Рэй Дуглас Брэдбери

Привет, я ухожу

В дверь тихонько постучали. Когда Стив Ральфс вышел на порог, перед ним стоял Генри Гроссбок, ростом в пять футов и один дюйм, безупречно одетый, невозмутимый, очень бледный.

— Генри! — задохнулся Стив Ральфс.

— Почему такой тон? — упрекнул Генри Гроссбок. — Чем я провинился? И вообще, что у меня за вид? Куда я направляюсь?

— Входи, входи, тебя могут увидеть!

— Ну и что из этого?

— Да не стой же ты столбом, ради всего святого. Хватит пререкаться.

— Ладно уж, зайду, тем более что у меня к тебе есть разговор. Посторонись-ка. Ну вот, я вошел.

Стив Ральфс попятился в комнату и указал на кресло.

— Располагайся.

— Похоже, мне здесь не слишком рады. — Генри опустился в кресло. — Не найдется ли в этом доме чего-нибудь горячительного?

— Я как раз хотел предложить. — Стив Ральфс бросился в кухню и через минуту вернулся с подносом, на котором стояли два стакана, ведерко со льдом и бутылка. Когда он разливал шотландское виски, у него заметно дрожали руки.

— Тебя трясет, — сказал Генри Гроссбок. — В чем дело?

— А то ты не знаешь! Догадайся сам. Вот, держи.

Генри взял стакан.

— Куда столько?

— Тебе не повредит. Пей.

Они выпили, и Генри внимательно осмотрел рукава и лацканы своего пиджака.

— Ты так и не ответил, куда я иду, — напомнил он. — Или откуда? Этот костюм я надеваю крайне редко, разве что в дни концертов. Когда выходишь на сцену, хочется, говоря высоким штилем, снискать уважение почтенной публики. Отменный напиток. Спасибо. Ну, что скажешь?

Он сверлил Стива Ральфса немигающим, проницательным взглядом.

Стив Ральфс залпом выпил полстакана и закрыл глаза.

— Генри, помилуй, ты уже побывал очень, очень далеко, но почему-то пришел обратно. Теперь ты обязан вернуться туда же.

— Где это «очень, очень далеко»? Прекрати говорить загадками!

Открыв глаза, Стив Ральфс ответил вопросом на вопрос:

— Как ты сюда попал? Приехал на автобусе, на такси, на попутной машине… или… шел пешком от самого кладбища?

— На автобусе? На такси? Пешком? При чем тут кладбище?

— Допивай виски. Генри, ты уже четыре года на кладбище.

— Не мели чепухи. Что мне там делать? Ни разу в жизни не подряжался… — Генри осекся и медленно утонул в кресле. — Ты хочешь сказать?..

Стив Ральфс кивнул:

— Да, Генри, это так.

— Выходит, я покойник? Четыре года лежу на кладбище? Почему же мне никто не сообщил?

— Покойнику затруднительно сообщить, что он умер.

— И то верно.

Генри опустошил стакан и потянулся за новой порцией. Стив Ральфс плеснул ему еще виски.

— Ну и дела, — протянул Генри Гроссбок. — Кто бы мог подумать. Вот, значит, почему меня больше не тянет нюхать зелье.

— Да, именно поэтому, Генри. Что-то я отстаю. — Стив Ральфс подлил себе виски и не раздумывая выпил.

— Вот, значит, почему ты так ошалел, увидев меня на пороге…

— Да, Генри, именно поэтому.

— Ну, извини. Честное слово, у меня и в мыслях не было…

— Не вставай, Генри. Сиди, раз уж пришел.

— Но в свете таких событий…

— Все нормально. Я в полном порядке. Даже в свете таких событий ты остаешься моим лучшим другом, и мне, не боюсь этого слова, радостно тебя видеть.

— Удивительно. Я ведь тоже не испугался, когда тебя увидел.

