голоса. Я останавливаюсь, прислушиваясь.

– Продолжай!

Женские голоса, смех Кокто, за которым следует смех его марионеток.

– Беатрис, это они.

– Неважно…

– Беатрис…

– Они нас не увидят, тут темно. Не останавливайся!

Я двигаюсь внутри нее, я возбужден, но еще далек от оргазма. Ей нравится, когда я оттягиваю момент, – тогда ей удается достичь оргазма несколько раз.

Она не в состоянии сдерживать стоны и усмирить дыхание. Шаги и голоса становятся все ближе. Я снова останавливаюсь. Она хватает меня за волосы и тянет; это требование, которому я должен следовать. Я продолжаю двигаться. Ладонью я закрываю ей рот, чтобы приглушить ее стоны. Это ее еще больше возбуждает. В двух-трех метрах от нас по очереди проходят все гости. Мы скрыты в темноте, тогда как их освещает свет на лестничной площадке. Если Беатрис удастся не издать ни звука, возможно, нас не заметят. Мимо проходят незнакомые мне женщины, потом Кокто и другие мужчины. Все проходят, не глядя в нашу сторону. Последним спускается Пикассо. Я не знаю, по какой причине он решает остановиться в нескольких шагах от нас, – но он достает из кармана спичечный коробок и поджигает трубку. В воздухе рассеиваются облака дыма. Пабло поднимает взгляд – и на мгновение наши глаза встречаются. Мы смотрим друг на друга. Он улыбается мне и продолжает спускаться. Сексуальное таинство завершается, мы с Беатрис одновременно достигаем оргазма.

Леопольд

Сегодня мы с Беатрис ужинаем с Леопольдом Зборовским и его женой Ханкой. Чтобы избежать большой и шумной компании в «Ротонде», мы выбрали для встречи соседнее Café du Dôme: здесь более спокойная атмосфера и меньше вероятности встретить друзей и знакомых.

Зборовский элегантен, изыскан и образован, жена его тоже, но она определенно более неприступна и подозрительна.

Во время ужина мы ни разу не затронули тему работы. Теперь, когда мы закончили трапезу, он начинает выверенную беседу – к которой, по всей видимости, подготовился. Беатрис и Ханка молча наблюдают за нами – кажется, с некоторой опаской, что неверно сказанное слово может повредить соглашению.

– Синьор Модильяни, у меня всегда есть точное представление о художниках, картины которых я собираюсь продавать. Когда я решаю с ними встретиться для заключения договора, я уже практически все о них знаю.

– Вы шпионите?

Я смеюсь, чтобы показать ему, что это просто шутка и что я никоим образом не хочу его обидеть. Он доброжелательно улыбается.

– В нашей среде несложно собрать сведения. Я следил за вашей работой с самого начала, когда вами занимался Поль Александр. Я видел скульптуры, рисунки и картины. Я знаю, что Беатрис отговорила вас заниматься скульптурой, но я думаю, что ваш стиль берет начало именно из скульптуры.

Кики говорит, что я часто ошибаюсь в людях, но этот человек кажется мне искренним и хорошо разбирающимся в искусстве. Я весь внимание.

– Всем художникам требуется разное время для творческого становления. Вам нужна была скульптура – чтобы прийти к тому, чем вы занимаетесь сейчас. Стилизация фигуры, которой вы достигли, основана на вашем знании скульптурных форм. Вы не должны отрекаться от пройденного пути.

– Я и не намеревался.

– Если вы сосредоточитесь только на живописи, я вам гарантирую финансовое содержание, которого, насколько мне известно, вам всегда не хватало.

Все четко и понятно. Я рисую, он платит. Должно быть, у него много денег, если он делает мне такое предложение. Учитывая, как он и его жена одеты, они явно не испытывают нужды.

– Моя наиболее яркая черта – понимание человека, который находится передо мной. Я не хочу менять ничьи привычки. Вы – сложная личность, и подавление вашей натуры дало бы нежелательный результат. Вы от природы элегантны. Постарайтесь отразить это в ваших картинах. Многие покупатели просят у меня картины в стиле ню – и я думаю, что вы как раз тот художник, который сможет соединить чувственность и утонченность. Кубисты определенно не годятся для этой цели. Конечно, вы можете выбирать направление самостоятельно – однако примите в расчет мои слова, по крайней мере, подумайте над ними.

