– Спасибо. И еще спасибо вот за это, – указав на карты, он вышел.

Шанталь заснула, не выпуская сосок изо рта. Джейн осторожно высвободила сосок и подняла ребенка на уровень плеча. Девочка срыгнула, не просыпаясь. Этот ребенок всегда спал, как убитый.

Ничейная земля

Гарри понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что он находится в гостинице в Амстердаме, а не дома в Лондоне. В комнате было темно, но луч света просачивался сквозь жалюзи, создавая странный рисунок на полу. Он посмотрел на часы на столике рядом с кроватью, цифры показывали девять, и понял, что чувствует себя прекрасно после морского путешествия. Он спал не очень долго, но забытое детское ощущение праздника вернулось вдруг с огромной силой. Постельное белье было новым, комната — прохладной, от всего исходил запах чистоты и свежести. Определенно, он был не в Лондоне.

Джейн было жаль, что Жан-Пьер не вернулся. Она была уверена, что ничего плохого он сделать не сможет, но все же было бы спокойнее иметь его под присмотром. Связаться с русскими он не мог – она разбила радиопередатчик, а другой связи между Бэндой и территорией, занятой русскими, не было. Это Масуд мог посылать гонцов, а у Жан-Пьера не было доверенных людей, и в любом случае, если бы он даже кого-нибудь послал к русским, вся деревня сразу же узнала бы об этом. Единственное, что можно было сделать, – это пешком дойти до Рохи, а на это не было времени.

Когда его глаза привыкли к темноте, он разглядел очертания тела Картера под одеялом на соседней кровати, секс-машина храпела, как свинья. Самые отъявленные хрюшки могли бы позавидовать его храпу, и Гарри решил не будить парня. Секс-машина нуждается в восстановлении растраченной энергии, чтобы с новыми силами приняться за девок, у Гарри будет время пообщаться с ним попозже. Когда станет темнеть и на улицы начнут выползать чиксы, он будет ближе, чем тень. У него будет время получить несколько запоздалых уроков, так что чьи-нибудь коралловые губки без работы не останутся. Он проснулся с эрекцией и мыслями о женщинах. Хотелось вздрогнуть немного, но он устоял перед искушением. Он должен быть на высоте. Та счастливица, которую он встретит, должна получить полное удовольствие.

Помимо мучавшей ее тревоги, ей не хотелось ночевать одной. В Европе это не имело бы значения, но здесь ее страшили грубые, непредсказуемые туземцы, жившие по родоплеменным законам, для которых было нормой, что мужчина бьет свою жену, а мать – ребенка. А Джейн в их глазах была необычной женщиной: свободные манеры, прямой взгляд, безапелляционный тон – все это было для них символом запретных сексуальных удовольствий. Она не следовала принятым здесь обычаям в отношении женщин, а среди известных этим людям женщин так, как она, вели себя только проститутки.

Уже десять; Гарри вылез посрать, принять душ и побриться. Стоя под горячим душем, соскоблил новым Bic\'ом щетину с лица. Душ его удивил — в Англии горячая вода закончилась бы уже через пять минут. Можно сколько угодно говорить о джоках и жидах, но англичане даже пересчитают бобы на твоей тарелке, чтобы убедиться, не слишком ли много тебе досталось. Он побрызгал афтешэйвом на щеки и посмотрелся в зеркало. Не так уж плохо. Он вышел в холл, замотав полотенце на поясе; женщина средних лет прошла мимо, не обратив на него внимания. Это же Голландия, им наплевать. Если бы это был Борнмут 63 , через пять минут поднятые по тревоге служащие отеля уже ломились бы к нему в дверь.

Когда Жан-Пьер был дома, Джейн всегда дотрагивалась до него в тот момент, когда уже проваливалась в сон. Он обычно спал, свернувшись, спиной к ней, и, хотя много ворочался во сне, сам никогда не тянулся к ней. Единственным мужчиной, с которым она когда-либо долгое время разделяла постель, кроме мужа, был Эллис – прямая противоположность Жан-Пьеру. Всю ночь он, обычно, касался ее, то прижимаясь, то целуя, иногда просыпаясь, а иногда в глубоком сне. Два или три раза он даже пытался во сне грубовато ею овладеть, посмеиваясь, она старалась ему помогать, но через несколько секунд он поворачивался на другой бок и начинал храпеть, а наутро ничего не помнил. Как резко он отличался от Жан-Пьера! Эллис касался ее с грубоватой лаской ребенка, играющего с любимой собачкой, а Жан-Пьер как скрипач, к которому в руки попал инструмент работы Страдивари. Они любили ее по-разному, но оба одинаково предали.

Картер все еще втыкал. Гарри быстро оделся, натянув вчерашние Levi\'s, мятую майку и кроссовки, провел по майке и джинсам руками, чтобы разгладить немного. Тихонько прикрыл дверь, оставив Картера в одиночестве, и спустился по узкой деревянной лесенке на ресепшен. Человек за стойкой оказался лысоватым мужчиной средних лет; дымящаяся чашка кофе стояла перед ним. Как все голландцы, он говорил на отличном английском.

Шанталь рыгнула – она проснулась. Джейн, уложив ее себе на колени и поддерживая головку в таком положении, чтобы смотреть ей прямо в глаза, начала говорить, то бессвязными слогами, то отдельными фразами. Шанталь такая беседа очень нравилась. Потом Джейн, исчерпав все слова, начала тихонько напевать. Она пела песенку «Папа поехал в Лондон на пыхтящем паровозе», когда с улицы донесся мужской голос.

— Выспались? — спросил он. Тихие звуки радио доносились откуда-то, и аромат свежего кофе поднимался из чашки. — Вы выглядели сильно уставшими, парни, да еще пошли выпить.

– Войдите! – крикнула она и сказала, обращаясь к Шанталь: – У нас не переводятся посетители, правда? Будто мы живем в Национальной галерее! – Она застегнула блузку, закрывая ложбинку между грудями.

— Спал как ребенок, — ответил Гарри.

Вошел Мохаммед и обратился к ней на дари:

Он хотел добавить, что даже не намочил простынь, но побоялся, что шутку не поймут. Он не хотел, чтобы владелец гостиницы побежал обнюхивать постель, пока его не будет.

– Где Жан-Пьер?

— Лучшая ночь за последнее время.

– Он в Скабуне. Я могу чем-то помочь?

Было уже три часа, когда они приехали в Амстердам. Несколько банок пива помогли скоротать время в поезде от Хоука, потом пятнадцатиминутная прогулка от вокзала, закинули шмотье и зависли в баре через дорогу. Они едва успели в отель вовремя, иначе пришлось бы всю ночь ломиться в двери. Том останавливался здесь раньше, все здесь знал, и они могли рассчитывать на скидку.

– Когда он вернется?

В баре было очень тихо, и пара пива перед сном помешать не могла. Четыре утра, все заебались. Когда они приехали в Хоук, голландские полисы ждали их во всеоружии, в шлемах и с собаками, и помпи и парни из Саутгемптона были вычислены. Приморских жителей окружили в ожидании депортации, присовокупив к этому несколько ударов дубьем. Потом они прошли вдоль остальных англичан, и домой был отправлен Фэйслифт вместе с Хайст-ритом и Биггзом, оба со своим награбленным добром. Фэйслифт был пьян, матерился и орал «зигхайль» на копперов. Толстокожий ублюдок, потому что это совсем не здорово в Голландии. Им не понравились его тату с Юнион Джеком и бутылка пива в руке, но хуже всего была эта гестаповская болтня — не слишком умно в стране, в которой немцев ненавидят со времен войны. Гарри не очень хорошо знал Фэйслифта, тот был приятелем Марка и Тома, но хоть иногда с ним и было забавно, вообще-то он был ублюдком.

– Думаю, утром. Вы объясните, в чем дело, или будете и дальше говорить, как кабульский полицейский?