— Это разные вещи, Генри. То есть, в каком-то смысле…

— Ты живой, а я — совсем наоборот, так? Все ясно. Привет, я ухожу.

— Как ты сказал?

— У Граучо Маркса[1] была песня с таким названием.

— Ах да. Помню.

— Великолепный актер. Настоящий комик. Он еще выступает? Или тоже умер?

— Боюсь, что умер.

— А ты не бойся. Я, например, ничего не боюсь. Сам не знаю почему. Ну, ладно. — Генри Гроссбок расправил плечи. — Давай ближе к делу.

— Разве у тебя ко мне есть дело?

— Я ведь сразу предупредил. Дело важное. Обойти его молчанием нельзя. Я глубоко потрясен.

— Вначале я тоже был потрясен, но спиртное творит чудеса. Не тяни, Генри, выкладывай.

— Тут такая штука… — заговорил Генри Гроссбок, торопливо прикончив второй стакан. — Жена от меня отдалилась.

— Это вполне естественно, Генри. У нее…

— Не перебивай. Поначалу она приходила ежедневно. То цветы принесет, то книжку рядом положит, то посидит-поплачет. И так день за днем. Потом через день. А теперь и вовсе не появляется. Как это понимать? Добавь-ка.

Стив Ральфс наклонил бутылку.

— Генри, четыре года — долгий срок…

— Не спорю. Но это ничто в сравнении с вечностью. Вечность — вот настоящая комедия.

— Неужели ты всерьез рассчитывал, что тебя будут развлекать вечно?

— Почему бы и нет? С Эвелиной скучать не приходилось. Меняла платья мне в угоду по два-три раза на дню. Не пропускала ни одного книжного магазина, покупала для меня последние новинки, читала вслух добрую старую классику, сама выбирала мне галстуки, даже чистила ботинки — уж как эмансипированные подружки ее за это шпыняли! Словом, избаловала меня. Не скрою: хочу, чтобы меня и впредь окружали заботой.

— Так не бывает, Генри.

Поразмыслив, Генри Гроссбок мрачно кивнул и сделал пару глотков.

— Допустим, ты прав. Но это еще не самая большая неприятность.

Актеон

— Что еще?

Николай Гумилев

— Она перестала по мне плакать. Прежде лила слезы день и ночь: за завтраком — непременно, потом в два приема до обеда, потом перед ужином. Ляжет спать, выключит свет — и опять поплачет.

Актеон

— Без тебя ей было тоскливо, Генри.

Одноактная пьеса в стихах

— А теперь тоска развеялась?

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

— Как говорится, время лечит старые раны.

Кадм, царь, строитель Фив. Эхион, его слуга и друг. Актеон, сын Кадма. Агава, жена Эхиона. Диана. Крокале, Ранис, Хиале, нимфы Дианы. Трое юношей, спутники Актеона. Три пса, преследующие Актеона.

— Нет, позволь, я не просил лечить эти раны. Меня все устраивало. Пусть бы вволю рыдала на рассвете, потом — можно вполсилы — часов этак в пять, и еще напоследок — ближе к ночи. Только нынче и этой малости не дождешься. На меня — ноль внимания.

Место действия — долина Гаргафии, покрытая темным кипарисовым лесом. В глубине — пещера аркой. Направо — светлый источник бежит по зеленой лужайке. Наступает вечер. Входят Кадм и Эхион.

— Это можно сравнить с медовым месяцем. Он ведь у вас с Эвелиной тоже закончился в положенный срок.

Кадм Сюда, Эхион, налево! Здесь Вчера я выломал камень, Выломал, но Не весь, Он был опутан корнями. До ночи я не управился — стар! Холодно было и сыро, С единорогом лягался кентавр, Блеяли в чаще сатиры. А ты всё силен, драконий зуб, Силен, как прежде, счастливый. С тобою донесу я упрямый уступ В наши юные Фивы. (Начинают ворочать камень) Где же Агава?

— Не скажи. Искорки вспыхивали все сорок лет.

