— Сколько же он будет разубеждаться? Разве он забыл свою жену? Не узнает сестру?

— Не знаю. Может быть, много дней пройдет, пока он убедится, что западни в юрте нет. А мы будем ждать. Ты будешь терпелив. И каждый день по дороге в село ты, Абдулла, будешь на выезде из ущелья в пять часов утра. Спрятав коня в кустарнике, спустишься под мост. Я буду встречать тебя там. Ты скажешь, приходил дядя или нет. И как он вел себя, появившись дома.

Так мы и сделали. Женщины с помощью Абдуллы перевезли и поставили в ущелье юрту, в трестовском магазине им выделили продукты: мясо, чай, сахар. С продуктами трудно было, народ голодал, но строителей неплохо снабжали.

Прошло двадцать три дня. Мы встречались с Абдуллой в условленном месте. От свидания к свиданию мрачнел Абдулла: не появлялся Дердеш-мерген.

— Забыл дядя семью. Не хочет он видеть сыновей, — все чаще и чаще говорил Абдулла. — Совсем басмачом стал.

— Послушай, Абдулла, — сказал я ему при последней встрече. — Ты сегодня ночуй в селе. А к матери заедешь на восходе, когда проедет по урочищу утренний патруль. После пяти часов.

— Почему, Абдылда-ака?

— Ну какой я ака? Тебе семнадцатый, мне двадцать седьмой идет. Говори — «товарищ».

— Хорошо. Почему мне нужно ночевать в селе, джолдош Абдылда Исабаев?

— Дядя тебя не знает, джолдош Абдулла. Он, наверное, думает, все время в юрте кто-то посторонний ночует. Неспроста.

Как может быстро меняться выражение лица у человека, как в одно мгновение настроение становится совсем иным — мрачного Абдуллы как не бывало, глаза загорелись, а на бледных щеках заиграл румянец:

— Ай, правильно, Абдылда-ака! Ай правильно!

«Правильно-то правильно, — думал я. — А если возьмет да и уведет Дердеш-мерген свою семью в Китай, в банду Джаныбека? До границы отсюда рукой подать — за ночь дойти можно... Бросят они юрту и налегке наверняка доберутся. Не слишком ли доверяешь, Абдылда, человеку, который пробыл у Джаныбека одиннадцать лет? Может быть, он не только всего насмотрелся, но и ко многому руку приложил? Ой, смотри, ойрон, Абдылда...»

Не спал я ночь. Не мог уснуть. Еще светать не начало, как я выехал из дома и подъезжал к мосту задолго до условленного срока. Конь то топнет копытом по пыли, то цокнет по камню. Тихо, еще и ветер не просыпался. Облака дремлют около высоких скал, точно кони у коновязи. Понурые серые кони в предутренней мгле.

Вдруг — треск в кустах джерганака. Кто-то напролом через непролазную чащу бежит. Я схватился за маузер. Гляжу, Абдулла выскочил.

— Джолдош Абдылке! Джолдош Абдылке! — кричит.

Спрыгнул с коня и — к нему. Сначала и не пойму никак, почему он так кричит. По-русски это все равно, что «дорогой товарищ Абдылда». Не обращался он раньше ко мне так. Запыхался Абдулла, и не разберешь, от горя ли, от радости он спешит. Подбежал, на лице у него царапины от колючей облепихи, по-киргизски ее джерганак зовут.

— Был! Приходил дядя!

Схватил меня Абдулла, хохочет, обнимает. Ну, совсем мальчишка!

— Успокойся, — сказал я. — Отдышись и рассказывай.

А он все успокоиться не может — обнимает и хохочет:

— Приходил дядя!.. Под утро пришел!.. Явился!..

— Хорошо, Абдулке, хорошо. Успокойся и рассказывай.

— Явился! Явился!

Сели мы на камни при дороге. Вытер я кровь на лице Абдуллы, что из царапин сочилась. Сначала лопотал он довольно несвязно, однако успокоился и передал, что услышал о встрече.

— Явился кузнец в юрту, женщин разбудил, они — детей. Пока женщины хлопотали у дасторкона, чай готовили. Дердеш-мерген посадил двойняшек, мальчишек своих, к себе на колени. И сидел молча. Дичились сначала его сыновья. А он, прижав их головы к своей груди, молчал и вздыхал. Подали женщины чай, а он не отпустил своих двойняшек с колеи, взял пиалу и спросил: «Двадцать три дня я наблюдал за вами, был около вас. Думал, приготовили мне западню. Кто-то посторонний ночевал у вас. Кто он?» — «Сын мой, твой племянник Абдулла», — ответила моя мать. — «Взрослый уже, совсем мужчина, — сказал кузнец. — Увидеть его хочу. Пусть придет он ко мне, слышите, женщины? Этой ночью буду ждать его в ущелье. За час до восхода луны, около караташа — черного камня. Знаете, где караташ, женщины?» — «Абдулла знает», — ответила мать. И опять молча сидел кузнец. Женщины не спрашивали его ни о чем. Потом посмотрел Дердеш-мерген вверх, увидел в чамгарак — отверстие в потолке юрты, — какого цвета стало небо, сказал, что пора, скоро патруль поедет по ущелью, поцеловал сыновей и ушел...

Так сказал мне Абдулла.

«Поведение Дердеш-мергена можно толковать по-разному, — размышлял я. — Он чрезвычайно осторожен. Справедливо одно — он действительно очень любит своих детей, если двадцать три дня ждал возможности навестить их. Однако его могли задержать и другие причины, о которых мы ничего не знаем. И неизвестно, где Осман-Савай. Куда подевался этот джельдет — палач? Вряд ли кузнец посвятил его в свои намерения, что выжидает удобного случая повидать сыновей.