Остальные парни вели себя спокойно, и Том, Марк, Картер, Билли и Гарри сели на поезд вместе с Гэри Дэвисоном и его мобом, плюс Кевин и парни из Крю и Болтона, остальные англичане разместились по другим вагонам. Наверное, добрых два десятка англичан было повязано за участие в драке, нахождение в нетрезвом виде, грабеж или просто потому, что полисам не понравилась их внешность. Газетам в Англии будет о чем писать, наверняка какие-нибудь щелкоперы ехали с ними. Слава яйцам, все закончилось. Гарри ненавидел паромы.

Мохаммед усмехнулся, не сводя с нее глаз. Когда она обращалась к нему в подобной дерзкой манере, это казалось ему сексуальным, а она этого совсем не хотела. Он продолжал:

— Завтрак дальше по коридору, — сказал хозяин, повернув голову вслед. — Это не то, к чему вы привыкли у себя в Англии, но ветчина и сыр неплохи. Кофе очень хорош. Этот сорт я специально заказываю в Италии.

– Алишан приехал вместе с Масудом. Он хочет еще таблеток.

Через холл Гарри прошел в маленькую комнату. Там не было никого, если не считать жены хозяина, которая принесла ему завтрак. Кофе излучал чудесные ароматы, хотя сам завтрак выглядел так себе. Гарри любил всякие жареные штучки, но все-таки лоснящиеся от жира ложки — не самое традиционное в Англии. Он начал вспоминать свое любимое: булочки с джемом и беконом из пекарни, где работала сестра Манго, жареную картошку с треской из закусочной, жареных цыплят (которых так любил Болти), ребрышки из китайского ресторана, двойные бургеры из Стамбул-хауса, ямайскую кухню, кетчуп «Хайнц» и горы бутербродов дома перед телеком. Он мог бы продолжать и дальше, но во рту уже пересохло, а потом, он ведь хотел забыть о Лондоне — в конце концов, ради этого он и поехал. Даже самый отъявленный сноб должен согласиться, что в Англии есть своя достойная кухня. Он заметил Кевина. Вот человек, который разделяет его мнение.

– Ах да. – Алишан-Карим был братом муллы. Страдая стенокардией, он, конечно, не прекращал участия в партизанских действиях, и Жан-Пьер дал ему таблетки тринитрила, велев принимать их непосредственно перед боем или в других случаях, связанных с нервным или физическим напряжением.

– Я дам вам таблеток, – сказала она и, вставая, передала Шанталь Мохаммеду.

— Как дела? — спросил Кевин, усаживаясь напротив.

— Неплохо, — ответил Гарри, в самом деле чувствуя себя великолепно.

Мохаммед машинально взял ребенка – и растерялся. Джейн, усмехнувшись, вышла в переднюю комнату, нашла таблетки на полке под прилавком владельца магазина, отсыпала около сотни штук в коробочку и вернулась. Шанталь, не отрываясь, глядела в лицо Мохаммеду. Джейн забрала у него ребенка и протянула таблетки.

Это как раз то, что нужно. Отправиться в путешествие и посмотреть мир. Яркое голландское солнышко светит в окно, ты сидишь и хаваешь бутерброды с ветчиной и сыром, с нетерпением глядя на круассан. Гарри откусил кусочек. Неплохо.

— Этот тип, который держит это заведение, — сказал Кевин, заметив, что жена хозяина вышла, — смахивает на извращенца. Ты видел, чего он читает? Журнальчики с фотками шлюх на мотоциклах с огромными татуированными сиськами. Небось подрачивает там на них, грязный ублюдок. Похоже, мы ему помешали, когда пришли.

– Скажите Алишану, чтобы побольше отдыхал.

— Да они здесь все такие, — ответил Гарри. — Им все по хую. В Амстердаме можно все.

Мохаммед покачал головой.

— Ну да, но тебе вряд ли бы понравилось, если б такие бабы разгуливали по соседству с твоими детьми, — возразил Кевин, беспокойно поглядывая на тонкие ломтики ветчины и сыра. — Да, с этого не поправишься.

– Меня он не боится, – возразил он. – Вы должны сами ему это сказать.

— Кофе нормальный.

Джейн рассмеялась: в устах афганца эта шутка напоминала речи феминисток. Мохаммед спросил:

— Представь себе ребенка, который вдруг видит этих монстров с пятидесятидюймовыми сиськами и татушками на сосках. Это зрели-Ще может на всю жизнь отвадить его от женщин. Или даже подтолкнуть куда-нибудь не туда, а? Да, я боюсь, что такого завтрака мне Мало.

– Зачем Жан-Пьер уехал в Скабун?

Гарри был склонен согласиться с северянином. Он уже все съел,

– Там сегодня утром была бомбежка.

Но его желудок ныл по-прежнему. Допив кофе, он оставил Кевина доедать завтрак в одиночестве, а сам отправился спросить владельца гостиницы, каким путем ему лучше пойти прогуляться. Он попытался украдкой разглядеть журналы, но увидел только телефонные справочники и книгу постояльцев, в которой они отмечались прошедшим вечером. Хозяин, подумав, спросил Гарри, что он хочет посмотреть, потом посоветовал пойти налево, потом свернуть направо, потом опять налево и выйти к центру города.

– Нет, никакой бомбежки не было.

На улице Гарри почувствовал себя заново родившимся. Поездка на пароме оказалась не так плоха, как он боялся. Он засмеялся, вспомнив, как заблевал школьниц. Сейчас это уже прошлое, одна из историй, которые рассказывают за пинтой пива, и наука для девчонок. Они сами потом будут над этим смеяться. Сейчас его окружала Голландия, и он не хотел думать об Англии. Хватит воспоминаний. Глядя на дома по обеим сторонам канала, велосипеды у перил, чистое небо наверху и проходящих мимо счастливых людей, Гарри не собирался искать какие-то аргументы против Европы. Если это — Европа, то лучше бы Англии поскорее присоединиться к ней. Раньше он мог судить об этом только по пропаганде, которую со всех сторон пихают в глотку, но сейчас он мог видеть все своими глазами. Впереди он заметил палатку, где продавали картошку с майонезом. Весьма кстати. Он подошел и заказал порцию. Продавец был в майке «Аякса». Картошка оказалась вкусной, майонез еще лучше. Вот это жизнь. Пересечь Ла-Манш и поблевать на нижнюю палубу, в завитые прически тинэйджеров с лондонских окраин. Гарри чувствовал себя преисполненным доброты. Ночью он будет тенью секс-машины, но днем ему и одному неплохо.

– Конечно, была. – Джейн вдруг осеклась.

Мохаммед пожал плечами:

– Я провел там весь день вместе с Масудом. Вы ошибаетесь.

Отель располагался рядом с каналом, Гарри сделал все по сове ту хозяина, свернул налево и медленно пошел вдоль еще медленней текущей воды, вдоль пришвартованных ярко раскрашенных корабликов, булыжная мостовая звонко цокала под каблуками прохожих. Он чуть было не вляпался в собачье дерьмо, выругавшись про себя. Всегда найдется кто-то, ведущий себя как мразь. На углах улиц стояли велосипеды по нескольку штук сразу, в больших окнах верхних этажей отражались облака. Воздух в городе был чистым, машин по обеим сторонам канала почти не было. Людей тоже было совсем немного, было чем дышать, и это нравилось Гарри все больше и больше. Здесь все так сильно было непохоже на Лондон с его толкотней, снующими туда-сюда автомобилями и вонью бензина наполняющей твою голову невыносимой тяжестью.

Она постаралась сохранить на лице спокойное выражение.

– Да, наверное, я что-то не так поняла.

Гарри проследовал в указанном направлении, пересек небольшую площадь и вышел к цветочному рынку. Потом повернул назад в сторону вокзала. Следующие три часа он гулял, разглядывая каналы и смешные трамвайчики. Ноги уже начали болеть, нужно было отлить и отдохнуть. Выпить тоже бы не мешало, и он вошел в первый попавшийся бар. Внутри было человек двадцать, все они тихо разговаривали друг с другом, парочка чикс у стоики и бармен, возившийся со стаканами. Он посмотрел на сорта пива, выведенные мелом на черной доске, и выбрал бельгийское пшеничное. Заплатил свои гульдены и отвалил в сортир.