Этот человек знает, как вдохновить художника, и умеет найти подход: он хорошо разбирается в психологии, человеческих слабостях и точно подбирает слова.

Остался последний нюанс, который нам нужно обсудить, прежде чем я дам согласие.

– Синьор Зборовский, вы знакомы с Полем Гийомом?

– Да, я знаю его. Вы можете по-прежнему давать Гийому ваши картины на продажу, без проблем. Я вас только попрошу показывать их мне – в первую очередь.

– И это все?

– Да. Если дела пойдут хорошо, два посредника определенно не помешают работе. У вас долг признательности, и я вас понимаю.

Этот человек – мягкий и невзыскательный, он не накладывает запреты, не ставит условия. Поверить не могу, что все это происходит именно со мной.

Страсть

О бомбардировках всегда предупреждают сирены. Когда воет сирена, необходимо выключить свет, даже свечи. Парижане закрываются в домах или спускаются в подвал; одни плачут, столбенеют от ужаса, другие молятся, прижимают к себе детей…

Мы с Амедео – занимаемся любовью.

Я всегда прошу его делать это страстно и жестоко. Я хочу, чтобы он брал меня силой и тянул за волосы. Я хочу этим заниматься пьяной. Я пью виски, он – вино; мы пьем, чтобы не чувствовать опасность смерти. Я хочу, чтобы он давал мне пощечины, – это перекрывает шум бомб. Мне недостаточно только наслаждения, мне необходимо испытывать боль, которая унесет меня прочь от реальности. Когда тебе дают пощечину, какое-то время ты думаешь только об этом, а не о бомбах, сброшенных на беззащитных парижан с цеппелинов или с самолетов.

Поначалу бомбардировки, страх и секс склеивали наши отношения. По истечении времени я чувствую, что у Амедео больше нет страха – как нет и былой страсти.



К сожалению, между нами продолжаются ссоры. Он не понимает, что только я могу изменить его жизнь. Он не замечает художественного и социального прогресса, которые смог получить благодаря мне.

То, что люди заметили его существование, результат не только его живописи. Да, люди влюбляются в его удлиненные фигуры, но за этим стоит большая работа. Все научились любить его, потому что я его люблю; это я их научила.

Он не хочет этого понять. Куда его до сих пор приводили собственные решения? Он хочет лишь создавать, остальное его не касается; но вершин достигают не только с помощью искусства, но и путем убеждения.

Я выждала достаточно времени, прежде чем написать о нем в своем журнале. Он делал вид, что ничего не происходит, он ничего не спрашивал, не показывал, что ему это неприятно. Я писала о других художниках, о нем – нет. Друзья тоже удивлялись, что я не писала о Модильяни для The New Age. Я всегда отвечала одно и то же: нужно набраться терпения. Я написала о Пикассо, отзываясь о нем с изумлением. Амедео страдал молча. Я наблюдала за ним, когда он читал мою статью; дочитав, он со злостью швырнул журнал на пол.

Амедео ревнует меня к Пикассо; конечно, не в сексуальном плане – с эстетической точки зрения они просто несравнимы. Он ревнует к Пикассо, потому что я того уважаю и остальные любят Пабло.

Все признают, что я многое сделала для Амедео; прежде всего я улучшила условия его жизни. Он живет в моей квартире, при этом сохранил за собой и свою студию, но никогда не остается там ночевать. Теперь у него достаточно денег. Он регулярно питается.

Зборовский расположен к Амедео и обстоятельно заботится о нем. Леопольд отправил две его скульптуры в нью-йоркскую галерею современного искусства и несколько картин в парижскую галерею Жоржа Бернхайма.

Когда я увидела, что Амедео создал определенное количество картин, я написала о нем статью в The New Age. Я очень лестно о нем отозвалась, сказав, что никакой другой ныне живущий художник не изобразил на своих портретах такое количество представителей культурного сообщества, своих современников, среди которых Бранкузи, Сутин, Кислинг, Грис, Липшиц, Кокто, Сюрваж, Пикассо, Ривера, Гийом, Зборовский, Жакоб…



Однажды он заявил мне, что устал от страсти.

– И чего же ты хочешь?

– Я бы хотел более размеренных отношений, немного спокойствия. А ты – нет?

