Шоу сидел в своем кабинете, ожидая начала дебатов, когда раздались выстрелы. Он бросил быстрый взгляд на телеэкран и, увидев стандартную надпись о технических неполадках на канале, бегом бросился в студию Б, но на его пути встал Райан Ладлоу, который уговаривал людей отойти подальше. У него была разбита голова.

Я подошел и дрожащими руками, уже не владея ими, открыл шкатулку. На дне ее белела стопочка продолговатых конвертов. Небритый оттолкнул меня автоматом и заглянул внутрь.

– Здесь, – сказал он и ухмыльнулся.

– Но там же Джессика! – в отчаянии воскликнул Шоу.

Больше он ничего не успел. Что-то несколько раз знакомо щелкнуло из-за портьеры, и почти одновременно грохнулись на пол и молчун в фетровой шляпе, и мой небритый собеседник. Я не помню, что стукнуло раньше, его затылок или выпавший из рук автомат.

– Он захватил заложников, Майкл. Мы должны сохранять спокойствие.

– Вот и все, – усмехнулся слепой, выходя из-за портьеры.

Пытаясь остановить кровь, сочащуюся из раны на голове, Ладлоу объяснил Майклу, как Джерард миновал охрану, держа его на мушке. С улицы уже начали доноситься сирены машин экстренных служб, спешивших к зданию телецентра.

– Есть какой-нибудь другой способ проникнуть в студию? – спросил Шоу.

Он тронул ногой одного, потом другого и отдернул ее, как купальщик, попробовавший, холодна ли вода.

– А вы хорошо поработали и заслуживаете награды, – продолжал он, протягивая мне что-то похожее на большую медную монету. – Возьмите. Эта медалька при случае может вам пригодиться. Жил для отчизны, умер для славы, – засмеялся он и умолк, опять к чему-то прислушиваясь.

– По крайней мере, я о нем не знаю, – покачал головой Ладлоу.

И опять я ничего не услышал.

– Приехали, – сказал он. – Это за мной. Вы мне не помогайте и не провожайте: я хожу здесь, как в темноте кошка. Выходите минуты через две после меня. Дверь я оставлю открытой. И не задерживайтесь. Встреча с полицией в таких случаях далеко не радость. Тем более, что вы иностранец и коммунист.

Шоу попытался взять себя в руки: Райан прав, сейчас главное – рассуждать трезво.

Он взял со стола книгу с вклеенными в нее письмами и, не одеваясь, вышел из комнаты, нигде не замедлив шага. Ничто не скрипнуло в коридоре – ни пол, ни дверь. Он действительно ходил бесшумно, как кошка.

– Попроси кого-нибудь заняться твоей раной, Райан.

Я подождал две минуты, рассматривая полученную медаль. Матовый кружок из бронзы с барельефом головы в лавровом венке, похожей на головы римских императоров. На оборотной стороне девушка в тунике водружала урну на украшенный постамент. Вокруг царственной головы вилась надпись латинскими буквами:

– Спасибо, Майкл. Когда прибудет полиция, мы сможем вместе составить план действий. Главное – не пороть горячку.



Шоу вернулся в бюро новостей, чтобы оттуда наблюдать за происходящим в студии. Каждые несколько секунд он готов был взорваться, но каждый раз ему удавалось брать себя в руки.

IOZEF XIAZE PONIATOWSKI

Камера показала заложников, которых Джерард усадил на стулья перед декорацией, – Корнелла, священника и Джессику. Выражение их лиц свидетельствовало, что все трое пребывают в шоке. Наверное, сейчас в их головах не укладывалось, что все это происходит в реальности и с ними.



Может, Дэвид Джерард и привык смотреть в лицо смерти, но они нет.

Вокруг девушки в тунике той же вязью завивались уже слышанные мною слова:



– Майкл, к тебе пришли, – обратился к нему один из видеомонтажеров. – Там, в коридоре.

ZYL DLA OYCZYZNY. UMARL DLA SLAWY



Шоу поблагодарил его и двинулся в сторону двери, не в состоянии оторвать взгляда от монитора. Пока он смотрит на нее, все будет в порядке.…

Понятовский? Что я знал о нем? Наполеоновский маршал, племянник последнего короля, незаурядный военачальник и политический неудачник, так и не получивший от Наполеона заветной польской короны. Бонапарт обманул его, не восстановил Польши, и даже в наспех созданном им Великом герцогстве Варшавском Понятовский получил только военное министерство. Погиб он доблестно в одной из наполеоновских битв, забытый императором, трон под которым уже шатался. Не Бонапарт, а польские патриоты выбили тогда эту медаль: «Жил для отчизны, умер для славы». Кому-то из нынешних американских поляков, должно быть, очень нравился этот лозунг. Мне – нет. Неточный, без адреса. Почему только для славы? Для какой славы? У кого? Для славы умирали и недостойные, даже Герострат. Я внутренне усмехнулся пафосу Жиги, с каким он вручил мне эту медаль: интересно, когда и зачем она могла мне понадобиться?