Но раз дело начато, его необходимо довести до конца. Важно: зачем Дердеш-мергену понадобилось свидание с племянником? Захочет ли кузнец считать его своим родственником, когда узнает, что Абдулла — секретарь комсомольской ячейки и командир легкого кавалерийского отряда по борьбе с басмачами? Как он отнесется к этому?

Допустим, кузнец не станет вредить Абдулле — родственник все-таки, племянник, единственный как-никак. А если Дердеш-мерген хочет сманить родню к басмачам? Пусть свидание все решит. Кузнец уверен: Абдулла не приведет с собой врага дяди — не простят ему этого ни жена Дердеш-мергена, ни мать, ни сыновья оружейного мастера...

Свидание все решит, конечно, если Дердеш-мерген будет искренен и откровенен, если у него нет особого задания — выманить к себе меня, кого басмачи слишком хорошо знают. Джаныбек-казы не слепой котенок. У него есть, во всяком случае, могут быть, свои люди в аилах. Курбаши может знать о нашей дружбе с Абдуллой и использовать ее во вред мне, делу. И все-таки если «правая рука» курбаши даже не выскажет пожелания увидеться со мною, Абдулла должен будет договориться о моей встрече с кузнецом».

Размышлял я так долго, что веселое и радостное настроение Абдуллы улетучилось. Он глядел на меня с тревожным ожиданием, понимая: в эти минуты решалась не только судьба его дяди, но и его тоже, если дядя стал басмачом.

— Надо пойти на свидание, — сказал я. — Тебе одному.

— Надо пойти, — согласился Абдулла.

— Только это не просто встреча с родственником, — предупредил я и объяснил, как вести беседу с Дердеш-мергеном.

Потом Абдулла повторил мои советы, и особо просьбу к женщинам. Им следовало хорошо встретить гостя: приготовить мясо и всякое другое угощение.

— А что будет потом? — спросил Абдулла.

— Если Дердеш-мерген честный человек, скажешь ему обо мне. И тут моя жизнь будет зависеть от тебя, от твоей сообразительности.

— И кто вы есть, сказать дяде?

— И кто я есть — сказать. Хотя он, наверно, слышал обо мне.

— Хорошо, — тихо проговорил Абдулла.

— Я хочу увидеться с ним. Надо.

— Увидеться? — встрепенулся Абдулла.

— Непременно!

— Я передам — «непременно».

— Ты попросишь его увидеться со мной... Сам ты не боишься встречи с дядей?

— Я? Нет...

Мы расстались. И снова сомнения не давали мне покоя: правильно ли поступил я? Не подставил ли под удар Абдуллу? Басмачи на деле не очень-то ценили родственные связи, хотя и всячески рекламировали свою приверженность к исламу и считали себя правоверными мусульманами. Впрочем, когда люди слишком истово клянутся и божатся в приверженности какой-либо вере, то, по сути, поступают против нее и доходят до изуверства.

Едва я вернулся после разговора с Абдуллой в сельсовет, басмачи будто взбесились. Весь день наш отряд вел бой с одной из банд, и ночью мы не знали покоя. А утром узнали, что отряд Джаныбек-казы вчера наскочил на Гульчу. У многих бойцов в райцентре оставались семьи. И моя тоже была там. Мы прискакали в Гульчу уже после того, как подоспевший на выручку другой отряд изгнал басмачей, пожары погасили и похоронили убитых.

Я соскочил с коня у своего дома, вбежал внутрь. Пусто. Ни жены, ни дочери. Все, что можно было исковеркать и изрубить, изрубили и исковеркали.

Ярость и смертная тоска овладели мной: жену и малолетнюю дочь увели в плен! Я закрыл лицо руками, ноги подкосились...

В гостиничном коридоре, где-то вдалеке, натужно гудел пылесос — чистили ковры. Басовито гукнул тепловоз на близких железнодорожных путях.

Исабаев глядел в окно. По взгляду ветерана чувствовалось, что мысли Абдылды Исабаевича были далеко.

— Так вы их и не нашли? — спросил я у Исабаева.

Абдылда Исабаевич отпил маленький глоток чаю:

— Отчаяние овладело мной. Вдруг вижу, сыплется на шесток из печной трубы сажа. Думаю, басмач недобитый спрятался.

— Вылезай! — закричал, маузер выхватил.

А на шесток женские ноги ступили, детские потом. Это жена с дочкой от бандитов спрятались. Почти сутки простояли они на коленях в печной трубе, пошевелиться боялись. Пособил я им выбраться, а жена и дочь слова вымолвить не могут, даже плакать у них сил нет. Обомлели.

Обнимаю я их, бормочу ласковые слова, а в мозгу ощутимо, будто пульс под пальцами, бьется мысль: ведь люди, убитые в нашем селе, и те, что погибли вчера и позавчера и во все эти годы, может быть, поражены из оружия, которое отремонтировал Дердеш-мерген! И хотел он этого или не хотел — он тоже виновен в гибели ни в чем не повинных дехкан! Лучше бы принять ему смерть в те минуты, когда его увозили — пусть против воли, — а не беречь свою жизнь!

Нехорошо стало у меня на душе... Ой как нехорошо. Но понял я, что идти с такими мыслями на встречу с Абдуллой и готовиться к свиданию с Дердеш-мергеном нельзя. И коли не поборю в себе такое настроение, то надо пойти к начальству и сказать, чтоб дело с кузнецом доводил до конца другой человек.