– Амедео, разве тебе нравится спокойствие?

– Я бы этого хотел. Еще я бы хотел давать и получать любовь.

– В страсти тоже есть место для любви.

– Но страсть не дает спокойствия.

– Ты имеешь в виду, что мы не должны влюбляться друг в друга?

– Возможно, следует это делать помедленнее.

– Устало хромать без потрясений, как старики?

– Мне нравится идея быть старым.

– Сдержанность наводит скуку.

– Ладно, Беатрис, я не хочу это обсуждать, и тем более – убеждать тебя.



Мориса Утрилло поместили в психиатрическую больницу Святой Анны. Когда Амедео узнал об этом, он пошел навестить друга вместе с Сюзанной Валадон. Вернулся он потрясенным – и не разговаривал два дня.

Я не понимаю этих страданий Амедео в отношении Мориса – человека, который всегда был убогим, безнадежным. К подобным людям опасно привязываться: рискуешь сам пострадать из-за них. Судьба людей, которые сами себе причиняют вред, предрешена, для них нет спасения или избавления. Испытывать боль и сострадание к ним означает провалиться в их ад. В отношении таких людей нужно сохранять эмоциональную дистанцию, иначе можно причинить вред себе – без того, чтобы принести добро им.

После нескольких дней молчания и пребывания в мрачном расположении духа Амедео признался мне, что отнес бутылку вина Морису, желая сделать ему приятное. Но условия в психиатрической больнице отличались от тех, что он ожидал. Он оказался в своего рода тюрьме. Морису было запрещено покидать палату и тем более принимать алкоголь. Он и без того был похож на разъяренного зверя, но, увидев принесенную Амедео бутылку, в полном смысле пришел в бешенство, надеясь заполучить ее во что бы то ни стало. Как только бутылка оказалась у него в руках, он от перевозбуждения выронил ее, и вино разлилось на грязный пол. Утрилло потерял всякое достоинство: он бросился на пол и принялся слизывать вино, не смущаясь острых осколков стекла и грязи.

Этот рассказ не удивил меня. Амедео, напротив, был очень впечатлен потерей человечности и унижением, вызванными алкогольной зависимостью.

Этот рассказ также стал причиной очередного конфликта между нами. Когда я увидела его глаза, влажные от слез, я разозлилась. Я высказала ему все, что думаю. Прежде всего, он не должен был приносить вино душевнобольному. Дружба должна выражаться другими способами, не нужно мешать лечению и позволять возвращаться к своим скверным привычкам человеку, который и так находится на грани. Я сказала ему, что эта идиотка Сюзанна Валадон должна была предотвратить подобную ошибку.

После этого Амедео несколько дней не разговаривал со мной. Когда мы снова начали общаться, он лишь сказал мне, что вопрос закрыт и мои суждения ему не интересны. Он систематически избегает любых дискуссий и споров. Все это показывает, что Амедео потерял интерес к моей точке зрения.

Мне все это надоело. Единственное, что нас все еще объединяет, – это те моменты, которые связаны с любовными утехами, но и тут всегда именно я выступаю инициатором нашей связи.

Он слишком много пьет и говорит, что это моя вина, что до встречи со мной он так не пил. Он часто уходит из дома и отсутствует долгие часы, и я знаю, что он тем самым избегает общения со мной. Думаю, что он встречается с другими женщинами.



Я ревнива, но я не моралистка. Я не вправе осуждать чужие сексуальные привычки, поскольку сама никогда ни в чем себе не отказывала. Однако я всегда была верна Амедео; теперь же ощущение, что он встречается с другими женщинами, позволяет мне чувствовать себя довольно свободной.

Узнав, что я встречалась с другими мужчинами, он совершенно потерял рассудок. Должна сказать, что я очень удивлена: я не думала, что в нем разыграется такая бурная ревность. Внезапно, как по волшебству, между нами снова появилась страсть. Совершенно не планируя этого, я получила то, что хотела, – возвращение к началу наших отношений.

У меня даже не было необходимости спать с другими мужчинами – оказалось достаточно того, чтобы меня увидели в их компании. Слухи быстро распространились. Кто-то за мной ухаживал? Я была особенно любезна с кем-то из друзей? Очаровательный мужчина взял меня за руку во время прогулки по Монпарнасу? Этих мелочей хватило, чтобы Амедео внезапно появился в том же месте, оскорбляя меня и того, кто находился в моей компании. Случались даже удары и пощечины, однажды мы с ним подрались. Все это было очень забавно. Это разжигало пыл и имело единственную цель – оказаться в постели, охваченными страстью. Мне все это очень нравилось, но на него это оказывало скорее изнуряющее действие.