Вот Дэвид Джерард нагнулся к ней и закрепил на голени женщины небольшой металлический контейнер. Шоу ни на йоту не сомневался, что бомба действительно была такой мощной, как говорил Дэвид. Он явно не походил на человека, который разбрасывается пустыми угрозами.

Я сунул ее в карман и, не оглядываясь на мертвых налетчиков, вышел из комнаты. Дверь на улицу, как и было условлено, поскрипывала на петлях, открытая настежь. Меня встретили безлюдная улица, плеск дождя на асфальте, желтый свет фонарей в алмазной дождевой сетке. Я перебежал под дождем к тому же навесу напротив, где стоял Лещицкий. Он и теперь стоял там же, всматриваясь в танец дождевых струй в пучке света. И мне опять показалось, что они раздвоились, как в глазах у человека, страдающего головокружениями.

Вот Джессика содрогнулась от омерзения, когда Джерард дотронулся до нее.

Шоу был полностью захвачен происходящим. Он боялся, вдруг что-нибудь случится с Джессикой, если он отвлечется. Пока он смотрит на нее, все будет в порядке.… Иррационально, понятное дело, но и вся ситуация также с трудом поддавалась осмыслению, словно все они вдруг попали в страшный сон.

ФА

Ах да, ведь кто-то дожидается его в коридоре. Майкл с трудом оторвал взгляд от экрана и направился к двери.

Я тут же посмотрел на часы: без пяти десять. Чушь какая-то! Ведь у Жиги я пробыл верных полчаса. Может, часы забарахлили? Я снова приложил их к уху: нет, шли.

Он тут же ее узнал: Саманта из окружной прокуратуры. Женщина, которая, как говорила Джессика, «делает большую часть моей работы».

– И дождь идет, – так же, не глядя на меня, проговорил Лещицкий, – а такси нет.

Она стояла, прислонившись к стене и опустив голову. Ее темно-синий плащ весь промок под дождем. Услышав скрип двери, Саманта подняла полные слез глаза и посмотрела на Шоу.

– Вон оно, пошли, – сказал я и шагнул навстречу вынырнувшему из темноты такси.

– Не могу в это поверить, – прошептала она.

– Поезжайте без меня, – решительно отказался Лещицкий, – не люблю желтых машин.

– Да, – кивнул Шоу. – Я тоже.

Она подошла, и Майкл крепко обнял ее. Это объятие придало сил обоим.

Наконец, отстранившись, Саманта сказала:

Убеждать его я не стал, сел рядом с шофером, назвал адрес. Вольному воля, пусть остается, если хочется мокнуть. Потом я пожалел, что не узнал его адреса: занятный все-таки человек. Но я тут же забыл об этом: в кабине было светло и жарко, быстрая езда убаюкивала, мысли путались. Я постарался вспомнить, что произошло со мной до встречи с Жигой, и не мог. Кто-то стрелял или где-то стреляли. Может быть, об этом рассказывал Лещицкий, а я забыл? Кажется, он действительно о чем-то рассказывал. О чем? Что-то случилось с памятью, какой-то провал, вакуум, муть. Я помню только происшедшее четверть часа назад. Двух человек убил Жига из-за портьеры. У меня на глазах. А я как ни в чем не бывало – даже сердце не дрогнуло – перешагнул и ушел. Странно только то, что часы как показывали без пяти десять, так и остановились. Да не остановились же, шли! Я посмотрел на циферблат: десять. Неужели только пять минут прошло?

– Я спешила, чтобы ее морально поддержать. Думала, тихо посижу в студии и послушаю дебаты. Хотела ее удивить.

Я обратился к водителю:

– Очень мило с твоей стороны.

– Сколько на ваших?

– И вот…

Спросил по рассеянности по-польски, но вместо естественного «что, что?» услышал обрадованное: «Пся кошць! Земляк!» Усталое, потное лицо его сияло доброй улыбкой. Она обнажала розовые десны и выбитые зубы, только по краям торчали два гнилых корешка. Однако он был совсем не стар, этот широкоскулый крепыш в рубашке-расписухе: лет тридцать семь – сорок, не больше.

Мы уже подъезжали к моей гостинице, как он вдруг затормозил и подрулил к тротуару:

Она не договорила и снова начала плакать. Шоу К стал ей мешать, только гладил по густым вьющимися волосам.