– Спасибо за таблетки, – сказал Мохаммед и вышел. Джейн тяжело опустилась на табурет. Значит, Скабун не бомбили. Жан-Пьер отправился на встречу с Анатолием. Она не очень хорошо понимала, как ему удалось это устроить, но сомнений у нее теперь никаких не оставалось.

Стоя над толчком, Гарри разглядывал граффити, смесь аяксовско-фейенордовских футбольных лозунгов и наркоманской чепухи. Он хотел было тоже написать что-нибудь, но зачем? Он слишком стар для граффити. Кто-то тужился в соседней кабинке, и Гарри постарался уйти побыстрее.

Что теперь делать?

Если Жан-Пьер знает о завтрашней встрече и расскажет об этом русским, русские могут напасть.

Гарри вернулся к стойке за своей выпивкой. У пива оказался странный вкус, который сильно отличался от того, к чему он привык. Но он сам его выбрал, так что какие могут быть разговоры. Он улыбнулся двум женщинам, сидевшим у стойки. Они тоже улыбнулись, в лучших голландских традициях, спросили, не англичанин ли он. Гарри кивнул и присел рядом. Они ели что-то, похожее на бифштекс под соевым соусом. Он почувствовал голод. Девушки сказали, что это сатайя, индонезийская штука. Они сказали, что Индонезия была раньше голландской колонией, что удивило Гарри, поскольку он не знал, что были еще колониальные империи, кромеанглийской и испанской. Это все равно что индийская жратва дома. Сатайя распространяла соблазнительный аромат, и Гарри заказал себе то же самое, продолжая болтать с девчонками. Тихо играла музыка Rolling Stones, бармен за стойкой мыл пластиковые Стаканы.

Они смогут уничтожить всю верхушку афганского сопротивления за один день.

Надо срочно повидать Эллиса.

Вот это настоящая жизнь — сидеть в уютном местечке, разговаривая с двумя клево выглядящими местными девчонками, немного Похожими на хиппи, хотя нет, скорее на каких-нибудь байкерш, у них длинные волосы, брюки у одной красные, у другой зеленые, Но он бы не отказался, если бы они предложили ему минет, а грудь у обеих была гораздо меньше пятидесяти дюймов. В воздухе он ощущал запах шмали.

Завернув Шанталь в шаль – с заходом солнца стало прохладнее, Джейн вышла из дома и направилась к мечети. Эллис был во дворе мечети среди афганцев, сосредоточенно изучая карты Жан-Пьера с Масудом, Мохаммедом и человеком с повязкой на глазу. Кое-кто из партизан бродил вокруг кальяна, кое-кто ужинал. Все они уставились на нее в изумлении, когда она вошла во двор, прижимая к бедру ребенка.

– Эллис, – сказала она, и он поднял глаза. – Мне надо поговорить с тобой. Ты можешь выйти отсюда?

— Что делаешь в Амстердаме? — спросила первая волосатая.

Эллис поднялся, и они, выйдя под аркой ворот, встали перед мечетью.

— Я здесь только на пару дней, просто собираюсь отдохнуть, — ответил Гарри. — Я еду в Берлин с друзьями.

– В чем дело? – спросил он.

— Ты был там раньше? Знаешь там кого-нибудь?

– Знает ли Жан-Пьер об этой встрече, которую ты устроил – о встрече всех руководителей сопротивления?

Гарри почувствовал себя так, будто разговаривает с двумя операми. Он хотел было сказать, что едет на футбол, но потом подумал о той чепухе, которую, наверное, и здесь в газетах пишут, и решил, что это не лучшая идея. Волосатые не понимают таких вещей. Он не хотел оттолкнуть их, хотя и не собирался их трахать. Всему свое время и место. Попозже, может быть.

– Да – когда мы с Масудом впервые заговорили об этом, он как раз был там, выковыривая пулю из моей задницы. А что?

— Нет еще, но я думаю, мы там с кем-нибудь познакомимся.

У Джейн сжалось сердце, ее последней надеждой было то, что Жан-Пьер об этом не знает. Теперь выбора не оставалось. Она огляделась – никого поблизости не было, и к тому же они разговаривали по-английски.

– Мне надо кое-что тебе сообщить, – начала она, – но обещай, что ему ничего не сделают.

Два амбала вошли и сели рядом с девчонками. Здоровые ублюдки. Должно быть, двадцать стоунов 64 в каждом. Но на бычье не похожи. Скорее какие-нибудь Ангелы Ада. Гарри ждал, что в ноздри ему ударит резкий запах. Он слышал, что Ангелы носят одежду, покрытую говном и мочой своих товарищей. Это что-то вроде церемонии приема. Противно, но чего еще ждать от волосатых? Может быть, он и не прав насчет говна и мочи, это больше годится для каких-нибудь извращенцев, а Ангелы определенно не были педиками, да он и не собирался обвинять этих двоих в преступлении против человеческой природы. Он слышал, что они вроде как гангстеры. Он не хотел иметь дело с гангстерами. Он не так уж много знал про Ангелов Ада, только слухи, а по футбольному опыту ему отлично было известно, что газеты врут. Но они были здоровыми ублюдками, все в тату, и на вид им было лет по сорок. Они даже угостили его пивом, когда увидели, что их девчонки мило беседуют с ним.

Эллис на мгновение уставился на нее.

– О черт, – яростно воскликнул он. – Дерьмо! Сволочь! Он работает на них – ну конечно! Как я сразу не догадался? Наверняка в Париже это он навел этих сукиных детей на мою квартиру! Он сообщал им об отправке колонн – вот почему они несли такие потери! Сволочь.

Гарри выпил еще две пинты, потом один из Ангелов предложил ему косячок. Настоящая жизнь, но он все-таки чуть не засмеялся, представив себя в такой же ситуации дома. Если бы двое парней зашли и обнаружили, что какой-то тип болтает с их подругами, они предложили бы ему нечто большее, чем выпивка и травка. Но голландцы — классные люди, и они нравились Гарри. Давай, Европа.

Внезапно замолчав, он заговорил более мягко:

– Это, наверное, было ужасно для тебя.

Нам не пришлось долго искать Харриса — он сидел на табурете у стойки, а стена за ним действовала как экран. На экране в центре внимания была блондинка, камера показывала то средних размеров грудь, то бритый лобок. Может быть, неплохо выглядящая девчонка заслуживает чего-то лучшего, чем член какого-то ублюдка, брызжуший спермой ей в лицо. Пара галлонов мутантского семени для аппетитной Блонди. А вы говорите о самоконтроле. Блонди откинула голову назад, облизала губы, ее напарник приготовился к следующему спурту. Я уже приготовился услышать репортаж Энди Грея 65 , но звука не было. Фильм без звука, серые тени выплывают откуда-то сзади. Сейчас полдень, десять или около того англичан сидят за столиками, держа в руках бутылки с «Амстелом» и «Хайнекеном». А одному уже не о чем беспокоиться. Спит, уронив голову на стол. Блонди размазывает сперму по щекам и груди. Камера двигается ближе, чтобы весь бар мог разглядеть ее соски. Партнер исчезает, зато появляется другая чикса с массивным черным дилдо, привязанным к пизде. Если не считать его и еще красных чулок, на ней ничего нет. У дилдо золоченая верхушка, намазанная каким-то кремом. Блонди меняет позицию. Камера снова приближается, и мы можем видеть, как въезжает Черная Лесби. Эта новая девчонка не теряет времени, и Блонди скоро начинает сжиматься в экстазе, стонущее лицо — крупным планом. Марк говорит «ебаный в рот, в нашем пабе такого не увидишь», глядя на Картера, который, как известно, спит с Денис, барменшей из The Unity. Наверное, они обычно так же развлекаются. Да, в наших пабах такого не увидишь, но это еще не конец, потому что возвращается прежний партнер; выглядит весьма деловито. Операторы наводят камеру на его член. Блонди открывает рот, заглатывает снова. Съемочная бригада дает общий план, чтобы мы могли полюбоваться счастливой троицей; сами операторы и режиссер, наверное, дрочат где-то за кадром. Но блондинка в самом деле неплоха, ей, наверное, немало платят. Примерно через двадцать секунд ее партнеру надоедает оральное удовольствие, и он уступает место какому-то арабу, возникшему из темноты. В баре раздаются недовольные возгласы — некоторым партиям не слишком понравилась картина обслуживания верблюжатника белой девчонкой. Напарник отодвигает в сторону Черную Лесби и зарывается в попку Блонди. Камера показывает ее лицо крупным планом, когда напарник въезжает внутрь. На лице — страстная гримаса. С таким талантом пора в Голливуд. Показывает парням в баре, что ничего так не любит, как шесть хороших дюймов в своей грязной клоаке. Грязный Араб на другом конце так стонет, словно ему впервые отсасывает девчонка. «Бландынка, слющай». Не верит своему счастью. Привык в своей пустыне трахать верблюдов и палестинских тинэйджеров, и вот наконец вкусил прелести гетеросексуальной любви.