Моя жена готовила еду, а я сидел, держа дочь на коленях, прижав ее голову к своей груди, и думал, что поеду я к своему начальству в Ош и откажусь от дела с кузнецом. Представил я себе, как приду в управление и как скажу обо всем, и что мне ответит начальник. «Ты коммунист?» — спросит он меня. «Да». — «А кем ты бил? И кто тебя, бывшего мальчишку-раба, сироту и беспризорника, бросил на произвол судьбы?» — «Такого не могло уже быть. Люди из рода большевиков, как говорили тогда киргизы, не могли бросить человека на произвол судьбы». — «Вот, — скажет мне начальник, — ты думаешь поступить так, как не должны поступать люди из рода большевиков. Прав ли ты?» Мне нечего будет ему ответить. И еще он скажет: «Ты — коммунист, и дело, которое тебе поручено, лишит Джаныбека его силы и власти, лишит денег, оружия и продовольствия. Все награбленное Джаныбеком ты вернешь дехканам. Как ты можешь думать об отказе от дела, которое тебе поручила партия?» И снова ответить я бы не смог. Лишить Джаныбека денег и оружия значило предотвратить тысячи убийств, спасти кров тысячам дехкан, дать им спокойную жизнь

Вечером я простился с женой, поцеловал спящую дочурку и отправился на встречу с Абдуллой.

Он ждал меня в условленном месте, под мостом. Абдулла старался казаться спокойным, но ему это плохо удавалось.

— Дядя хочет встретиться с вами, джолдош Абдылда! — выпалил он, едва я подошел.

— Все ли ты ему рассказал?

— Все, Абдылда-ака.

— Не торопись, джолдош, отвечай по порядку.

— Он гора, а не человек. Он уже ждал меня, сидел у камня, а я подумал, что в темноте вдруг камень вырос в два раза. И испугался, когда скала протянула ко мне руки. «Не бойся, — сказал он. — Это я — твой дядя». Он посадил меня к себе на колено, а голова моя едва до груди ему доходит. Руку свою на плечо положил, мне показалось, что его ладонь шире моей спины. «Как живешь?» — спросил он. Я ответил — и про колхоз, и про комсомол, и про то, что я командир добротряда, что учусь и других учу. «Кто тебе помог таким стать?» — спросил дядя. «Есть один человек», — ответил я. И про вас, джолдош Абдылда, рассказал. «Можно мне встретиться с этим человеком?» — спросил дядя. «Он должен прийти к вам или вы к нему?» — тоже спросил я. «Пусть он придет сюда ночью один, как и ты, — сказал Дердеш. — Я сумею проследить, один он придет или нет. Так ему и скажи. Я не попадусь в ловушку».

Мне тогда подумалось: «А если Дердеш готовит западню для меня? Если на встречу придет не он, а джельдет Осман-Савай? Или оба вместе?»

Абдулла между тем продолжал:

— «Зачем вам с ним встречаться, Дердеш-ака? Не надо. Нас трое молодых. Ваши сыновья да я. И мать моя, И жена ваша, мы все хотим с вами жить. Заберите нас в Кашгарию. Вы там живете, и мы станем там жить».

Столкнул меня дядя с колен: «Я одиннадцать лет с волками живу! Ты тоже волком хочешь стать? Сумасшедший ты? Ты здесь человеком стал, тебя Советская власть учит. Ты работу имеешь, а хочешь зверем быть? Басмачи грабят и головы рубят, так ты тоже хочешь бандитом стать? Пусть сам я пальцем никого не трогал, в набеги не ходил, а коней ковал, оружие чинил, а они им убивали. Думаешь, я своих сыновей волками хочу видеть?»

— Так ли он говорил, Абдулла? — спросил я.

— Так, джолдош Абдылда. Слово в слово.

— Он первым попросил встречи со мной?

— Первым, джолдош Абдылда.

Это мне не понравилось, насторожило. «Уж не исмаилит ли Дердеш?» — подумал я. Есть такая, секта мусульманская. Исмаилиты были коварными врагами Советской власти в то время. Не существовало невыполнимого приказа для исмаилита, даже если бы исмаилиту понадобилось собственными руками убить своего сына. Больше того, чтоб скрываться и быть полезным секте, исмаилит мог принять любую другую веру, служить тому, кому самому мюриду выгодно, или выполняя задание своего старца пира: «Мюрид в руках пира подобен трупу в руках обмывателя трупов»...

Стук в дверь номера прервал Исабаева. Горничная принесла свежий чай.

Воспользовавшись тем, что рассказчик умолк, я спросил:

— И вы, несмотря ни на что, пошли на эту встречу? Или дело обернулось по-другому?

Исабаев ответил мне не сразу. Он неторопливо смаковал свежий чай, тонкий аромат которого наполнял гостиничный номер.

Но нетерпение мое было велико, я повторил вопрос:

— Вы, зная о возможной ловушке, все-таки пошли на свидание с Дердеш-мергеном?

— Нельзя подняться, если не упал; нельзя победить в себе страх, не испытав его. Конечно, я пошел на свидание с Дердеш-мергеном. Я выполнял приказ. И мое сердце приказывало мне то же, — сказал Исабаев. — Вряд ли дурной человек стал бы ждать двадцать три дня встречи с детьми.

Однако как бы иначе он выманил меня? Конечно, не прошли мимо ушей курбаши сведения — при встрече со мной погиб его старший сын! Уже одного этого достаточно для мести, чтоб голову мою выбросили из мешка к ногам Джаныбека. А сколько джигитов недосчитывалось в его банде после каждой схватки с моими добротрядцами! Сколько раз сам курбаши едва уносил ноги от нас! Возможно, я пойду на свидание с существом, у которого холодное сердце змеи. Не поэтому ли с ним явился сюда Осман-Савай?..

«Не слишком ли много я думаю об опасности?» — спросил я себя.

Абдулле я сказал:

— Встречусь с Дердешем. Место пусть он сам назначит.

Мне понадобилось снова съездить в окружной центр — Ош.

Начальство подумало, посовещалось и решило: главное — переход Дердеша к нам и обнаружение сокровищницы. Мне приказали действовать по обстановке.

Снова я увиделся с Абдуллой. Парнишка сказал, что Дердеш-мерген будет ждать меня в час ночи в ущелье, около того же камня, у караташа.