Однажды среди картин, которые он писал, я нашла портрет молоденькой девушки. Я спросила у Зборовского, кто она. Он назвал мне только имя девушки и название картины: Симона Тиру и «Молодая женщина с белым воротником». Я спросила напрямую у Амедео, кто такая Симона Тиру. Он невинно ответил, что познакомился с этой девушкой у Розалии однажды вечером в компании друзей и написал ее, потому что его тронуло ее печальное выражение лица.

– Хрупкая и меланхоличная красота.

– Такая меланхоличная, что ты затащил ее в постель.

– Нет.

– Ты врешь.

– Это правда.

Я не поверила ему и учинила самый настоящий допрос:

– Где ты писал портрет?

– В моей студии.

– Вы были одни?

– Да.

– И между вами ничего не было?

– Ничего.

– Я тебе не верю.

– Почему?

– Ты был наедине с женщиной. Думаешь, я глупая?

– Уверяю тебя, ничего не было.

После долгой перебранки он все-таки признал, что его очень привлекла податливая натура девушки.

– Красивая, хрупкая, меланхоличная, и ты затащил ее в постель. Расскажи, как это – заниматься любовью с не особо умной женщиной?

– Я не сказал, что она не особо умная.

– И какая же она?

– У нее было особое очарование. Я и забыл, что бывают совершенно не доминирующие женщины.

Ссора в этой ситуации была неизбежна. Я почувствовала себя униженной, но не потому, что мне предпочли другую женщину. Я не могла принять тот факт, что он мог обратить свое внимание на существо, диаметрально противоположное мне.

– Значит, можно поставить под удар отношения со мной из-за какой-то глупой девки?

– Ты даже не представляешь, насколько спокойны и мягки женщины подобного типа. Знаешь, Беатрис, иногда после долгой бури хочется немного затишья…

Конец

Я захожу в комнату и вижу, что она сидит на стуле, молчаливая и взволнованная. Нет необходимости говорить что-то; мне нечего сказать.

Я шатаюсь, у меня спутанные и влажные волосы. Я просто хочу спать, лишиться чувств, чтобы избежать ненужных слов и споров. Я даже не могу скрыть, что я пил, потому что запах алкоголя меня выдает.

Я осторожно подхожу и глажу ее по волосам, она грубо отстраняет мою руку. У меня нет сил возражать, я падаю на диван.

Беатрис смотрит на меня с отвращением.

– Мы всё подготовили, а ты не пришел… Ты поставил Зборовского в неудобное положение.

Я не отвечаю. У меня кружится голова, меня качает из стороны в сторону. Я закрываю глаза, но так еще хуже; я чувствую себя так, будто меня опрокинули и перевернули несколько раз. Со мной такое случается всякий раз, когда я крепко выпью, – с самого первого раза во Флоренции. Я поднимаю веки и вижу потолок, неподвижный и надежный. Я пьян. Я знаю заранее все то, что она скажет, и не могу ничего сделать, чтобы избежать этого разговора.

– Это была и твоя выставка.

– Моя выставка?

– Как ты мог забыть?

– Где?

– Где? Ты не знаешь?

– Я не помню.

– В студии Эмиля Лежена. Мы тебя ждали.

– Правда?

Я смеюсь, и это приводит ее в ярость.

– Знаешь, чьи картины были выставлены вместе с твоими? Кислинга, Матисса, Ортиса де Сарате, Пикассо… Амедео, там было четырнадцать твоих картин.

– Они имели успех?

– Ты просто должен был появиться в приличном виде, не пить и сказать пару слов о своих картинах.

– Сказать пару слов о моих картинах, всего-то?

– Все было напрасно.

– Ты сама могла сказать пару слов о моих картинах. Ты же эксперт, ты пишешь для самого известного лондонского журнала…

Я смеюсь и закашливаюсь. Ночь, проведенная на улице, не пошла мне на пользу; холод и влажность проникли в кости и легкие.

– Где ты был?