– Да, – сказала она. Ее лицо непроизвольно дрогнуло, на глазах выступили слезы, она начала всхлипывать, чувствуя себя слабой, глупой. Она и стыдилась своих слез, и в то же время чувствовала, что огромная тяжесть, наконец, свалилась с ее души.

Эллис обхватил ее вместе с Шанталь.

– Бедная моя, – сказал он.

— Подвинься, парень, — смеется Картер, — моя очередь.

– Да, – повторила она сквозь рыдания, – это было ужасно.

За столиком рядом сидит седая женщина со стаканом красного вина. На лице — счастливая безмятежность. Наверное, мама Блонди. Интересно, как бы она себя чувствовала, если бы на экране действительно была ее дочь?

– Как давно ты узнала об этом?

— У нее будут проблемы, когда она захочет посидеть, — говорит Марк. — Да и кому после этого ее партнера захочется ей засунуть? Лучше бы он себе засовывал.

– Несколько недель назад.

— Так он же не пидор. А потом, он не сможет.

– Но тебе ничего не было известно, когда ты выходила за него замуж?

– Нет.

Харрис оборачивается, смотрит на экран. Поворачивается к нам снова.

– Да, мы оба, – проговорил он, – мы оба одинаково поступили с тобой.

— Прошлой ночью было еще хуже, — говорит он, — сейчас все вполне прилично.

– Да.

Подходит Картер, заказывает пиво.

– Ты связалась не с той компанией.

— Это Йохан, — говорит Харрис, представляя нам скинхеда, наливающего выпивку. — Он живет в Амстердаме, но болеет за «Фейеноорд».

– Да.

Йохан кивает нам, наливает пиво. Говорит, чтобы мы чувствовали себя как дома.

Уткнувшись лицом в его рубашку, она плакала безудержно – обо всей лжи, предательстве, даром потраченном времени, напрасной любви. Шанталь тоже заплакала. Эллис тесно прижал Джейн к себе и гладил по волосам, и, наконец, она перестала дрожать и успокоилась, вытирая нос рукавом.

— Читали? — спрашивает Харрис, протягивая нам английскую газету. — Это вас позабавит.

– Понимаешь, я разбила радио, – проговорила она, – я думала, что теперь у него не осталось никакого способа связаться с ними. Но сегодня его вызвали в Скабун осмотреть раненых, пострадавших при бомбежке, но Скабун сегодня не бомбили.

Мы бегло просматриваем статью на первой странице. Основной смысл — немцы провозгласили перемирие между враждующими фирмами на время того, что газета называет «Битвой Хулиганов Столетия». Немцы предупреждают, что отправят нас домой в гробах. Журналист не знал, кого больше полить грязью, немцев или англичан, и решил пригвоздить к позорному столбу обе стороны. Получилось, что, с одной стороны, английские хулиганы-неонацисты едут громить Берлин и терроризировать беззащитных немцев, а с другой — немецкие хулиганы-неонацисты собираются убивать безобидных английских футбольных суппортеров. Типичный журналистский прием — все равно, о чем речь, но виноваты нацисты. Смешно, потому что это продолжается из года в год. Магическое слово «наци». Неважно, какого направления придерживается газета или журнал, левого или правого, все они любят этих мифических «наци», возникающих из ниоткуда и вновь исчезающих в никуда. Для пущего эффекта они поместили фотографию скинхеда, ухмыляющегося в камеру. Хотя это вовсе не скинхед, а бонхед 66 . Но они не понимают разницы. Ни хуя не понимают. Странно, что они не нарисовали ему свастику на лбу. Забавно смотреть, как во всем люди следуют стереотипам. Желтая пресса задает повестку дня, и остальные СМИ слепо ей следуют.

Из мечети вышел Мохаммед, и Эллис в замешательстве выпустил Джейн.

Никогда не интересовался политикой, потому что все эти мудаки одинаковые. Просто сборище пидарасов. Всем им наплевать на обычных людей, живущих обычной жизнью. Все это просто промывание мозгов. Берлин — лидер новой Европы, и это придает поездке остроты. И нацисты здесь ни при чем. Ну да, все мы делаем это, заряжаем Не Сдадимся, стоя под Юнион Джеком и подняв вверх правую руку, издеваясь над окружающими. Или беспорядки в Дублине 67. Они говорят, что это политика, но это всего лишь следствие ситуации в Ольстере. Ясно, что никто из англичан, бывших на том матче, не собирался поддерживать ИРА и, естественно, наши симпатии в Северной Ирландии на стороне лоялистов и, конечно же, там были люди из С18 68, но в целом это был футбольный моб, и ничего больше. Говорить, будто беспорядки организовали один-два человека, просто глупо, все и так знали, что они будут. Англия Должна была сказать свое слово.

– Что там сейчас? – спросил он по-французски.

Я думаю о тех старых солдатах, которые говорят, что в прошлую войну мы воевали не на той стороне, и таких ведь много. Что немцы — такие же, как мы, храбрые парни, и эти люди правы. Это не то что я хотел бы, чтобы вместо Королевы в Бэкингемском Дворце сидел Гитлер, но немцы — нормальные люди. И голландцам не мешало бы подумать об этом, потому что все мы — одной саксонской крови. Голландцы и немцы идут по английскому пути в жизни. Я смотрю на Йохана, стоящего за стойкой во Fred Perry 69 и с короткой стрижкой. На стене рядом с постерами Judge Dread и Prince Buster 70 висит вымпел «Фейеноорда». Большая стопка компактов. The Cockney Rejects, 4-Skins, Business, Last Resort 71 и несколько Oi! сборников. А также ска — Madness и Bad Manners 72. Настоящая скиновская музыка плюс настоящий ямайский ска. Они любят наш футбол, нашу музыку, наши пабы и нашу одежду. У голландцев и немцев есть свои футбольные мобы, они пытаются прыгать на нас, когда мы приезжаем. Это вполне естественно. Но внутри мы похожи. Они уважают англичан. Английских хулиганов.

– Они спорят, – ответил Мохаммед. – Кое-кто говорит, что это хороший план, и он поможет нам победить русских. Другие спрашивают, почему это Масуда считают единственным хорошим командиром, и кто такой Эллис Тейлер, чтобы судить о боевых качествах афганских руководителей. Вам надо бы пойти туда и еще с ними поговорить.

– Подождите, – ответил Эллис. – Дело приняло новый оборот.