Знал я это место и камень знал. Он торчит у берега ручья. Узкое ущелье там расширяется, и издали можно приметить человека. Правда, до восхода луны еще много времени оставалось, и как увидеть сидящего в тени человека, мне было непонятно. Однако мерген есть мерген — великий охотник, и если он уверен — увидит меня и, конечно, проследит заранее, чтоб ему не попасть в западню.

Вместе с Абдуллой в магазине «Памирстроя» мы купили мяса, сахару, конфет, печенья, и я попросил передать женщинам, чтобы они хорошо подготовились к встрече гостя.

От юрты, где жила семья Дердеш-мергена, до караташа километров пять. Проехал последний патруль. Я оставил коня у юрты и пошел по ущелью вдоль ручья. Шел в темноте, не скрываясь, даже изредка особо сильно задевая сапогами камни.

Звезд не было, земли не видать, на память двигался. Сотый раз, считай, тропку эту проходил и вышел к караташу точно. Но, наверное, все-таки волновался и добрался быстрее. Сел я на корточки около камня. Маузер на всякий случай в рукаве шинели спрятал: не испарились же мои подозрения о басмаческом коварстве.

Тихо, так тихо вокруг, будто я один на всем свете. Дыхание свое слышу, да, обтекая какой-то камушек, вода позванивает тонко. Долго сидел, так долго, что в темноте стал видеть — светлеет полоска ручья. Бывает такое особо мрачными ночами.

Потом словно бы развиднелось чуть-чуть. Приметил я склоны ущелья, точно стены, высокие и плоские, взмывающие ввысь. И что-то черное, чернее склонов, и огромное то ли скатывается бесшумно, то ли спускается ко мне. Черное это, крупнее, чем камень караташ, самый крупный среди камней, к ручью покатилось. И на фоне светлеющей в ночи воды увидел я: перешагнул кто-то ручей. Человек, значит. Только такого огромного мне еще не приходилось встречать.

Поднялся я с корточек. Жду...

Громадина прямо ко мне идет. Значит, видит.

Подошел словно при свете дня. Обнял меня. Я рядом с ним, ну, ребенок пяти лет. Рук у меня не хватило, чтоб обхватить его за пояс, выше не дотянуться.

«Ну, — подумал, — такой громадине и быка-яка до границы дотащить ничего не стоит!»

— Спасибо, сынок, что пришел, — прогудел Дердеш. — Храбрый мальчик, не побоялся ночью к басмачу прийти. Ты веришь мне... — Нагнулся, поцеловал. — Ты, как брат, ко мне пришел, как сын.

Стыдно мне стало за маузер в рукаве. Да уж никуда его не денешь.

— Садитесь, — говорю, — Дердеш-ака.

Присел он на этот самый камень — караташ, а я стою около — голова моя на уровне его груди. И такой он толстый — таких, как я, пятерых надо.

— Вот зачем, сынок, я попросил тебя прийти ко мне. Хочу задать три вопроса. Ответь. Потом расстреляй меня.

— Как это «расстреляй»? — обиделся я, но понял, что маузер в моем рукаве он почувствовал. — Я пришел не убивать вас, Дердеш-ака, а поговорить по-хорошему. Идите домой, к жене, воспитывайте детей. Работайте, как и работали раньше. Вы же бедняк. Вас насильно увезли в Кашгарию.

— Никто меня не может простить. Ни шариат не простит, ни советский закон. Ни шариат, ни закон, — Дердеш говорил негромко, глухо, но мне казалось, все ущелье, все урочище долины наполнял его скорбный голос. — Ни шариат, ни закон. Нет мне прощения у людей. Одиннадцать лет я служил басмачам. Они убивали, грабили и жгли. Все видел, и хоть я пальцем не касался их жертв, но и не тронул ни единого басмача. Все видел и ничему не помешал... Кому скажу, что сердце во мне кровью обливалось, когда другие сердца мертвы?

— Есть такой закон, Дердеш-ака. Это советский закон. Разве ты виноват, что тебя украли?

— Я должен был умереть.

— Нет. Вы, Дердеш-ака, должны жить для своих сыновей, работать, как трудятся все дехкане, ради новой жизни без баев. Закон Советской власти — не месть. Он прощает и настоящих басмачей. Кто не сразу разобрался, где подлинная правда. Век от века люди существовали по законам шариата и привыкли повиноваться. Меч и плеть, темницы и оковы испокон века преследовали бедняков. Теперь у нас, дехкан, есть народная власть, есть оружие. Мы этим оружием изгоним или уничтожим баев, манатов — старейшин рода. И не станем повиноваться муллам и пирам.

— Я не могу простить себя... Ответь мне, сынок, на три вопроса и застрели.

— Ответить отвечу. Стрелять не буду. Разве вы не хотите вернуться к детям и честно трудиться? Возвращайтесь.

— Ответь мне на первый вопрос, сынок. Зачем дехкан загоняют в колхозы, в кошары, где спят вповалку мужчины и женщины?

— Разве ваша жена, Дердеш-ака, живет в кошаре и спит вповалку с другими мужчинами? Или ваша сестра живет так? А они — колхозницы.

— Разве тебе, сынок, начальнику Советской власти, курбаши большевиков, хотелось встретиться со мной? — тихо спросил Дердеш-мерген.

— Я готов встретиться с каждым, кто хочет вернуться в родной дом, а не разбойничать и грабить.

— Скажи, правда ли, тех, кто сдается, вместе с семьями отсылают в Сибирь?

— Сибирь, говорят, большая страна, Дердеш-ака. Однако разве в Сибири живут бывшие басмачи из отряда старшего сына Джаныбека, которые сдались в ущелье Тон-Мурун?

— Значит, правда, ты убил старшего сына Джаныбек-казы?

— Старший сын Джаныбека погиб в ущелье Тон-Мурун, но я его не убивал...

 

В гостинице не было пиал, и мы пили чай из стаканов. Стакан Абдылды Исабаевича опустел, и я, будучи хозяином, предложил свежего чаю.

— Хоп, — сказал Исабаев.