Я не отвечаю. Она становится агрессивной и подходит ближе.

– Где ты был?

– Я не помню.

Это действительно так. Я должен восстановить в памяти события прошлого вечера, но это непросто.

– Кажется, я был с Диего Риверой… Мы поругались… Я утверждал, что в живописи пейзаж и натюрморт не имеют смысла. И он разозлился.

Она недоверчиво смотрит на меня.

– Что? Нет, я не могу в это поверить.

– Этот глупый толстяк Диего пытался ударить меня своей тростью! Но у него не получилось, он слишком жирный и медлительный.

Беатрис сейчас напоминает взведенную пружину; в любой момент она может распрямиться.

– Ривера не понимает, что живое человеческое существо – это высшее творение природы. Я могу писать только людей.

Она уже готова наброситься на меня.

– Думаешь, мне есть дело до твоих смехотворных теорий?

– Ах, точно, ты не любишь теории, ты любишь только результат – продажи.

– Скажи мне правду. Ты действительно не пришел на свою выставку лишь потому, что пьянствовал с таким же олухом, как ты? Я не могу поверить, что ты настолько глуп.

– Мы говорили о важных вещах. А что было потом, я не помню. Я проснулся на скамейке утром, я был один. Диего уже ушел.

– Ты спал на улице?

– Да. Иногда это полезно. Я размышляю, воображаю, я многое вижу, когда я один.

– Ты идиот!

– И никто не называет меня идиотом, когда я один.

Беатрис начинает бить меня куда придется – по лицу, груди, рукам, которыми я прикрываюсь.

– Это была твоя выставка, придурок!

– Это была не моя выставка. Там были не только мои картины.

Пока она меня колотит, я смеюсь и кашляю, но ничего не чувствую, даже тревоги. Анестезия, это волшебное слово… Никакой боли. Алкоголь действует великолепно. То, что происходит между мной и Беатрис, мне безразлично, это сценарий, который мы отыгрываем на автомате. Наконец у нее иссякли силы.

– Ты мне противен. Противен! Признайся, ты был с какой-то шлюхой?

Я смеюсь: так и знал, что в результате все закончится сценой ревности.

– Нет, дорогая. Я не хожу к другим шлюхам.

– Ты был с Симоной Тиру?

– Я был с Диего.

– Ты с ней еще видишься?

– Нет.

– Значит, ты видишься с Кики?

– Нет, к сожалению, с тех пор как я с тобой, с ней я больше не вижусь. Однако ты подала мне хорошую идею. Мне не хватает доброты и развлечений.

Она не сдерживается и снова начинает меня бить, но это бесполезно; я смеюсь над ней, над собой, над всем тем, что с нами происходит. Я хватаю ее за руку и дергаю на себя, она падает мне на колени. Я пытаюсь поцеловать ее, но она сопротивляется.

– Иди сюда! Займемся любовью, как во время бомбардировок.

Она пытается высвободиться, но я ее удерживаю и запускаю руки ей под юбку.

– Ты разве не этого всегда хочешь? Доказать тебе, что я не был с другими женщинами? Займемся любовью два или три раза.

Я снова пытаюсь ее поцеловать, она меня отталкивает, я смеюсь и кашляю.

– Любовь моя, ты ревнуешь?

– Отпусти меня.

– Ничто так не подогревает желание, как ревность, правда? Особенно в нашем случае. Ты всегда это говорила, и видишь, я сейчас согласен с тобой.

– Я сказала тебе, оставь меня!

– Не уходи, раздевайся!

Она сопротивляется, мы боремся и оказываемся на ковре.

– Не трогай меня. Не смей меня трогать!

У меня нет сил долго бороться, я больше этого не хочу. Беатрис встает, я ползу на диван, а она выкрикивает мне вслед свои обычные обвинения:

– Я все для тебя сделала, но все бесполезно! Деньги, которые тебе платит Зборовский, ты тратишь на выпивку и опиум.

Она сказала «опиум»?

– Дорогая, ты знаешь все мои секреты! Значит, ты меня любишь.

– Твой дружок Морис Утрилло не умеет хранить ничьи секреты! Он тут же опозорит тебя, как только ты отвернешься! Он всем рассказал, что вы ходите в курильню. Ты все еще надеешься, что это секрет?

– Опиум – единственное, что помогает мне справиться с тревогой с тех пор, как я встречаюсь с тобой.