– Надо же потрепаться, в кои-то веки земляка встретил. Тоже эмигрант?

– Я должна тебе кое-что сказать, Майкл. – Она замедлила. – О Джессике.

– Нет, – сказал я, – недавно приехал.

Шоу насторожился. Неужели ему предстоит узнать какую-то страшную тайну, которая заставит запомнить этот день не только потому, что Джессику взяли в заложники? Он не на шутку испугался, эти секунды показались ему вечностью. Его одолевали мрачные предчувствия.

– Откуда?

– Что?

– Из Польши.

– Она собиралась сама сказать тебе сегодня, да все не было времени. Поэтому и решила сообщить тебе вечером, после дебатов.

– Она нездорова? – Шоу замер в ожидании утвердительного ответа.

Он сразу остыл, улыбка погасла, и в ответ я услышал уже нечто совсем неопределенное:

Но Саманта удивила его, улыбнувшись сквозь слезы:

– Ах, нет, она здорова. Ну, не считая небольшой утренней тошноты. – Она взяла его за руку. – Джессика на третьем месяце беременности, Майкл.

– Бывает, конечно.

Часть четвертая

– А ты почему не на родине? – в свою очередь, спросил я.

Глава первая

– Кому я там нужен без пользы?

1

– Шоферы везде нужны.

Он покрутил ладонями, широкими, как лопаты, и опять засиял:

Рой Джерард изо всех сил сдерживал улыбку. Еще бы, ведь начальник тюрьмы отрядил двоих вооруженных охранников сопровождать Роя в комнату для посетителей. То, что они стояли в коридоре, видимо, показалось этому болвану Эткинсону недостаточно надежным. Начальник был явно обескуражен событиями последних пятнадцати минут, и течение которых вещали Восьмой канал и телесеть Си-эн-эн. Наверное, он опасался, что Рой Джерард обернется летучей мышью и вылетит сквозь зарешеченное окно комнаты.

– Я и в армии шофером был.

Рой сидел в одном из кресел с выцветшей обивкой и смотрел телевизор. Двое охранников тоже, словно околдованные, смотрели на экран. Джерард безуспешно пытался стереть с лица улыбку: операция была продумана просто великолепно! Убийство старика детектива тоже сыграло важную роль – разве не отличный пример для губернатора И тюремного начальства, иллюстрирующий то, что бороться бесполезно, что Дэвид прикончит всех заложников, если его требования не будут выполнены?

– В какой армии?

Впервые за весь год, в течение которого они с Дэвидом планировали побег, Рой был уверен, что план сработает. Сегодня он выйдет из тюрьмы!

– «В какой, в какой»! – повторил он с вызовом. – В нашей. Из России до Тегерана, туда-сюда, шатало-мотало, из-под Монтекассино сутки на брюхе полз… «Червоны маки на Монтекассино…» – зло пропел он и сплюнул в окошко. – А теперь опять баранку кручу. Маюсь по малости.

– Что смешного? – раздраженно спросил один из охранников.

– Так подавай заявление, вернешься, – сказал я.

Он не спрашивал меня о нынешней Польше – это я сразу заметил. Либо он был вполне удовлетворен тем, что знал о ней, либо это его просто не интересовало.

– А? – Рой витал в облаках и не расслышал вопроса.

– Кому я там нужен без пользы? – повторил он. – Вот найду кое-что. Так и другая цена мне будет. Что здесь, что там. Только бы найти, а уж кто-то из наших прячет определенно.

– Я спросил, что смешного? Ты улыбался. – Как и большинство тюремных охранников, этот медленно соображал, но быстро выходил из себя.

– Да так, ничего.

– Письма, что ли? – спросил я легкомысленно.

– Он только что убил полицейского, а ты тут дыбишься, – продолжал гнуть свою линию охранник.

Он было хотел подойти к Рою, но другой охранник остановил напарника, взяв за руку.

Он весь подобрался, как кошка перед прыжком.

– Успокойся, – сказал он. – Он улыбается, потому что думает, будто выйдет сегодня на свободу. Но он ошибается: за стенами тюрьмы он окажется только завтра, причем будет лежать в деревянном ящике, сделанном по росту.

Первый охранник сбросил руку своего коллеги.

– А что ты знаешь о письмах?

– Слыхал, Джерард? У тебя только один путь на волю: в гробу.

Рой ухмыльнулся:

– Одни прячут их, другие ищут. Смешно, – сказал я и прибавил: – Кончай треп, приехали. Давай к углу.

– Ну, это мы еще посмотрим… – Он не мог не воспользоваться случаем позлить охранника. Это все равно что дразнить злую собаку, которая привязана к забору и не может до тебя добраться.