Эхион Жена?

— Но ты понимаешь, о чем я говорю?

— Медовый месяц завершился. Жизнь кончена. То, что осталось, — уже не для меня. — Тут Генри Гроссбока осенило. Он резко опустил стакан. — Погоди, не замешан ли здесь кто-то другой?

Кадм Да.

— Кто-то…

Эхион Черные руки ломает дриадам.

— …другой! Нет ли у нее?..

— Да хоть бы и есть?

Кадм Рубит деревья?

— Как она посмела?!

Эхион рубит.

— Прошло четыре года, Генри, целых четыре года. Но она… поверь, у нее никого нет. Она до конца своих дней останется вдовой.

Кадм Для храма?

— Похоже на правду. Хорошо, что для начала я наведался к тебе. Ты меня вразумил. Стало быть, она по-прежнему одинока и… нет, постой. Почему же она больше не плачет — ни ночью, ни утром?

Эхион Для храма.

— Только не делай вид, будто ты рассчитывал на неиссякаемый фонтан слез.

Кадм (насмешливо) А храм кому, мой старый дракон?

— Черт побери, мне этого очень недостает. Должна же у человека быть какая-то отдушина!

Эхион Тебе, господин.

— Разве у тебя нет друзей… среди?.. — Стив Ральфс смутился, покраснел и добавил виски в оба стакана.

Кадм (со смехом) Нет.

— Ты хотел сказать — «среди покойников»? От них толку не добьешься. Зануды. Словом перемолвиться не с кем.

Эхион Ну, так не знаю.

— А ведь ты был бесподобным рассказчиком, Генри.

— Почему «был»? Я таким и остался, разве нет? А ты — самый благодарный слушатель.

Кадм Нам не выломать камня.

— Рассказывай, Генри. Я тебя слушаю.

Эхион Выломать… с песней.

— Сдается мне, самое главное уже сказано. Она перестала ко мне приходить. Это плохо. Перестала плакать. Это еще хуже. Слезы — бальзам, который дает возможность… таким, как я… существовать дальше. Как ты думаешь, если я к ней наведаюсь, она будет по мне плакать, как прежде?

— Зачем тебе к ней наведываться?

Кадм (поет, выворачивая камень) Отдай мне глыбу, земля! земля! Я взнесу ее к небу, земля! земля! И она будет в храме, земля! земля! Бога чествовать с нами, земля! земля! Я сказал, ты исполни, слышишь, земля? Иль испробуешь молний Зевса, земля! Туша проклятая, кит глухой, Баба упрямая, ты не хочешь земля?

— По-твоему, незачем?

— Ты ее только напугаешь. Это будет непростительно.

Эхион (поет тотчас вслед за Кадмом) Белая кровь дракона, черное тело. Господин приказал приняться за дело. Зубы дракона, нас было много, Мы дрались долго, и убито много, Живые — люди, мертвые — камни. Мы больше не будем драться. Земля, помоги мне Приподнять брата. Камень поддается; работающие стирают пот и садятся отдыхать; входит Агава.

— От кого, скажи на милость, я должен ждать прощения?

Агава Здрасте, мужчины.

— От меня, Генри. Я тебе этого не прощу.

— Да-а-а. Вот оно как. Ну-ну. Добрый совет от лучшего друга.

Эхион Здравствуй, жена.

— Именно так, от лучшего друга. — Стив Ральфс подался вперед. — Ты ведь и сам хочешь, чтобы она справилась со своей бедой?

Кадм Женщина, здравствуй.

— Нет! Да. Нет. Тьфу ты, не знаю, что и сказать. Да, наверно, хочу.

Агава Где же Мальчики? Актеон Или Пентей?

— Не забывай: она по тебе скорбела и плакала изо дня в день почти четыре года.

Кадм Их нет.

— Я не забываю. — Генри Гроссбок покачал в руке свой стакан. — Что могла, она сделала. Наверно, пора ее отпустить.