– Ты сам – причина всех твоих бед.

– Дорогая, каких бед? Ты бы ничего не заметила, даже если бы я сдох в постели рядом с тобой! Ты слишком увлечена собой.

– Было бы лучше, если б ты ушел на войну.

Эта фраза действительно очень забавна.

– Уже поздно, но ты, наконец, поняла.

– Почему ты не пришел на выставку?

– Я предпочел выпить с Риверой.

– Поначалу пить с тобой было интересно, меня это согревало, и мы занимались любовью. А теперь ты просто алкоголик! Пустой, как персонажи твоих картин, с пустыми глазами, такими же печальными, как твоя жизнь.

– Видишь? Когда ты хочешь, ты можешь понять мои картины, у тебя даже получилось объяснить их смысл.

– Ты думаешь, что достаточно вытянуть фигуры, чтобы сделать картины интересными? Они никому не интересны, ты – никому не интересен. Правда, единственная правда в том, что ты не пришел на выставку, потому что там было слишком много известных художников – и ты побоялся.

– Да, я боюсь всего, я боюсь любой вещи, особенно с тех пор, как я с тобой в отношениях. Я постоянно повторяю тебе это, но ты не понимаешь.

– И ты хочешь обвинить в своих страхах меня? Ты просто ничтожен…

– Ты даже не знаешь, что заставляет меня страдать, ты ничего обо мне не знаешь! Я не пришел на выставку, потому что не хотел стоять в углу, уничтоженный страхом из-за сравнения с другими художниками! Я не пришел, чтобы не заставлять других терпеть мой кашель, который не дает мне покоя! Я не пришел из-за ужаса быть непонятым!

– Трус!

– Я больше не буду пытаться объяснить тебе что-то… Это бесполезно.

– Знаешь что? Возьми мои портреты и сожги их. Уходи!

– Хорошо, я уйду. Но пока дай мне поспать.

– Нет, уходи сразу. Сейчас же.

Беатрис успокаивается. Она пристально смотрит на меня и начинает медленно говорить:

– Прежде чем порвать с тобой, я должна кое-что тебе сказать. Я была беременна. Я ждала ребенка, но потеряла его.

Я смотрю на нее и пытаюсь понять, говорит ли она правду. Я не уверен. Вранье Беатрис много раз вводило меня в заблуждение, а ее желание ранить меня временами толкало ее на невероятную ложь.

– Я сделала все, чтобы потерять его, потому что я не хочу от тебя ребенка.

Она говорит с необыкновенным спокойствием и откровенностью.

– Меня пугает жизнь с тобой. Мне помогли – и теперь твоего ребенка больше нет. И в этом – твоя вина.

Думаю, она говорит правду.

У меня кружится голова, я чувствую жар во всем теле. Я резко встаю, шатаюсь, но мне удается залепить ей пощечину. Она не жалуется, и даже не реагирует.

– Мы даем друг другу самое худшее, – она говорит спокойным, но непреклонным тоном. – Мы можем только надеяться, что не будем такими всегда, с другими людьми. Мы зашли слишком далеко. Один из нас должен был сказать «хватит». Ты много раз притворялся, что сказал это, но у тебя никогда не хватало смелости. Я ждала слишком долго. Теперь все кончено.

С невероятной скоростью и силой, которые непонятно откуда взялись, я хватаю ее и толкаю к стене. Я сжимаю ей горло, ее лицо краснеет. Она пытается высвободиться, но тщетно.

– Ты меня всегда презирала, потому что я не ищу одобрения других. Теперь ты можешь найти себе более удачливого художника.

Пытаясь выдержать боль, она говорит еле слышно, но со всей злостью, на которую способна.

– Удачливого? Удача – единственное, чем ты объясняешь успех других.

Я еще сильнее сжимаю ее горло.

– Настоящие художники имеют иные права по сравнению с другими людьми. Наши потребности и мысли ставят нас выше твоей буржуазной морали. Ты отказалась от ребенка из страха, что я не смогу его содержать на деньги от продажи моих картин. Ты просто жалкая расчетливая сука.

Внезапно я понимаю, что могу ее задушить. Я ее отпускаю. Она сгибается пополам, пытаясь вдохнуть. Я смотрю на нее – и испытываю лишь безразличие.