– Закурить есть? – спросил он хрипло.

2

– Он их всех убьет, если мы не выполним его требований, – сказал губернатор Боб Стэндиш. Он обращаясь к жене и своему советнику Дилану Эймсу.

Мы закурили.

После ужина они все перебрались в уютную комнату, чтобы посмотреть теледебаты о смертной казни, как вдруг на экране появился всеми разыскиваемый Дэвид Джерард.

– Не важно, что сделает он. – Эймс расхаживал взад-вперед по роскошно обставленной комнате. – Важно, что сделаете вы.

– Так земляки не прощаются, – заметил он укоризненно. – Есть тут одно местечко. Недалеко. Слетаем?

Он остановился и добавил:

– Это самая лучшая возможность, которая вам когда-либо предоставлялась.

Я вспомнил насмешки Лещицкого над моей осторожностью и безрассудно кивнул:

– Возможность? – Стэндиш выглядел крайне озадаченным.

– Слетаем.

– Возможность показать правому крылу нашей партии, какой вы в действительности крутой парень.

Он газанул. Рванулись навстречу темные массивы домов без реклам – на окраине даже в таких городах темновато. Я закрыл глаза, не пытаясь узнавать улиц. Не все ли равно, какое это «местечко», и не все ли равно где.

Как любой политический консультант, Эймс любил превращать жизнь в театр и, как большинство из них, разговаривал в той же манере, что и в предвыборных роликах, – угрожающе и злобно.

– Вы не уступите Дэвиду Джерарду, – сказал Эймс.

– А если он продолжит убивать людей?

В конце концов машина остановилась у бара с потухшей вывеской. «Почему потухла? Не знаю. Перегорело что-нибудь, – равнодушно отмахнулся водитель, вылезая из машины. – Внутри света хватит», – прибавил он. Внутри света действительно хватало, потому что сквозь мутное, немытое стекло витрины отчетливо виднелась высокая стойка с бутылками, электроплитой и никелированным баком. На оконном стекле в углу было написано от руки черной краской: «Мариам Жубер. Кава, хербата, домове частка».[1] Бар был закрыт; мой шофер долго стучал в стекло двери, и его кто-то долго разглядывал изнутри. Потом щелкнул замок, и дверь открылась.

– Вы не уступите.

– А если он скажет, что взорвет бомбу, прикрепленную к ноге окружного прокурора?

В крохотном пространстве перед стойкой стояло несколько пустых столиков, должно быть никем не занимавшихся с прошлой недели, потому что их черные пластмассовые доски от пыли стали серыми. Единственный посетитель бара почти лежал животом на стойке и сосал что-то мутное из бокала, болтая с буфетчицей. Сначала я не обратил на нее внимания: обыкновенная девушка из кафетерия, с модной прической и подкрашенными бровями и веками. Здесь их штампуют, наверно, на какой-нибудь фабрике. Но уже минуту спустя меня заинтересовали ее глаза. Необыкновенные глаза. Умные и насмешливые, они то вспыхивали, то погасали, и даже цвет их, казалось, менялся по прихоти их владелицы. У ее собеседника то и дело кривился рот, и от этого дергался шрам на левой щеке. Я уже пожалел, что поехал.

– Поздно, Янек, – упрекнула девушка за стойкой, – мы уже не работаем.

– Вы не сдадитесь. Вы не сдадитесь. В этом смысл, губернатор. Подумайте о ваших роликах на телевидении.

Но мой водитель по-хозяйски кивнул мне на пыльный столик, что-то шепнул красивой буфетчице, перенес ко мне бокалы с виски и сифон с содовой и, взяв под руку криворотого, ушел с ним за стойку, где виднелся спуск в освещенный подвал.

Эймс снова принялся расхаживать по комнате и жестикулировать:

– Тоже поляк? – спросила девушка, равнодушно оглядев мой старый плащ и мокрые волосы.

– Монотонное тиканье бомбы. Вы слышите его? Потом появляется картинка со злобным и ужасным Дэвидом Джерардом. Потом – Джессика Дэннис с бомбой, прикрепленной к ее ноге. Представляете?

– Да, я представляю, – в восторге пробормотала жена губернатора.

Я засмеялся.

– «Только один человек остался стоять на страже демократии, осаждаемой варварами, – продолжал «камлать» Эймс, все ускоряя шаг. – Его имя Боб Стэндиш – наш губернатор!». И тогда тиканье прекращается, и мы видим вас – на фоне гор, одетого очень по-западному. Вы смотрите прямо в камеру и говорите: «Мы, американцы, не отступаем только потому, что плохие парни хотят превратить нашу страну в руины». Ну, или что-то типа того.