— Это великодушный шаг.

Агава (насмешливо) Всё те же. Значит, на рынке Пентей Дуракам диктует законы. Значит, гоняют зверей В долине псы Актеона. А вам, старикам — ничего, Как только ломать эту гору! Для вас дороже всего Еще непостроенный город.

— Нет во мне великодушия, не желаю быть великодушным, но, видно, придется. Уж очень я ее люблю, мою милую.

Кадм (с важностью) Ты, женщина, нас не поймешь.

— Согласись, Генри, у нее впереди еще долгие годы жизни.

Агава Может быть! Но только и я целый день как в угаре. (таинственно) Чтоб мальчикам было где время убить, Построила я лупанарий.

— И то верно. Вот дьявольщина. Мужчины стареть не торопятся, а умирают раньше. Женщины стареют раньше, а умирать не торопятся. Чудно распорядился Господь. Какой в этом смысл?

Актеон (кричит за сценой) Сюда, товарищи, за этой чащей Звучат людские голоса, Они врываются всё чаще, чаще В темно-дремучие мои леса. О, я непрошенным носы отрежу, Чтоб не распугивали дичь. Скорей, товарищи, хватай… (Входя, замечает присутствующих) Я брежу. Отец, простишь мне мой дерзкий клич?

— Вот Его и спроси. Ты же теперь у Него под боком.

Кадм (недовольно) Как, ты, Актеон? Но сегодня тебя я Поставил следить за прокладкой канала, А ты всё оставил, медведя гоняя. Рабов разбежалось, должно быть, не мало.

— У кого? У Господа? Я, жалкий выскочка? Ну-ну. Скажешь тоже. М-м-м… — Генри прихлебывал виски. — Ладно, решено. Только чем она будет заниматься? Разъезжать с кем попало в открытых лимузинах? Куда ей себя девать?

Актеон (со смущением) Отец, я виновен.

— Будет брать уроки танцев, Генри. Займется ваянием. Живописью.

Кадм (к нему и к вошедшим юношам) Ну, полно, к работе! Болтать будем после мы. Этот камень На площадь Судилища вы снесете, (насмешливо) Даже вашими белыми руками.

— Она всегда об этом мечтала, только как-то все не складывалось. У меня то концерт, то прием для спонсоров, то сольное выступление, то лекции, то гастроли. У нее даже была присказка: куда спешить, всему свой срок.

Актеон (подходя к камню) О, боги, он грязен!

— И этот срок настал, Генри.

Эхион Лягушка грязнее!

— А я и не заметил, вот ведь как. Уроки танцев, говоришь? Ваяние? Разве у нее получится?

Актеон И как он тяжел!

Агава Мог бы быть тяжелее.

— Танцует она посредственно. А скульптуры делает просто превосходные.

Актеон (вопросительно) Отец?

— Похвальное увлечение. Или лучше сказать «повальное»? Так или иначе. Что ж, можно только порадоваться. Да-да, меня это радует. По крайней мере, хоть какое-то занятие. А мне самому что остается? Решать кроссворды.

Кадм Замолчи, он для храма. Я вижу, как встанет он гордо и прямо.

— Почему кроссворды?

Актеон Нет, я его не понесу. Довольно, лопнуло терпенье. Я для охоты здесь в лесу, Не перетаскивать каменья.

— А что, черт возьми, ты посоветуешь, в моем-то положении? К счастью, я помню наизусть все кроссворды, которые печатались в «Нью-Йорк Тайме» и «Сэтердей Ревью», — и умные, и дурацкие. Да, кроссворды. Египетский фараон, известный своими сокровищами, десять букв. Тутанхамон. Одно из Великих озер, три буквы. Эри! Ну, это ерунда. А вот, например, пятнадцать букв — древняя столица в Средиземноморье. Тут надо пораскинуть мозгами! Константинополь.

Кади (спокойно) Не хочешь?

Актеон Нет.