Кого мы на самом деле ненавидим, так это всех этих макаронников и латиносов. Грязных ублюдков в дорогой одежде, любителей пускать в ход ножи. Всегда тут как тут, когда ситуация для них беспроигрышная, но съебывают сразу, как только столкнутся с более или менее равным числом англичан. Я видел это много раз. И слышал рассказы других. Мы ненавидим их, потому что они трусы и позеры. Когда смотришь сейчас футбол по телевизору, когда камера показывает зрителей, то это обязательно хорошо одетые женщины и дети. Или нелепые фаны «Ньюкасла» в клубных майках, которые и близко не подходили к Сент-Джеймс Парк 73 , когда у клуба были тяжелые времена. Журналисты игнорируют настоящую культуру, окружающую футбол, потому что камеры — часть той же системы, которая уничтожила атмосферу на наших стадионах. Когда они показывают испанцев и итальянцев, всю эту латинскую байду, либеро и прочая чушь, в кадр вечно попадают так называемые «ультрас» для создания колорита. Это журналисты любят, потому что ультрас — маленькие забавные хулиганчики, но своих зрителей они игнорируют. Это слишком близко к дому и это то, частью чего они сами не являются, так что они делают вид, что нас нет вовсе. И так не только в футболе. Так во всем. Пресса контролируется одним классом. Они хотят, чтобы все на свете существовало только для них, а на остальных им плевать. Так поезжайте в Италию, посмотрите, как английские парни ходят с трусами на голове, издеваясь над местными, а те стоят, смущенно глядя в сторону.

Джейн подумала: «О господи, стоит Мохаммеду об этом услышать, и он кого-нибудь прирежет».

Я был на Уэмбли, когда Ди Маттео прошел с центра поля и перекинул мяч через Робертса 74 , и на тот момент он был самым великим человеком на земле. На несколько секунд даже более великим, чем Дзола и Виалли. Ну и что? Дзола — лучший игрок, когда-либо надевавший майку «Челси», и Виалли тоже знает свое дело, когда рассекает по штрафной, отсвечивая лысиной, как Муссолини.

– Нас выдали.

– О чем это вы? – угрожающе спросил Мохаммед.

Каждый парень «Челси» во всей стране, будь то на стадионе или в пабе перед телевизором, в ту минуту любил этого итальянца. Ну и что? Дело в том, что каждому нужен враг. Нет смысла тратить деньги и время на поездки по Европе, чтобы обниматься с местными. Где в этом смысл? Где острота ощущений? Изображать из себя любящих родственников, как какие-нибудь мудаки. Всему есть предел. Это добавляет вещам кайфа. Футбол — игра, но нам нужен противник.

Эллис все еще колебался, как бы не решаясь сказать всю правду, но, видимо, решив, что другого выхода нет, сказал:

Как в тот раз, когда мы играли в Дании и, правду сказать, датчане вели себя очень дружелюбно, хотя они знали, чего от нас можно ожидать. Все придурки в Дании съехались в Копенгаген посмотреть, как отрываются англичане. Первый коппер, которого мы встретили, спросил нас, когда начнется драка. Скоро, приятель, подожди чуть-чуть. Мы расположились на площади в центре Копенгагена, вокруг нас — люди, смотрящие на нас. Мы пели песни. Датчане вели себя мирно, а прыгать на таких людей тяжело. Но потом они попили пива и начали глумиться. Мы прыгнули на глазеющих на нас мудаков, кто не успел убежать — получил. Все произошло только потому, что кто-то не умеет пить. Начался рэмпейдж, и все увидели, какие мы нехорошие. Мы крушили магазины и кафе, валили всех подряд, скаузерс занялись подрезаловом. Прошла целая вечность, прежде чем появились полисы, и у них даже мысли не было о том, как справиться с ситуацией. Они обосрались, столкнувшись с необходимостью повязать людей, которые не хотят быть повязанными. Попытались спустить все на тормозах. Подождать, пока все само собой успокоится. Не обращать внимания на происходящее. Мы просто ушли, когда появились автобусы со спецназом. Поймали такси и поехали прямо на стадион.

– Русские могут знать об этом совещании.

Скандинавы и датчане слишком дружелюбные. Слишком хорошие. Они не понимают, что к чему, думают, что мы — джентльмены с моноклями и котелками. Что мы все как Гари Линекер 75. Так мы просто заходим в их магазины и берем все бесплатно. Ходим по их улицам, наслаждаясь свободой. Берем в магазине пиво и швыряем бутылки в витрины — просто так, для пущего кайфа. Пьем в их барах, потом забираем их кассу и разносим бар, если хотим. Делаем, что хотим, потому что мы — англичане, и никто не может остановить нас. Это массовый отгяг, как на курорте. Скандинавские полисы не знают, как справиться с нами, хотя голландские и бельгийские знают, что делать, и немецкие тоже не станут долго ждать. У них хорошие традиции. Штази 76 и Гестапо. А испанские и итальянские просто избивают все, что движется. Газеты утверждают, что во всем виноват Эйзель 77, но это началось задолго до него. Они любят это, потому что они мрази. Я помню, как «Манчестер Юнайтед» играли в Португалии 78. Женщины и дети приехали посмотреть футбольный матч, а полисы решили, что это война. Их полиция всегда прыгает на англичан. Реакция на события в Риме 79 просто смешна. Журналисты существуют вдали от реального мира и ничего не понимают.

– Кто? – требовательно спросил Мохаммед. – Кто предатель?

– Возможно, доктор, но…

Но в северных странах бывать здорово. Свистишь вслед девчонкам, и им это нравится. Улыбаются, кивают в ответ. Всегда чувствуешь себя немного виноватым перед этими людьми, потому что некоторые англичане напиваются до такого состояния, что уже не понимают, что делают. Чувствуешь вину, пока не столкнешься за углом с местными ублюдками, которые стараются подкараулить и взять числом. Всегда одно и то же. Но люди понемногу учатся, и теперь, когда мы приезжаем куда-то, полисы наготове. Ждут шанса безнаказанно завалить кого-нибудь. И посольствам наплевать на это, потому что они точно так же, как и все, ненавидят нас. Все эти дипломаты — мудаки.

Мохаммед резко повернулся к Джейн.

— Забавно, как газеты вечно провоцируют людей, — говорит Харрис. — В Берлин и так собиралось порядочно народу, так теперь поедет еще больше.

– Как давно вы об этом знали?

– Соблюдайте вежливость, или я вообще не буду с вами говорить, – гневно отпарировала она.

Нам наплевать, чем больше англичан, тем лучше. Хотя газетчикам такие вещи не к лицу. Наверное, заплатили какому-нибудь безработному ребенку из Восточного Берлина пятьдесят фунтов за информацию. Я помню, как перед Евро-96 на радио притащили фана «Дерби», который рассказывал, что все собираются убивать турок. Журналисты любят шокировать людей, им нужны слушатели для своих лекций. Я слушал эту передачу на работе, на своем складе, и все уссывались, потому что голос парня изменили до такой степени, что он был похож на голубого.

– Потише, – вмешался Эллис.

— Немцы будут ждать нас и без этих статей, — говорит Харрис. — Их газеты в этом уверены. Все должно получиться очень весело. В Берлине будет вкусно. Здесь слишком спокойно. Мы ездили в Роттердам, встречались с людьми из банды «Фейеноорда» прошлой ночью. Там была драка в ночном клубе, но ничего серьезного. А вы как доехали?

Джейн не собиралась оставлять без внимания обвиняющий тон Мохаммеда.

Мы рассказали, как жители побережья устроили войну. Он засмеялся, покачивая головой.

– Ведь я предупредила вас, не правда ли? – сказала она. – Я говорила, что надо изменить путь следования колонны. Я спасла вам жизнь, черт побери, и нечего теперь указывать на меня.

— Мы увидим их снова. Я знаю этот моб из Портсмута, они вернутся. И Фэйслифт тоже. Он не задумываясь поедет снова. Все, что им нужно сделать — отправиться в другой порт, тупые полисы ничего в этом не секут. Я сам делал так раньше. Они не выпустили ценя в Турцию. Не дали мне улететь из Хитроу, хотя у меня был билет. Я доехал на автобусе до Гэтуика и улетел оттуда. Я пробыл в Стамбуле три дня. Стремное место. Эти ебучие турки опасны. Их как грязи, и почти все вооружены. Но мы не облажались. Там настоящий Третий Мир, там порнофильмы в барах не показывают. Стамбул — сраная пердь. Кругом говенная жратва и говенная выпивка. Здесь, по крайней мере, можно развлечься. Приличная еда, пиво, музыка, женщины только и мечтают, что об английском члене. f Харрис уже бог знает сколько лет ездит за сборной. У меня это, Наверное, раз пятнадцатый. Марк тоже обычно не остается дома, а иногда к нам присоединяется и Род.