– Боже, это прекрасно, – простонала миссис Стэндиш.

– Сейчас вы спросите, давно ли я из Польши.

Губернатор только покачал головой:

– Сегодня может погибнуть много людей, Дилан. Сейчас меня не волнует предвыборная кампания. Как бы вы запели, если бы там сидела ваша дочь?

– Зачем? Мне это безразлично.

Дилан Эймс невозмутимо возразил:

– Это моя работа – думать о вашем политическом успехе. За это вы мне и платите.

Она отвернулась. А ко мне уже подсели Янек со своим спутником: Янек – рядом, криворотый – напротив.

– Иногда я задаюсь вопросом, за что я вообще плачу вам. – Боб Стэндиш не мог скрыть отвращения к сытому циничному хлыщу, для которого деньги и успех не пахнут.

– Янек сказал, что тебе известно что-то о письмах, – начал он. – Выкладывай, что знаешь.

Жена и советник переглянулись. Эту черту характера старины Боба они оба не любили: иногда он становился слишком самостоятельным.

– Я пишу только в «Трибуна люду», – сказал я.

Раздался стук в дверь.

– Нашел чем пугать. Мы в сорок пятом из таких зразы делали.

– Да? – отозвался Стэндиш.

Я озлился.

В дверном проеме появилась горничная:

– Хотите, чтобы я позвал полицию?

– Вас к телефону, сэр. Это ваш брат.

– Не шуми. Это тебе не Таймс-сквер. Хоть свиньей визжи – никто не услышит.

– Спасибо, Долорес.

Я обернулся к Янеку:

– Не за что, сэр.

– Подонок ты, а не земляк.

Стэндиш взглянул на жену:

Криворотый мигнул, и ладони-лопаты Янека крепко прижали мои руки к столу. Я рванулся, но без успеха – ладони не сдвинулись.

– Поговорю у себя в кабинете. Дайте мне знать, если ситуация вдруг изменится.

– Постой. – Карен поднялась. – Я с тобой.

– Мы в гестапо не были, но кое-что умеем, – сказал криворотый, попыхивая сигаретой. – Не хочешь, значит, выкладывать? Так.

И прижал мне к руке горящую сигарету повыше запястья. Я взвыл.

3

– Зря вы его, – лениво сказала буфетчица, – ничего он не знает.

Полиция отреагировала на ситуацию в студии, направив к зданию Восьмого канала восемнадцать человек из антитеррористического подразделения. Девять мужчин и женщин, обученных ведению переговоров с преступниками, и еще девять так называемых офицеров прикрытия. Первые занимались убеждением и поиском компромиссов, вторые могли в случае необходимости применить силу.

Криворотый усмехнулся, отчего его рот еще более окривел. Я подумал, что, если ему нахлобучить шляпу на лоб, это будет точь-в-точь двойник автоматчика, убитого Жигой.

Подразделение во главе с Уильямом Боденом, чернокожим гигантом, который обладал невообразимым количеством наград и, поговаривали, собирался баллотироваться в мэры на следующих выборах, расположилось в холле. Переговорщики обычно работали в группах по три человека: одна группа собирала сведения о террористах, другая передавала эти сведения начальству. Был еще главный переговорщик. Он находился в постоянном контакте с преступниками, стараясь успокоить их и тем самым спасти жизни заложников. Учитывая, что Дэвид Джерард был личностью известной, узнавать о нем ничего не требовалось.

– Подбери губы, Эльжбета, пока не разбили, – огрызнулся он, даже не взглянув в ее сторону. – Подержи его, Янек, а я кое-что снизу принесу. Сразу язык развяжет.

Он пошел к лестнице в подвал, знакомо стуча подкованными ботинками. Но не это заставило меня подскочить на стуле. Имя! Неужели и на этот раз совпадение?

Здесь же присутствовали двое офицеров ФБР из числа саперов, прошедших специальное обучение на полигоне Редстоун в Хантсвилле, штат Алабама. Им не раз приходилось иметь дело со всевозможными взрывными устройствами – от бомб, способных уничтожить целый дом, и ручных гранат до конвертов, которые при вскрытии направленным взрывом убивали одного-единственного человека.

– Эльжбета! – закричал я. – Вы же знаете, что у меня нет никаких писем. Ведь это я был у Жиги! Это мне он подарил медаль: «Жил для отчизны, умер для славы!»

Шоу наблюдал, как полиция наводнила коридор, ведущий к студии. Боден был старым другом Шоу. Они в свое время работали в одних и тех же районах города, самых опасных: один репортером, другой полицейским.

Шоу подошел к Бодену, они пожали друг другу руки.