— А что это за история приключилась в ущелье Тон-Мурун? — спросил я.

— Тон-Мурун в переводе означает Мерзлый нос. Ущелье расположено высоко-высоко в горах. Там очень холодно зимой. Мороз до сорока градусов доходит. Затворы винтовок приходилось тряпками обертывать. Коснешься металла — кожа обдирается. Масло стынет, стрелять плохо. С коней удила снимали, чтоб не поморозить губы лошадям. На той высоте воздуха не хватает, пройдешь несколько шагов, сердце заходится, кровь из носа идет, из ушей. Гибнет человек.

Вот в январе тридцать первого года наш отряд и встретился там с бандой старшего сына Джаныбека. Шестьдесят человек их было. Нас тридцать. Неожиданно столкнулись. Схватились за сабли — из ножен не вытащишь. Я маузер из-за пазухи выхватил.

А старший сын Джаныбека с лошади соскочил и побежал к камням, хотел спрятаться там, отстреливаться. Но не добежал. Сердце не выдержало. Сдох он. Остальные сдались.

— Почему? — спросил я. — Ведь их было вдвое больше.

— А почему Дердеш-мерген пришел? Верили и не верили басмачи своим курбаши, будто кызыл-аскеры — красные бойцы, — звери. Курбаши нет — погонялки нет. Ты не в Кашгарии, а на своей родной земле, против тебя стоят такие же бедняки, как и ты, но которые баев выгнали. А кто такие баи, рядовые басмачи знали и долги свои неоплатные знали. Избавиться от баев — избавиться от долгов, свободным быть.

Это сейчас трудно понять и еще труднее объяснить. Нам, старикам, видно очень хорошо, какие огромные сдвиги произошли в сознании молодых людей, да и в нашем тоже. Кто сейчас из молодых может хоть на минуту себе представить, что какой-то человек, имеющий много денег, может перекрыть воду и не пустить ее на поля? Кто может представить, что огромное поле принадлежит одному человеку, а другие растят и убирают хлопок только за еду, за лепешку и шурпу?

В ущелье тогда друг против друга стояли братья, родственники. Одни хотели сами быть хозяевами своей судьбы, другие шли на поводу у старых понятий и представлений: защищали своих врагов — баев. Не будь у баев этих обманутых — не смогли бы баи быть баями. А когда обманутые поняли, что их обманули, — исчезли и баи, и родовые старейшины.

И еще, люди хотели жить. Не в изгнании — у себя дома, в своей стране, на родной земле, не скитаться в чужом мире, где все чуждо. Я не говорю об отпетых. Их было мало: одни хотели вернуть награбленное у народа добро, другие так привыкли жить разбоем и грабежом, что уж об ином и не думали...

Абдылда Исабаевич закурил.

Теперь я четко понимал, что, хотя Исабаев и говорил «я», рассказывал он не только о себе, но и о своих товарищах, которые жили и действовали так же, как и он сам. Для Абдылды Исабаевича кузнец Дердеш-мерген являлся лишь одним из очень многих людей, с которыми его сталкивала судьба, служба, служение делу возвращения человека в Настоящую Жизнь.

— Поверил вам тогда Дердеш? Или сомневался? — спросил я Исабаева.

— Раз он пришел на встречу со мной, значит, уже верил. Впрочем, — Исабаев глубоко затянулся, — думаю, грози ему расстрел, он все-таки пришел бы.

— Почему? — я не удержался от вопроса.

— Не слухи, точные сведения доходили до ушедших за баями дехкан, что Советская власть не мстит обманутым, боровшимся против нее, если те складывали оружие.

Другая причина — тоска по родине, которая не покидает человека ни днем ни ночью. Но и при солнце, и при луне на своей земле басмач был не только чужаком, а врагом, человеком вне закона. И как все это мог снести киргиз, увидавший свою жену и своих сыновей! Сыновей, выросших без него.

Знал, видимо, Дердеш-мерген, что не убивал я старшего сына Джаныбека. Тогда Дердеш задал третий вопрос:

— Почему здесь мои сыновья и жена, мой племянник и его мать?

— Они очень ждали вас, Дердеш-ака. Я помог им оказаться здесь. Вот спустимся по тропинке — там их юрта стоит. Дрова они заготавливают для строителей Памирского тракта — дороги на Хорог. Пойдемте, вместе с сыновьями и племянником кушать будем, чай пить.

— Стреляйте... Только не трогайте сыновей и племянника.

— Слушать не хочу, Дердеш-ака! Мне не верите — моему начальству поверьте. Или вы не знаете, что жив и работает курбаши Кулубаев? Он грамотный. Он председателем колхоза стал. Кто его обижает, если он честен?

— Знал я Кулубаева...

— А мне, Дердеш-ака, можно вопросы задавать?

— Спрашивай, сынок. И стреляй...

Последние слова я мимо ушей пропустил:

— Вы один пришли сюда, Дердеш-ака?

— Нет. Вдвоем.

— Кто второй?

— Это сволочь! Джельдет, палач.

— Где же он?

— Отослал я его к почтовому камню. Разве я мог встретиться с вами при нем? Он тут же убил бы вас. Он только завтра вечером придет.

— Куда?

— Ко мне. Где я скрываюсь.

— Где же вы скрываетесь?

— Неподалеку. У зеленого камня. Тут в полуверсте, высоко в скалах, пещерка есть. Там мы и скрываемся. Не можем выйти. Все время, днем и по ночам, патрули ходят.

— А почему вас сюда послали? Что вам здесь надо?

Дердеш долго молчал, сидел неподвижно. Мне показалось, окаменел он, такой же темный и неподвижный, как и караташ. Я понимал, почему молчит Дердеш: скажи — за чем, спросят — где то, «за чем» пришли. Получается, выдаст он глубокую тайну Джаныбека, за сохранение которой уже пятнадцать вернейших слуг, преданных, будто псы, поплатились головой. И не поплатится ли он, Дердеш-мерген, жизнью за только что обретенную свободу?..