— Имя из пяти букв. Свой в доску, лучший друг, образцовый муж, скрипач-виртуоз.

Кадм (еще спокойнее) Так будь счастлив, Как травы, может быть как звери. (С внезапной торжественностью) Но дух твой не создан по образу Фив, Семибашенных, белых, будущих Фив, И к богам тебе заперты двери!

— Генри?

Эхион (Актеону) Дитя, я многого не понимаю, Но слушай, когда говорит господин… А я тебе рыжего львенка поймаю В пещере, которую знаю один.

— Угадал. Это ты. — Стив Ральфс, улыбаясь, поднес к губам стакан.

Агава (Актеону, с другой стороны) Скорее, ведь камень совсем не тяжелый, Его бы, пожалуй, одна я снесла. Тащи его в город… а город веселый, Сирийских танцовщиц я там припасла. Актеон отрицательно качает головой.

— В таком случае мне остается только надеть шляпу и откланяться. Впрочем, я пришел без шляпы. Ну, не важно.

Кадм (резко Эхиону, указывая на камень) Берись!

У Стива Ралъфса вырвался какой-то сдавленный звук.

Эхион (покорно, наклоняясь) Берусь.

— Что это было? — забеспокоился Генри, наклонился к нему и прислушался.

Актеон Отец, прости, Мне грустно, что такой ты сирый, Но руки должен я блюсти Для лука, девушек и лиры. И разве надобен богам, В их радостях разнообразных, Тобою выстроенный храм Из плит уродливых и грязных?! За темной тучею Зевес Блаженство вечное находит. Громы, падая с нёбес, На небо никогда не всходят. Золотокудрый Аполлон Блестит, великолепно-юный, Но им не плуг изобретен, А звонко-плачущие струны. А Геба розовая. Пан, А синеглазая Паллада, Они не любят наших стран, И ничего им здесь не надо. А если надо, то- родник, Лепечущий темно и странно, Павлина — Гебе, и тростник, Чтоб флейту вырезать — для Пана. Поверь, их знает только тот, Кто знает лес, лучей отливы, И бог вовеки не сойдет В твои безрадостные Фивы. Кадм, Эхион и Агава с трудом выносят камень.

— Не сдержал рыданий, Генри.

Первый юноша Вот здорово.

— Молодец! Мне уже лучше. Поверь, это согревает мое изболевшееся сердце. Будь добр…

— «…повторяй эту попытку хотя бы пару раз в неделю на протяжении следующего года». Я не ошибся?

Второй юноша Им так и надо.

— Мне, право, неловко…

Третий юноша Какой ты умный, Актеон! Так говорить — одна отрада. Как жаль, что я не обучен.

— Постараюсь, Генри. — У Стива Ральфса опять застрял комок в горле. Он поспешил залить его глотком виски. — Знаешь, что мне пришло в голову? Позвоню-ка я Эвелине. Скажу, что пишу о тебе книгу и хочу получить твои дневники, записи, клюшки для гольфа, очки и прочие мелочи, а сам буду раз в неделю их перебирать и скорбеть о тебе. Не возражаешь?

Актеон Идите, товарищи, в этот вечер Мне хочется быть одному. Мы славно охотились; до новой встречи! Постойте, я вас обниму. (Обнимает их поочередно).

— Да ты голова! Вот что значит настоящая дружба. — Генри Гроссбок просиял. На его щеках даже проступил румянец. Допив виски до последней капли, он поднялся с кресла.

Первый юноша Спать завалюсь.

У двери что-то заставило его обернуться и в упор посмотреть на Стива Ральфса.

Второй юноша Напьюсь.

— Святые угодники, неужели это слезы?

Третий юноша Вот ловко: И спать и пить — равно уныло. (Таинственно)

— А что же еще, Генри?

Агава, старая чертовка, Здесь про танцовщиц говорила.

— Давай, давай. Уже лучше. До Эвелины, конечно, далеко, да и рыдания глуховаты. Но сойдет и так. Прими мою благодарность.