Хватка Янека сразу ослабла. Эльжбета – неужели я все-таки не ошибся? – медленно вышла из-за стойки.

– Мы вытащим ее оттуда живой, Майкл. Вытащим всех троих.

– Отпусти его, Янек.

– Не думаю, что ваши переговорщики добьются успеха.

Янек безропотно освободил мои руки.

– Они способны творить чудеса, Майкл. Может, им удастся урезонить его.

– Вы умеете управлять машиной?

Я кивнул утвердительно, не понимая, зачем она это спрашивает.

Он оглянулся в сторону охраны.

– Дай сюда ключи от машины, Янек.

Он так же послушно протянул ей ключи на цепочке.

– Кто-нибудь, принесите мне планы этажа и всего здания. Я буду понимать ситуацию лучше, когда увижу их.

– Задержи Войцеха в подвале и не выходите оба, пока не позову.

– Я хотел бы принимать непосредственное участие в операции, если это возможно.

Боден указал на переговорщиков в коридоре.

Эльжбета говорила с непонятной властностью, принимая как нечто должное солдатскую послушность Янека. На меня она не смотрела, просто вышла на улицу, открыла одним ключом дверцу машины, другим зажигание и молча указала мне на место водителя.

– Сначала пусть поработают они. Самое главное в подобных ситуациях – это терпение.

– До моста жмите на полную, – предупредила она. – Они попробуют догнать, но у вас минут десять форы. Проскочите мост раньше, сверните куда-нибудь, бросьте машину и добирайтесь пешком или на автобусе. У Войцеха желтый «плимут», как и у вас, но мотор барахлит, и я не знаю, хватит ли у него горючего. И не благодарите, – отстранилась она, – некогда.

Все происходящее производило на Шоу впечатление боевых действий локального масштаба. «Наши» собрались у дверей студии, вооруженные и оснащенные по последнему слову техники, готовые применить свои навыки и надеющиеся на благополучный исход. А за дверями студии засели «враги», претворяющие в жизнь свои планы, которые они, наверное, продумывали длительное время.

Я молча кивнул, выжал сцепление, включил первую скорость и на самом малом газу повел машину. Я очень боялся, что забыл что-нибудь – давно не практиковался, – но «плимут» двигался легко и послушно. Выйдя на простор поливаемой дождем улицы, я совсем осмелел, дал полный газ, нагнал ревущую впереди машину «скорой помощи» и пристроился в хвост. Решение пришло сразу: если замечу позади желтый «плимут», обгоню «скорую помощь» и пойду впереди. Тогда они, по крайней мере, стрелять не решатся.

Главный переговорщик, низенький человек с седеющей шевелюрой, по словам Бодена, большой умница, уже снял трубку и набирал номер студии, когда из лифта выскочил запыхавшийся молодой человек с рулоном бумаги в руке:

Почему Янек заманил меня в этот бар? Чего они добивались? Откуда такое сходство между Войцехом и убитым автоматчиком? Почему Эльжбета, полностью равнодушная вначале, вдруг с такой решительностью пришла на помощь? Что ее побудило: упоминание о Жиге, о медали, о лозунге? Но разумно ответить хотя бы на один из этих вопросов я так и не мог.

– Командир, вы просили планы этажа.

Да и некогда было. Желтый «плимут» все-таки мелькнул позади. Или мне это только показалось? Но мы уже подъезжали к мосту, и я, обогнав «скорую помощь», вылетел на этот почти иллюминованный мост, мерцающий огнями, как зажженная елка. Мелькнули постовые в дождевиках с капюшонами. Дождь выручал меня. Без него мне едва ли бы удалось проскочить здесь на такой скорости. Но я проскочил. Свернул в первый же приглянувшийся мне уличный пролет, на углу потемнее опять свернул, сманеврировал так еще и еще раз, избегая широких и людных улиц, и затормозил: перекресток мне показался знакомым. Я открыл дверцу машины и побежал к навесу у фонаря, где час назад мы стояли вместе с Лещицким.

– Спасибо, – кивнул Боден и обратился к Шоу: – Мы можем изучить их в твоем кабинете?

В это время тридцать полицейских занимались эвакуацией всех, кто находился в здании.