Гнев Мохаммеда испарился, и он замолчал с несколько глуповатым видом. Эллис сказал:

— Да, парни, в Амстердаме можно все, — смеется Харрис. — Сейчас мы с вами в центре цивилизованного мира. Можешь пить, сколько хочешь, дуть, ширяться, драться, ебаться и осматривать Достопримечательности. Европейская цивилизация в лучшем виде.

– Так вот почему маршрут был изменен, – поглядев на Джейн с оттенком восхищения.

Гарри нашел остальных ранним вечером. Это оказалось несложно, потому что они все еще сидели в баре, где договаривались в двенадцать встретиться с Харрисом. Они начали рассказывать ему про какой-то фильм с блондинкой, но он ничего не понял. За стойкой стоял здоровый скинхед, играл диск Madness. Звук был хорошим, и бар Гарри понравился, он не отказался бы выпить здесь, но остальные собирались пойти заточить. Харрис приметил клевое местечко накануне, и они вшестером отправились вслед за лидером. У Гарри был выбор — остаться попить пива или пойти с остальными парнями, но Харрис сказал, что они идут в индонезийское кафе, где все вкусно и дешево. Гарри вспомнил сатайю и решил пойти вместе со всеми.

Мохаммед заговорил:

Солнечная погода сменилась пасмурной, накрапывал дождик, но Гарри продолжал пребывать в хорошем настроении. На душе было легко, в голове — пусто, он был среди своих, а в кармане лежал кораблик, подаренный на прощанье девчонками из того бара. Лишнее доказательство, что не стоит плохо думать о людях только потому, что у них длинные волосы. Вообще не стоит судить о людях по внешним признакам. Он отправился в индонезийское кафе вместе с Харрисом, Картером, Томом, Марком и двумя другими парнями «Челси», которых не знал. Погода была совсем другой, чем утром, но дождь только добавил улицам свежести.

– Где же он теперь?

– Мы точно не знаем, – ответил Эллис.

Человек, стоявший в дверях, не слишком обрадовался появлению семи короткостриженых англичан, но когда он узнал Харриса, его лицо расплылось в улыбке. Он посадил их за лучший столик, попросив посетителей не занимать и соседний, чтобы им было попросторней. Лучшего они и желать не могли.

– Когда он вернется, его надо убить.

— Смотри-ка, ты ему понравился, — сказал Марк.

– Нет! – воскликнула Джейн.

Эллис предостерегающе положил руку ей на плечо, сказав Мохаммеду:

— Он нормальный мужик, — ответил Харрис. — Уехал из Джакарты десять лет назад из-за проблем с правительством. Еще два дня назад я даже не подозревал о существовании индонезийской кухни. Честно говоря, вначале я думал, что это место — полный отстой. А вчера я попробовал сатайю у Йохана и решил зайти сюда.

– Разве можно убить человека, который спас жизнь стольким вашим товарищам?

– С ним надо поступить по справедливости, – настаивал Мохаммед.

Харрис о чем-то треплется с хозяином, заказывает семь бутылок лагера. Гарри понравилось это кафе. Вокруг бамбук и резные деревянные столики. Очень клево. За один день они успели поселиться в гостинице, нашли себе хороший бар, а теперь место, где можно вкусно и дешево поесть. И везде они были в отличных отношениях с хозяевами. Теперь у них есть база, и можно двигаться дальше.

Он говорил лишь о возможности его возвращения, и Джейн вдруг поняла, что она-то принимала его возвращение как неизбежность. Но неужели он бросит ее с их общим ребенком?

Марк выглядел более пьяным, чем остальные, и начал тереть о том, что Амстердам — клевый город, но это не значит, что он хочет быть европейцем. Том вторил ему, и Гарри слушал их разговор насчет Англии и Европы и о том, что все вокруг говно, и как они будут громить Берлин, этот конспиративный центр большого бизнеса и финансовых институтов, и он сидел рядом, думая о своем, и соглашался с ними — но подумав получше, он решил, что они порют чушь. Ну да, он видел Ла-Манш, этот непреодолимый барьер и банды пиратов из Саутгемптона и Портсмута прочувствовали это лучше остальных, но ему лень было думать об этом после шмали. С парнями типа Тома и Марка всегда проблемы. Они слишком буйные, как будто на амфетаминах все время. В них слишком много злости. Им не мешало бы успокоиться.

Эллис тем временем говорил:

– Если он предатель и ему удалось связаться с русскими, значит, он рассказал им о завтрашнем совещании. Они, несомненно, нападут и постараются захватить в плен Масуда.

Гарри всякого насмотрелся в молодости, но в душе он всегда был добрым. Из этих вещей вырастаешь. Если бы у него был шанс, он выбрал бы любовь, а не ненависть. Он не стремился искать неприятностей, как остальные парни. Сейчас, затерянный среди амстердамских каналов и улочек, он не хотел думать обо всей этой чепухе. Город оказывал свое действие. Гарри было не до всех этих бульдожьих повадок, он просто сидел, всматриваясь сквозь сигаретный дым в лица двух подонков, сидящих напротив и глазеющих на классных голландских чикс, проходящих мимо по улице с улыбкой на лице, все нужно принимать мило и спокойно, с благодарностью, Гарри потягивал лагер и вспоминал своего приятеля Уилла, оставшегося дома, который оказал такое влияние на него в свое время, помогал Болти в трудные времена, устроиться на работу и все такое.

– Это очень плохо, – сказал Мохаммед. – Масуду надо немедленно уходить. Совещание придется отменить.

– Не обязательно, – возразил Эллис. – Подумайте. Мы можем воспользоваться этим случаем.

— Немцы ничего и сделать-то не успеют, а мы их уже накроем, — говорит Марк.

– Как?

Эллис продолжал:

Может быть, Европа не так уж и плоха, в конце концов. Здесь можно цивилизованно пить — в любое время, когда тебе удобно; легкие наркотики свободно продаются, и ты можешь расслабляться под Rolling Stones; плюс доступные женщины. Две женщины в другом конце кафе заказывали ужин, вполне уверенные в себе. Никакой мудак не орет на тебя — давай, шевелись, забирайте свое пиво, джентльмены, и валите на улицу, под дождь, мы закрываемся, приходите завтра. Ни в чем не чувствуется духа мелочного стяжательства, на улицах нет пробок, это не как дома, где ты не можешь даже говорить о том, что происходит вокруг тебя. Да взять хотя бы футбол. Все относятся к голландцам с уважением. Голландия, такая маленькая страна, но за последние двадцать лет вырастила столько талантов мирового уровня, что в это просто трудно поверить. Для них футбол — игра, и только песо или лира могут заставить таланты уехать. Они никому ни в чем не уступают, но не могут конкурировать в финансовом плане с испанцами и итальянцами. В наши дни английской игрой заправляют латиносы, правят те, у кого есть деньги.

– По правде говоря, чем больше я думаю об этом, тем больше мне это нравится. Может, это как раз и есть наиболее удачный поворот событий.

Но Гарри было все равно, в жизни есть вещи поинтереснее футбола. Если бы он жил здесь, то вряд ли пошел когда-нибудь на игру вообще. Какой в этом смысл, когда можно зайти в уютный бар и отдыхать в окружении приветливых доброжелательных людей, смотреть, как бегут по небу облака, будто старый хиппи. Вот что трава сделала с ним. Она сделала его расслабленным и счастливым. Если это — Европа, то нет ничего прекрасней Европы. Просто сидеть, и пусть все идет своим чередом. С наркотиками тебе не нужно сражаться в постоянной битве, в которой ты обречен на поражение. Если тебе все равно, что происходит вокруг тебя, то это действительно не имеет значения. Пусть политики и бизнесмены делают что хотят, пусть сами разбираются, а Гарри лучше просто дунет, ни на что не обращая внимания.

Глава 12

— Помнишь нашу лигу? — спросил Картер, возвращая Гарри от мечтаний к реальности.