Актеон (слегка хмурясь) Идите же. (Юноши уходят. Актеон один). Как хорошо вокруг! Так синевато-бледен теплый воздух, Так чудно-неожидан каждый звук, Как будто он рождается на звездах. Луна стоит безмолвно в вышине, Исполнена девической тревоги, И в голубой полощутся волне Серебряные, маленькие ноги. Я вижу чуть открытый красный рот, Мученье наше и отраду нашу, И розовые груди… А живот Похож на опрокинутую чашу. Ни облачка… Она совсем одна И кажется такою беззащитной, Что отрок пробуждается от сна, Неопытный еще, но любопытный. Я лягу здесь, под этот мудрый вяз, Ведь хоть молчит, но знает он о многом. Я буду спать, не закрывая глаз, И, может быть, проснусь на утро богом. Ложится. За сценой слышно, как перекликаются серебряные голоса охотящихся девушек.

— Не говори глупостей, Генри.

Голоса охотниц Аллали. Аллали. Кто вдали? Это лань Аллали. Аллали. Стрелой повали, На горло стань. Аллали. Аллали. Псы повели, Бежит, бежит….. Теперь лежит, Аллали, В пыли. Входит Диана в костюме охотницы; за нею нимфы.

— Ну, хорошего понемножку. — Генри отворил дверь. — До скорой встречи.

Крокале Кто всех усталей?

— Не будем торопить события, Генри.

Ранис Хиале.

— В каком смысле? Ах, вот ты о чем! Конечно не будем. Счастливо, дружище.

Хиале (обиженно) А косы у кого расплелись?

— И тебе счастливо, Генри. — Из горла того, кто помоложе, вырвался еще один подозрительный

Крокале (со смехом) У Ранис.

— Продолжай в том же духе, — улыбнулся Генри. — Чтобы я спокойно прошел по коридору. Ну, как говаривал Граучо Маркс…

Ранис Ну да, но я первой увидела лань.

С этими словами он исчез. Дверь захлопнулась.

Хиале Д я повернула ее у платана, О, если б не я, то она…

Медленно подойдя к телефону, Стив Ральфс примостился на стуле и набрал номер.

Крокале Перестань! Открыла, настигла, убила Диана.

На другом конце провода раздался щелчок; в трубке зазвучал голос.

Стив Ральфс утер глаза тыльной стороной ладони и, помолчав, произнес:

Диана (медленно, скандируя) Время нам ноги омыть, расстегните ремни у сандалий, Сбросьте легкую ткань с ваших измученных плеч. Девушки помогают ей раздеваться и болтают между собой. Всех ты искусней, Ранис; распусти мне, пожалуйста, косы, Простоволосой, как ты, в чистый войду я ручей.

— Эвелина?

Ранис Я встретила Ио. Бедняжка! Бежит, а оса над ней.

Крокале Быть Зевсом любимой — тяжко.

Хиале (со вздохом) А Марсом — еще тяжелей.

Ранис (недоверчиво) Как, Марс тебя любит?

Хиале В трущобы За мной он зашел далеко.

Ранис и Крокале (с интересом) Настиг?

Хиале (скромно) Нет, конечно.

Крокале Еще бы, Сознаться всем не легко. В это время Актеон поднимается, протягивает руки к Диане и говорит, восторженно, как в бреду.

Актеон Я знал, что она придет, Я знал, что я тоже бог, И мне лишь губ этих мед, Иного я пить не мог. И мне снега этих рук, Алмазы светлых очей, И мне этот сладкий звук Ее неспешных речей. Отец мой не смертный… Мать, Наверно любил Зевес И сыну решил он дать Женой усладу небес. Большие звезды горят, Земная печаль — как дым, Я знаю, я стал крылат, Мой лук, он стал золотым. Поднимает свой лук, тот ломается и падает с сухим треском. Актеон смотрит на него с удивлением.

Крокале Подруги, человек!