— Знаешь, сынок... Ты прав, спросив, зачем мы пришли... Я был в своей юрте. Я видел и обнимал своих сыновей. И не хочу жить без них...

Дердеш вздохнул, поднял голову к небу. И я тоже. Крохотная звездочка желтой искрой скатилась к земле, погасла. А я-то не заметил, как ветер над горами растащил тучи, синяя глубина очистилась и все светила смотрели на нас.

— Вот, сынок... Зачем мы пробирались сюда?.. Есть у Джаныбека сокровищница. Богатая казна. Слышал — в Джушалинском ущелье Кызылжар — Красная скала? Вот в ней и спрятаны сокровища: золото, серебро, рис, пшеница, утварь ценная. Все там есть. И винтовки там есть — хорошие и которые надо ремонтировать, а я не успел. Против скалы живет Мамбетбай. Как раз против скалы стоит его юрта.

Теперь я замер. Я вправду боялся пошевелиться. Аксакал, уважаемый человек, Мамбет бывал проводником наших пограничников. Никогда не отказывал им в помощи и всегда выводил подвижные группы туда, куда его просили, — в тылы басмаческих банд.

— Мамбетбай охраняет сокровищницу. Он — третий, кто после Джаныбека и меня знает теперь о тайнике.

«Так кто же ты, Дердеш-мерген? — подумал я. — Басмач-исмаилит, который прикидывается сдавшимся, клевещет и жалит насмерть хорошего человека Мамбета, пусть бая в прошлом, а теперь проводника пограничников? Или прикидывается Мамбет? Сразу тут ничего не решишь... А как узнать правду об обоих?»

Не нашел я ответа и сказал:

— Дердеш-ака, что мы торчим здесь?\' Нас ждут в юрте твои сыновья и племянник. Пойдем поедим, отдохнем.

И мы пошли. Впереди — гора Дердеш, а я — за ним, Я шел и то и дело спотыкался в темноте — меня одолевали разные мысли. Задавал себе вопрос: кто такие Дердеш и Мамбетбай? Но, ничего не придумав, решил: позвоню утром в окружной центр своему начальству и посоветуюсь. Обещание Дердеша показать сокровищницу Джаныбек-казы, за которой мы охотились едва не год, было достаточно важным. Хотя, конечно, к начальству лучше обращаться с готовым решением, а не разводить в растерянности руками, когда тебя спросят, что именно ты собираешься предпринять.

Мы подошли к юрте. Залаяли собаки. Они метались вокруг нас кругами, но нападать не решались. Из юрты вышли женщины и дети. Абдулла подбежал ко мне и стал обнимать, приговаривая:

— Спасибо, Абдылда-ака, спасибо! Вы привели дядю.

Дердеш сказал:

— Женщины, моя жена и сестра, благодарите этого человека. Он вернул меня к вам. Ой говорит — мне нечего бояться, — и я ему верю.

Тогда женщины подошли ко мне, обнимали и шептали слова благодарности.

Взяв сыновей, точно пушинки, на руки, Дердеш боком, склонившись, едва протиснулся в дверь юрты. Внутри светила керосиновая лампа и вкусно пахло хорошо проваренным мясом и свежими лепешками. На дасторконе стояла миска с конфетами, лежала горка янтарных боорсоков, пахнущих хлопковым маслом, в котором они жарились. Боорсоки — попросту пончики из пресного теста, самой разнообразной формы — квадратные, продолговатые, треугольные.

Я снял сапоги у входа и прошел на кошму.

Женщины засуетились у печки, стоявшей посредине юрты. Только теперь я почувствовал, что ночь за кошмами холодна. Запахло зеленым чаем. На дасторконе появился вместительный парующий фаянсовый чайник с металлическим носиком вместо отбитого. Жена Дердеша как старшая из женщин сделала кайтарыш: несколько раз наливала чай в пиалу и отправляла кипяток обратно в чайник, пока напиток как следует не заварился. Потом она передала пиалу с глотком чая Дердешу, а тот передал ее мне с поклоном, прижав ладонь к груди. Я тоже принял пиалу, поклонившись и прижимая руку к груди. Но пить не стал, пока старший по возрасту и хозяин — Дердеш не пригубил пиалы. Мы смаковали чай крошечными глотками, хотя очень хотелось пить. У Дердеша прямо-таки дрожали руки от счастья, что он пьет чай, поданный женой в своем доме. Великан сидел, поджав под себя ноги, а по обе стороны от него — два его сына-близнеца. Один сумел остаться серьезным, только блестящие глаза выдавали его волнение, другой потихоньку вцепился в полу отцовского халата и глядел на Дердеша, забыв о еде.

После чая женщины подали мясо, большое блюдо душистого мяса, и мы ели его с аппетитом.

— Мне пора, Дердеш-ака. Вы оставайтесь с детьми, отдыхайте.

— Как же так? — забеспокоился Дердеш. — В пять утра придет патруль и заберет меня. Арестуют!

— Никто не придет. Я сниму патрулирование. — Однако я подумал, что начальство мое может и не одобрить таких действий. Но что делать? Иначе-то поступить я не мог. — Спите спокойно, Дердеш-ака. А к вечеру я приеду. Нам надо о многом поговорить.

Дердеш вышел проводить меня, стремя подал, оказывая высокую честь и доверие.

Я оставлял Дердеш-мергена на попечение его племянника, хотя прекрасно понимал: если приспичит Дердешу уйти, он уйдет. А коли он исмаилит, то и через труп племянника перешагнет не раздумывая. Но как иначе поступить? И что бы мог сделать другой, окажись на моем месте? Правда, встретившись с патрулем за въездом в ущелье, я приказал бойцам не приближаться к юрте, а издали, километров с двух, наблюдать за всем происходящим, отметить, кто, куда и на сколько уйдет.