СОЛЬ

4

Я прижался к стене, где было посуше, и вздрогнул: Лещицкий по-прежнему стоял рядом, рассматривая раздвоившиеся на свету капли. Как будто он только что возник из ночи, дождя и блеклого фонарного света. И какое-то смутное, невольное движение мысли потянуло меня взглянуть на часы. Так и есть: без пяти десять. Что-то нелепое происходило со мной, события и люди входили и уходили, и само время, казалось, раздваивалось, как дождь на свету. В одном ракурсе я кружился в вихре загадок и неожиданностей, влекомый случаем, удачей и страхом, в другом – буднично стоял под навесом, ожидая такси. Бег времени начинался с унылой фразы Лещицкого: «И дождь идет, а такси нет». И сейчас он начался с нее же, но остановить его я не мог: я уже не владел собой. Время владело мной, как и часами, упорно возвращая их и меня к одной и той же минуте. Только на сей раз я не увидел такси. А что, если пойти пешком? «Не сахарный, не развалишься», – говорили мне в детстве. И я решительно зашагал под проливным дождем, даже не простившись с Лещицким: время, владевшее мной, должно быть, опять подсказало, что это неважно.

Харриган заставил себя сосредоточиться. Он продолжал думать о Линде. Интересно, как она там? Каждый раз, вспоминая о том, что с ней случилось, он внутренне содрогался.

Так я прошел полквартала и остановился: навстречу из темноты вышли двое в плащах с оттопыренными карманами. «Начинается», – вздохнул я, вспомнив о комиксах с неизменно повторяющимися персонажами. Один был в надвинутой на глаза мокрой фетровой шляпе – я сразу узнал и кривой рот, и шрам на щеке; другой стоял поодаль, почти неразличимый в темноте за дождем.

Харриган оглядел студию. Джерард, похоже, в своем репертуаре – строит из себя героев Николсона. Он продолжал расхаживать взад-вперед перед заложниками, через каждые несколько шагов останавливаясь перед кем-нибудь из них и изучая их реакцию. В какой-то момент он сосредоточил внимание на Корнелле и безо всякого предупреждения повернулся к нему.

Приставив пистолет ко рту телеведущего, Джерард гоготнул:

– Огонька не найдется? – спросил Войцех, не узнавая меня или притворяясь.

– Открой-ка ротик, толстяк. Сейчас мы проверим, нет ли у тебя кариеса.

Ну что ж, и я могу притвориться. Достал из кармана зажигалку и смятую пачку сигарет. Пока он закуривал, чиркая зажигалкой, каждый раз освещавшей мое лицо, голос из темноты спросил:

На обрюзгшем лице Корнелла выступили бусинки пота. Он явно не хотел делать то, что ему сказали.

– А вы не поляк, случайно?

– Я убью тебя, толстяк, понимаешь? – сказал Джерард.

– Случайно поляк, а что? – спросил я в ответ, переходя на польский.

Лучший политический журналист в этом штате выпучил глаза, судорожно сглотнул. Губы толстяка разжались, и Джерард засунул пистолет ему в рот.



– Не знаешь ли местечка поблизости, где земляки могут встретиться?

Прожекторы, установленные на вышках тюрьмы, были направлены в ночное небо. Их лучи пересекались друг с другом, высвечивая капли дождя на фоне затянувших луну облаков. То и дело появлялись и снова исчезали силуэты охранников с оружием на изготовку.

– Отчего не знать, знаю, – помедлил я, все еще не понимая их игры, но почему-то не боясь ни чуточки. – У Мариама Жубера. «Кава, хербата, домове частка».

В воздушном пространстве над тюрьмой кружили несколько полицейских вертолетов. В условиях плохой видимости их присутствие выдавал только шум двигателей. Все они готовы были встретить вертолет, который, как сказал Дэвид Джерард, должен был приземлиться в тюрьме.

Послышался сдержанный смешок, и Войцех хлопнул меня по плечу.

Рядом с воротами тюрьмы собралось две группы людей с плакатами. Противники смертной казни с радостью воспользовались ситуацией в качестве аргумента в свою пользу. Их оппоненты делали вид, что все это не имеет никакого значения – частный захват заложников явным психопатом. Но по их усталым лицам было видно, что люди явно обескуражены. Дэвид Джерард вряд ли мог облегчить им задачу. Но протестующие все стояли, несмотря на то что под ногами у них была грязь, сверху лил проливной дождь и ничего, кроме жалости, их протест не вызывал.

5

– Опаздываешь, пан связной. Давно уже ждем, – и подтолкнул меня к тому, что было скрыто в дождливом сумраке и оказалось вблизи силуэтом знакомого желтого «плимута».

– Тебе очень повезло, толстяк. – Дэвид Джерард смерил взглядом Уильяма Корнелла. – Повезло, что я не прикончил тебя сразу же.

Он медленно вынул ствол изо рта телеведущего, затем посмотрел прямо в камеру:

Севший за руль спутник Войцеха знакомо улыбнулся мне розовыми деснами с двумя обломанными корешками зубов. Янек! И тоже меня не узнал.

– Надеюсь, вы видите все это, губернатор Стэндиш. Я полагаю, вы снимете трубку и освободите моего брата.