Жителей Дарга эвакуировали на рассвете. Люди Масуда обходили дом за домом, осторожно будя обитателей и сообщая, что сегодня нападут русские, и им необходимо отойти вверх по долине до Бэнды, захватив наиболее ценное имущество. С восходом солнца вереница бедно одетых женщин, детей и стариков в сопровождении домашних животных потянулась из деревни по грязной извилистой дороге вдоль реки.

Он напряг мозги, но так и не понял, о чем это секс-машина.

Дарг местоположением отличался от Бэнды. В Бэнде дома были сосредоточены в восточном конце равнины, где края долины сближались, и почва была каменистая. Дома в Дарге сгрудились на узкой «ступени» между скалой и берегом реки. Рядом с мечетью был мост через реку, а поля располагались на другом берегу.

— Да наш Секс Дивизион 80 , — засмеялся Картер. — Уже забыл? Это же было не так давно. Я тогда играл в тотальный футбол, как голландцы.

Это было удобное место для засады.

Гарри вспомнил. Он тогда вылетел. Но он не хотел вспоминать, потому что это было слишком связано с Болти. Ему не нужны мрачные воспоминания. Все будет хорошо. Он улыбнулся.

Масуд разработал свой план ночью, а теперь Мохаммед и Алишан выполняли его распоряжения, передвигаясь бесшумно и сноровисто. Мохаммед был высокий, красивый, с изящными движениями, а Алишан – невысокий, свирепого вида, и оба отдавали команды негромким голосом, подражая мягким манерам своего командира.

— Наша лига, — не унимался Картер. — Тот, кто насрет чиксе в сумочку, получал десять очков.

Эллис, закладывая взрывчатку, размышлял о том, действительно ли придут русские. Жан-Пьер так и не появился, поэтому казалось несомненным, что ему удалось связаться со своими хозяевами, и было невероятно, чтобы они смогли удержаться от соблазна захватить в плен или убить Масуда. Но все это зависело от многих обстоятельств. И, если русские не придут, Эллис будет выглядеть дураком, потому что вынудил Масуда расставлять сложную ловушку для дичи, которая так и не появилась. А партизаны не захотят иметь дело с дураком. Но, если русские все-таки появятся, думал Эллис, и ловушка захлопнется, это настолько возвысит и меня, и Масуда, что сделку можно будет считать заключенной.

Перед глазами снова возник образ Болти; лучше бы Картер оставил это в покое. Это было плохое время. Вскоре после смерти Болти Денис вышла замуж за Слэйтера, и через две недели после того, как они вернулись со своего медового месяца, кто-то рассказал Слэйтеру, что Картер трахал его непорочную невесту. Слэйтер был психом, он вышел из себя и помчался к Картеру со своим мачете. Денис повезло, она в тот день как раз уехала в Гилфорд к родителям. Картер позднее рассказал обо всем Гарри, они сидели в The Unity, и рука Картера дрожала, когда он подносил пинту к губам.

Он старался не думать о Джейн. Когда он прижал ее к себе вместе с ребенком, и она намочила ему рубашку слезами, его страсть к ней разгорелась с новой силой. Это было все равно, что плеснуть бензином в костер. Он готов был бы стоять так вечно, ощущая рукой ее дрожащие хрупкие плечи и ее голову на своей груди. Бедная Джейн! Сама такая честная, а мужчины ей попадаются сплошь предатели.

Это случилось воскресным утром, Картер возвращался домой после бурной ночи, проведенной с очередной шлюхой, которую он подцепил в ночном клубе. Он был доволен собой, потому что долго гонялся за ней. Он подошел к дому, но у двери стоял Слэйтер, который набросился на него и приставил мачете к горлу. Прижал Картера к стене, так что острие вошло в кожу. Картер не двигался. Он сказал Гарри, что обосрался, представив себя с перерезанным горлом, из которого хлещет кровь. Он не хотел умирать такой смертью. Слэйтер орал как безумный, что убьет Картера за то, что он выебал его Денис. Понимал ли он, что он любит ее? Как только подумаю, что ты, грязный ублюдок, выебал мою Денис, меня тошнит. И я хочу перерезать тебе глотку и отрезать тебе яйца, и я сделаю это, потому что мне сказали, что это сделал ты, Картер, ты думаешь, что ты секс-машина, но ты просто мудак, просто кусок дерьма, который портит людям жизнь, но со мной это у тебя не пройдет, ты, вонючая мразь, я тебя так просто не отпущу, ты, ебаный ублюдок.

Пропустив шнур под водой, Эллис вывел конец его на берег, к своему боевому посту, который располагался в маленьком однокомнатном домике на берегу реки в двухстах ярдах от мечети вверх по течению. Укрепив плоскогубцами колпачок-детонатор на конце шнура, он затем закончил сборку незатейливого армейского взрывного устройства с вытяжным кольцом.

Картер закричал, что это неправда. Это неправда. Кто-то просто пошутил. Кто тебе сказал? Кто-то наврал тебе. Я не такой — ну да, конечно, такой, конечно, Слэйтер тупой ублюдок, но он не настолько туп, он в это не поверит — она не такая. Разве Денис похожа на шлюху? Неужели ты думаешь, что она может так поступить с тобой? Да она же любит тебя, ебаный в рот. Да Денис повесится, если узнает, что ты думаешь о ней как о бляди, которая спит со всеми подряд. Поверь мне. Ты должен доверять Денис. Больше того, ты должен доверять себе, Слэйтер. Денис настоящая леди. Это неправда. Клянусь жизнью своей матери, между мной и Денис ничего нет и никогда не было (даже стоя с приставленным к горлу ножом, Картер вспомнил тот день, когда они только вернулись с медового месяца, Слэйтер был на работе, а он приехал к ней на квартиру и мило развлекся с Грязнулей Денис).

Эллис одобрял план Масуда. Однажды в течение года ему случилось читать курс лекций о засаде и противозасаде в Форт-Брэгге, в промежутке между двумя поездками в Азию, и он оценивал вероятность успеха как девять к десяти. Недостатком плана было то, что Масуд не обеспечил пути отхода для своих людей на случай, если русские начнут их теснить. Но, конечно, сам Масуд может вовсе не считать это ошибкой.

Люди слышат только то, что хотят слышать, и помнят то, что хотят помнить. Это срабатывает в жизни, это срабатывает всегда. Таким образом секс-машина соблазняет женщин. Он говорит им то, что они хотят слышать, рассказывает, какие они хорошие. И они попадаются на удочку. Для чикс это говно все равно что Шанель, устоять они не могут. Он применил ту же логику в экстремальной ситуации, отнесся к Слэйтеру как к чиксе, сказав ему, что тот хотел услышать, что его жена — хорошая честная женщина, которая будет верна ему до конца дней. Картер сказал Гарри, что он стоял с мачете у горла, и лицо Слэйтера менялось буквально на глазах. Через минуту он сказал, что любит его, и что он был не прав, поддался эмоциям.

К девяти часам утра все было готово, и партизаны уселись завтракать. Даже это было частью маскировки. Они все могли разбежаться по боевым позициям за одну минуту, если не за несколько секунд, и тогда деревня с воздуха будет выглядеть еще естественнее, будто жители попрятались от вертолетов, побросав свои миски и ковры и не затушив костров, на которых готовили пищу; таким образом, у командующего русскими силами не будет оснований заподозрить засаду.

Эллис поел хлеба и выпил несколько чашек зеленого мая, а позднее, когда солнце поднялось над долиной высоко, устроился ждать. Ожидание обещало быть долгим, как всегда в Азии. Те дни, когда Эллис впервые начал воевать в Азии, он часто проводил в дурмане от марихуаны или кокаина, и тогда ожидание не тяготило, он наслаждался покоем. Странно, подумал он, но после войны всякий интерес к наркотикам пропал.

Слэйтер подумал еще немного и отошел. Он даже попросил Картера не говорить Денис о том, что случилось. Он понял, что на самом деле был не прав. О чем он только думал? Это просто эмоции. Иногда трудно сдержать себя. Все так дорого. Они провели медовый месяц в Греции, и это обошлось недешево. Прости, Терри. Первая мысль, пришедшая Картеру в голову, была о том, чтобы убить ублюдка, который рассказал все Слэйтеру, он чуть не повторил судьбу Болти, тот умер совсем недавно точно таким же воскресным утром. Но потом он решил, что это не лучший путь, не нужно заходить так далеко — не переживай, Слэйтер, просто найди того мудака, кто напиздил тебе обо мне, этот мудак порочит твою жену, раз говорит, что она шлюха.