— К вечеру я приеду с начальством из Оша. Тогда доложите.

Никогда, пожалуй, мой добрейший и послушный конь не чувствовал на своих боках камчу. Однако в то раннее утро я не считал ударов плети. В Гульчу добрался очень быстро. С бешеной силой завертел я ручку телефона, вызывая управление милиции, потом ОГПУ, погранкомендатуру. Наконец дежурный поднял трубку. Мы с тогдашним комендантом хорошо знали друг друга.

— Я видел Дердеш-мергена! — кричу в трубку.

Он смеется в ответ:

— В Кашгарии?

— Он спит в своей юрте! Он вернулся домой, к семье! Сдался!

— А Джаныбек-казы не с ним, случайно? Где правая рука, там и голова должна быть рядом.

— Я не шучу, Галицкий. Приезжай, я познакомлю тебя с этим человеком-горой.

— Пока ты убеждал меня, я уже вызвал машину. До скорого!

От окружного центра — Ош, до Гульчи больше восьмидесяти километров. По тем временам расстояние солидное, если учесть, что нужно преодолеть три перевала высотой до четырех тысяч метров. По моим расчетам, окружное начальство должно было появиться к вечеру.

Честно говоря, я очень гордился собой в те часы. Вновь и вновь перебирал я подробности своей встречи с Дердеш-мергеном и не замечал ни единой оплошности в действиях, как вдруг, словно меня кто по затылку ударил:

«А Осман-Савай? Придет джельдет — этот башкосек, не увидит Дердеша. Что сделает? Искать пойдет! Найдет. Что будет? Что предпримет Дердеш, который конечно же не забыл об Осман-Савае? Как поведет себя молодой и неопытный в делах Абдулла?»

Радости в моей душе как не бывало. Я не понимал даже, почему ж так получилось, почему у меня из головы вылетел Осман-Савай? Как же я забыл про Мамбета, что сторожит сокровищницу курбаши?

Горькие размышления — плохое подспорье. А ничем иным я не мог заниматься. Предпринимать что-либо оказывалось поздно — я не успевал по времени попасть в Булелинское ущелье до вечера. И никто не знал часа, когда вернется в пещеру к Зеленой скале этот самый джельдет-башкосек и знает ли Мамбетбай о появлении Дердеша.

Головокружение от успеха — самое последнее дело в нашей работе, враг номер один. Я поддался соблазну легкой победы и должен был отвечать за все возможные последствия.

Солнце стояло еще высоко, когда у здания райотдела милиции остановилась запыленная машина. Из-под крышки радиатора шел пар, словно из самовара. Приехавшие — Галицкий, Парфентьев и Клосовский — набросились на меня с вопросами. Я все рассказал. Они не похвалили меня. Потом мы молча сели на коней и отправились к юрте Дердеша.

В гирле ущелья патрульные сообщили нам, что вскоре после полудня какой-то огромный человек вышел из юрты и скрылся в зарослях арчевника. Больше они его не видели.

Едва ли не проклятия посыпались на мою голову. Смысл слов был один:

— В Кашгарию ушел Дердеш! Смылся! Расчистил себе безопасную дорожку и ушел!

— Тогда он взял бы и семью, — настаивал я.

— Он твердо уверился: Советская власть не воюет с женщинами и детьми.

— Если он ушел, — рассердился я, — сам пойду в Кашгарию и приведу его обратно!

Это, конечно, я выкрикнул в запальчивости. Товарищи поняли мое состояние и не стали бранить меня. Галицкий только рукой махнул:

— Следовало пустить патруль к пограничному перевалу. Тогда путь к отступлению у Дердеш-мергена оказался бы отрезанным.

— Я верю Дердешу. Появление патруля перед границей он принял бы как акт недоверия. — Я действительно твердо верил в слова Дердеш-мергена. — Обычаи народа бывают сильнее разумных доводов. Не стал бы Дердеш накликать несчастье на своих сыновей и племянника только ради того, чтобы уйти.

— Все сказанное тобой верно. Но ведь тайника-то Дердеш тебе не показал.

Мы поскакали к юрте. На топот коней выскочил заспанный Абдулла.

— Где Дердеш? — крикнул я, резко осаживая коня около него.

Абдулла спокойно сказал:

— Пошел за Осман-Саваем.

— Час от часу не легче, — нахмурился Галицкий.

— Абдулла, когда он обещал вернуться? — волновался я. — Когда?

— Вечером... — Абдулла глянул на меня удивленно, не понимая нашей тревоги. — Увидев много людей, Осман-Савай мог почуять недоброе.

Женщины пригласили нас пить чай, но мы отказались. Мол, дождемся Дердеша. Мы уехали от юрты, поднялись в заросли арчевника на правом склоне ущелья. Оттуда просматривалась тропа, ведущая к перевалу, к границе. Галицкий достал бинокль.

— Вон он! Топает к границе. Глянь-ка!

Я посмотрел. Далекая даже в бинокль фигура Дердеша мелькнула средь зарослей и скрылась. Тропа усердно петляла на склоне, то приближаясь к перевалу, то уходя от него в сторону. И трудно было за несколько секунд разобраться: действительно ли человек, идущий по ней, направляется к границе или наоборот. Особенно, если, волнуешься.

До вечера еще оставалось время. Но вечер в горах наступает по-своему и быстро. Солнце коснулось зубчатых скал, образовавших ущелье. Длинные косые тени простерлись от деревьев и самого малого камня в сторону дна. На левом склоне тени переплелись густо, игра света стала беспорядочной, сбивала с толку. И когда я снова на несколько секунд различил фигуру Дердеша, мне тоже показалось, что он идет в сторону Кашгарии. А под рукой он нес какой-то куль. Его увидели все и без бинокля — полосатый халат на фоне белой скалы.

— Так что ты думаешь предпринять, товарищ Исабаев? — спросили меня.