Я решил идти на таран:

Затем он быстро прошел в другой конец ряда из трех стульев, туда, где сидела Джессика.

– Как поживает наша бомба, золотце?

– А мы не встречались раньше, ребята? Будки у вас знакомые.

Он достал из кармана детонатор. Его большой палец оказался в опасной близости от красной кнопки.

– Меченые, легавым на радость, – согласился Войцех. – Может, и встречались, разве упомнишь? – и перешел к делу: – Чего Копецкий хочет?

– БАХ, золотце, БАХ, БАХ. Он снова повернулся к камере.

– Видите моих двоих друзей вон там? – Он указал на Харригана и Кейтса. – Пусть они решают, кто умрет первым. Устроим голосование. Ну, у нас же демократия или как?

Я проглотил слюну. Был только один шанс выскочить: угадать.



Джессика старалась не обращать внимания на пятно, расплывающееся на штанине Уильяма Корнелла. Хотя ей и не нравился этот заносчивый самодовольный человек, все же он не заслуживал такого унижения. Впрочем, не только она обратила внимание на это. Заметив, что произошло, Дэвид гаркнул:

– «Чего хочет, чего хочет»! – повторил я как можно небрежнее. – Письма, конечно.

– А ну-ка, направьте сюда камеру.

– Мы тоже хотим, – ухмыльнулся за рулем Янек.

Корнелл, кажется, понял, что сейчас произойдет. Красный от стыда и унижения, он лихорадочно пытался прикрыть пятно полой пиджака.

– Значит, у Дзевочки письма, – задумчиво произнес Войцех. – Я так и думал. Значит, Дзевочку в охапку и Копецкому на стол? А уж письма он сам из него вытянет. Так?

– Так, – не очень убежденно подтвердил я.

– Встань, толстяк.

– Входишь в долю? – вдруг спросил Войцех.

Корнелл посмотрел на других заложников. Теперь вместо ужаса в его глазах плескался стыд. Он сейчас был похож на беззащитного ребенка. Джессика не выдержала.

Я замялся.

– Оставь его в покое, – сказала она Джерарду.

– Он еще думает! Знаешь, сколько потянут письма? Миллион. Так зачем нам Дзевочку куда-то везти? Мы сами их из него выжмем. А уж миллион кто-нибудь да заплатит.

Тот словно не слышал.

– Многовато, – усомнился я.

– Вставай, Корнелл, – повторил он. – Я хочу, чтобы телезрители оценили всю прелесть ситуации вместе с нами. Видите этого самодовольного ублюдка с телеэкрана? Знаете, что он сейчас натворил?

– Скобарь, – презрительно протянул Войцех. – Да тут все отцы эмиграции на одной помойке. Покойник такое о них выдал, что даже у нашего брата по сравнению с ними ангельские крылышки прорастают. А уж Копецким да Крыхлякам и вообще хана – только опубликуй. Либо стул, либо решетка.

– Оставь его в покое! – повторила Джессика.

Янек, почти всю дорогу молчавший, остановил машину. Мы вышли у витрины со знакомой надписью на оконном стекле. Только вместо «Мариам Жубер» было написано такой же черной краской: «Адам Дзевочко». А ниже следовало в том же порядке уже традиционное: «Кава, хербата, домове частка».

Она приподнялась со стула, словно забыв, что к ее ноге прикреплена бомба, но отец Джозек схватил ее и усадил обратно.

Бар был не заперт, но уже закрыт. Столы и стулья стояли опрокинутые друг на друга, а мокрые опилки сметал с пола молодой итальянец с черными бачками.

– Здраво мыслите, падре. В следующий раз, когда эта сука доставит мне беспокойство, ей будет очень-очень больно. Разъясните ей это, пожалуйста, хорошо?

– Где Адам? – спросил Войцех.

Джессика снова попыталась встать, но священник стальной хваткой вцепился в ее запястье и положил руку ей на плечо.

– Кто? – не понял итальянец.

Джерард снова обернулся к Корнеллу:

– Не хочешь рассказать телезрителям, что ты только что натворил?

– Дзевочко, – рявкнул Войцех и сплюнул жвачку в лицо итальянцу.

Корнелл не поднимал головы. Он так хотел перенестись куда-нибудь в другое место!

– Сумасшедший! – вскрикнул тот, вытирая щеку.

– Ты слышишь меня, Корнелл? Хочешь рассказать зрителям, что ты натворил?!

Войцех выразительно хлопнул себя по карману – жест, хорошо знакомый всем, кто имел дело с налетчиками и полицией, – и повторил:

– Где Дзевочко? Без штучек, ну!

Корнелл не шелохнулся.