— Ждать.

— Сколько?

— Пока он не придет.

— С поклажей из сокровищницы Джаныбека?

— Вы же видели, женщины спокойны, Абдулла спокоен...

— Пограничные секреты задержат его на перевале, — сказал Галицкий. — Услышим перестрелку, если Дердеш будет сопротивляться.

— Он нужен живым.

— Дердеш придет, — сказал я.

Солнце, словно истаивая на глазах, опускалось за горы с правой стороны ущелья. Теперь уже не тени, а сумрак лился вниз. Сумерки окутали место, где мы стояли. Но противоположный склон еще был освещен. В вышине над ним пластались перистые ярко-белые облака. Затем они порозовели. И тогда со дна ущелья к вершинам противоположного склона стремительно рванулась тьма, снизу вверх. Тьма наполнила ущелье до краев. Лишь высокие облака, пунцовые, налитые закатом, сияли над черными зубьями. Но их свет в поднебесье, казалось, лишь сгущал темноту теснины.

Сразу похолодало, и рыжий пар вырывался из конских ноздрей, когда застоявшиеся лошади фыркали и вздыхали.

Мы молча стали спускаться к юрте. Лошади на крутом склоне ступали осторожно, не спеша, часто поворачивая голову из стороны в сторону, инстинктивно чуя опасность. Бросив поводья, я стал в стременах, чтоб облегчить коню спуск, не мешать.

Наконец мы выбрались на ровное место, свернули за увал и увидели костерок около юрты — прямой столбик белого дыма поднимался над пламенем. У огня сидели жена и сестра Дердеша, его сыновья и племянник. Абдулла поднялся и шагнул нам навстречу.

— Дядя задерживается, — сказал он.

— Похоже... — пробормотал я, слезая с лошади.

Тут от ручья к поляне поднялся сам Дердеш. Он, право, был ростом с лошадь в холке, и плечи его — под стать лошадиным. А под мышкой он нес кого-то, виднелись лишь подошвы сапог.

— Вот, начальник, Осман-Савай, — сказал Дердеш и резким движением бросил к моим ногам чье-то тощее тельце. — Брыкался, да, видно, устал.

Оказавшись на земле, человечек вдруг заюлил, завертелся, вскочил на ноги, запрыгал, спутанный, норовя ударить Дердеша головой в живот. Ярость бритоголового с выпученными круглыми глазками Осман-Савая была неистовой. Не будь у него во рту кляпа, ущелье наполнилось бы, наверное, диким визгом.

У Галицкого оказался в руках револьвер, и только под. его дулом джельдет-башкосек успокоился. Мы знали Осман-Савая по описаниям, но никакие самые омерзительные сравнения не оказались бы для него преувеличением.

— Если ты будешь вести себя тихо, — сказал Галицкий по-киргизски, обратившись к Осман-Саваю, — я прикажу вынуть кляп.

Осман-Савай закивал часто и мелко.

— Пить, пить, — попросил он первым делом.

Он напился из моих рук и прилег тихо между мною и Галицким.

— Почему, Дердеш-ака, вы не сказали мне, что пойдете за Осман-Саваем?

— Начальник не спрашивал — я не говорил. Нужно было джельдета по дороге встретить. От пещеры, где мы прятались, юрта словно на ладони видна. Почуяв неладное, он мог не вернуться в пещеру. Пошел бы предупредить...

— Все понятно, — прервал его Галицкий. — Дердеш-мерген, вы точно знаете, где тайный склад Джаныбека?

— Да.

Осман-Савай ошалело глянул на Дердеша, потом упал ничком, сжался и зашипел проклятия.

— Мы очень хорошо осматривали ущелье и скалу, о которой вы говорите, — сказал Галицкий. — Это монолит высотой шестьсот метров. Там негде спрятать ни оружия, ни продовольствия.

— Плохо смотрели, начальник! — улыбнулся Дердеш.

— Хорошо смотрели. Может быть, мы о разных скалах говорим? Их много в ущелье.

— Против той Мамбетбай живет. Он и сторожит сокровище.

— Мамбетбай?.. — Галицкий постарался не показать себя ошарашенным, но крайнее удивление прозвучало в его голосе явно.

Все приехавшие со мною слышали от меня о Мамбетбае-предателе. Но одно дело — услышать от меня, и совсем другое — от Дердеша, пришедшего с той стороны, из-за границы.

— Да. Мамбетбай.

— Значит, Мамбетбай — предатель?!

— Нет, — сказал Дердеш. — Он верно служит курбаши. Он его человек. Вы всегда преследовали тех басмачей, которых хотел уничтожить Джаныбек-казы. Но никогда — его самого.

— Вы уверены, что Мамбетбай знает о сокровищах? — спросил Галицкий.

Дердеш пристально посмотрел на него:

— Он — ваш проводник. Вы верите Мамбетбаю. Но служит он Джаныбеку.

— Красный пес! — заверещал Осман-Савай. — Да будь проклят твой род!

Дердеш нахмурился:

— Твои проклятия, джельдет, подтверждают, что я говорю правду. Мамбетбая ты не раз видел вместе с Джаныбек-казы.

— Возможно, — сказал Галицкий, — только его проклятий и ваших слов жало. Мы доверяли Мамбету. Вы можете доказать, что он знает о тайнике? Он действительно живет против Красной скалы. Мы каждый день проезжаем мимо, но не знаем ничего о сокровищах, спрятанных в ней, хотя исследовали местность очень внимательно.

— Вы сами, начальник, были на скале? — спросил Дердеш Галицкото.

— Да.

— Вы вспомните... Там, где скала почти вплотную притиснута к горе, заметен свежий излом?

— Говорят, эта трещина появилась после землетрясения в тысяча девятьсот одиннадцатом году.

— То, что вы посчитали за трещину, на самом деле лаз в пещеру. Огромный кусок скалы отошел от Кызылжар в провал.