Эллис ожидал, что русские нападут сегодня после обеда или завтра на рассвете. На месте командира русских он рассуждал бы так: руководители восставших собрались вчера и разойдутся завтра, и надо атаковать не слишком рано, чтобы захватить и тех, кто может опоздать, и не слишком поздно, чтобы никто не успел уйти.

Слэйтер кивнул головой и ушел. На следующий день Картер узнал, что одного из завсегдатаев The Unity нашли с разбитой головой на автобусной остановке. Врачам пришлось наложить тридцать швов, чтобы все заштопать. Тот тип сказал полисам, что не узнал нападавшего, хоть это и случилось средь бела дня. Картер потихоньку рассказал обо всем Денис, и та пришла в ужас. Она была счастлива в своем замужестве и не хотела умирать. Они решили разойтись, по крайней мере на время.

Ближе к полудню прибыла тяжелая артиллерия – пара «дашок», противовоздушных пулеметов 12,7-миллиметрового калибра. Каждое орудие, установленное на двухколесном станке, тянул один человек, а позади шел ослик, нагруженный коробками с китайскими патронами калибра 5,0, способными пробивать тяжелую броню.

— Насрать бабе в сумочку? — спросил один из парней, приехавших с Харрисом. — Кто-нибудь сделал это?

Масуд поручил управлять одним из пулеметов Юсифу, певцу, тому самому, который, согласно деревенским сплетням, собирался жениться на подруге Джейн Захаре, а другим – партизану из Пичской долины по имени Абдур, незнакомому Эллису. Юсиф, как говорили, прежде уже сбил три вертолета своим «Калашниковым». Эллис воспринял этот рассказ довольно скептически, ему самому случалось летать на вертолетах в Азии, и он знал, что вертолет почти невозможно сбить с помощью ручного оружия. Однако, Юсиф объяснил с усмешкой, что секрет здесь в том, чтобы находиться выше цели, стреляя вниз со склона горы. Такая тактика во Вьетнаме была невозможна – рельеф местности был там совершенно иной. Хотя сегодня в распоряжении Юсифа было гораздо более мощное орудие, он собирался применить ту же тактику. Пулеметы были сняты со станков и подняты на скалу, возвышавшуюся над деревней, по крутым ступеням, высеченным в ее склоне. Каждый пулемет внесли два человека. Затем на скалу подняли станки пулеметов и боеприпасы.

— Ага, вот этот наш приятель, — ответил Картер, глянув на Гарри. — Сразу шестерым. Отложил личины.

— Это было смело с его стороны. Ему повезло, что он остался жив. Вряд ли девчонки обрадовались, обнаружив говно в своих сумочках.

Эллис снизу наблюдал, как они снова собрали пулеметы. На вершине скалы была площадка шириной в десять или пятнадцать футов, затем склон продолжался вверх, но уже не так круто. Партизаны, установив пулеметы на площадке на расстоянии около десяти ярдов друг от друга, тщательно замаскировали их. Разумеется, пилоты вертолетов вскоре обнаружат местоположение огневых точек, но им будет нелегко их уничтожить в этой позиции.

Гарри подумал о детях с парома, их заблеванных прическах и одежде. Да, могло быть и хуже. Но он не хотел, чтобы Картер заводил разговор об этом, да еще именно сейчас, когда он был удолбан и витал в облаках.

Когда все было сделано, Эллис вернулся на свой боевой пост в маленький домик на берегу. Мысленно он то и дело возвращался в шестидесятые годы. Он начинал это десятилетие школьником, а закончил солдатом. В 1967 году он приехал в Беркли, уверенный, что знает свое будущее. Он хотел тогда стать продюсером документальных фильмов на телевидении и, так как учился блестяще и обладал творческими способностями, а в Калифорнии каждый может стать кем угодно, если будет работать с должным рвением, он не видел никаких препятствий для исполнения своей мечты. Потом возникло новое увлечение – идеями мира, «власти цветов», антивоенными демонстрациями, молодежными песнями, «Дверями», джинсами-дудочками, ЛСД и снова он был уверен, что знает свое будущее, он собирался изменить облик мира. Все это тоже быстро прошло, и наступило новое увлечение, на этот раз – бездумной жестокостью войны и наркотическим ужасом Вьетнама. Оглядываясь на прожитую жизнь, он замечал, что каждый раз, когда бывал уверен в своем будущем, а жизнь, казалось, входила в накатанную колею, наступали резкие перемены.

— Здесь есть такой вид порно, — сказал Харрис. — Можно снять баб, с ног до головы покрытых говном, словно они собираются сниматься в рэпперском клипе. Девочки в говне, девочки с кошками, девочки с мышками.

Полдень прошел без обеда. Причиной было отсутствие у партизан продуктов. Эллису было трудновато привыкнуть к довольно простой по своей сути мысли, что, если нет продуктов, нет и обеда. Он понял, почему все партизаны так много курили – никотин притуплял чувство голода.

Все засмеялись, и Гарри снова вернулся в свою нирвану.

— Зайдите в сексшоп, вы просто не поверите своим глазам, — продолжает Харрис. — Первый раз, когда я был в Амстердаме, а это было около десяти лет назад, я зашел в такой магазин, взял полистать какой-то журнал, и увидел там фотографию голого ребенка, обмотанного проволокой. Маленький мальчик, лет девяти, наверное. А на другой странице была девочка еще меньше. Я подумал, что сошел с ума, и прыгнул на продавца. Думаю, что сейчас они уже не разрешают продавать такие вещи. Только подумать, какие ублюдки есть на свете.

Жара томила даже в тени. Он уселся на пороге домика, стараясь поймать слабые дуновения ветерка. Он видел поля, реку с горбатым мостом, сложенным из камня и известняка, деревню, мечеть и нависающую над ней скалу. Почти все партизаны были на своих боевых постах, которые обеспечивали укрытие не только от врага, но и от солнца. Большинство располагалось в домах поблизости от скалы, где вертолетам будет трудно атаковать с бреющего полета, но неизбежно кое-кто оказался в более уязвимой позиции ближе к берегу реки. Грубо обтесанный каменный фасад мечети прерывался тремя створчатыми арками, и под каждой аркой, скрестив ноги, сидел партизан. Они напоминали Эллису часовых в караульных будках. Все трое были знакомы ему, в самой дальней Мохаммед, в средней – его брат Камир с юношеской бородкой, а в ближней – горбатый калека Али-Галим, отец четырнадцати детей, тот самый, которого ранили вместе с Эллисом там, на равнине. У всех троих на коленях лежали «Калашниковы», а в зубах – сигареты. Эллис не знал, кто из них останется жив к завтрашнему дню.

— Ты уверен, что не разрешают? — спрашивает Марк. — Потому что если продают, давайте дадим этим ублюдкам пизды. Мы будем крестоносцами, а ты — Ричардом Львиное Сердце.

Первое сочинение, написанное им в колледже, было посвящено описаниям ожидания битвы в произведениях Шекспира. В этом сочинении он сравнивал два монолога, произносимые перед боем: один из «Генриха V», где король, стремясь поднять боевой дух своих воинов, говорит: «Еще раз в брешь, друзья, еще раз, или закройте стены телами наших погибших англичан». И довольно циничный монолог Фальстафа о смысле чести из «Генриха IV»: «Может честь приставит человеку ногу? Нет. Или руку? Нет. Значит, честь не обладает искусством хирурга? Нет. Кто же обладает ею? Тот, кто погиб в среду». Девятнадцатилетний Эллис получил за сочинение высшую оценку «А» – первую и последнюю, потому что вскоре уже был увлечен спорами о том, что Шекспир, да и вообще весь курс английской литературы предмет «несущественный».

— Должно быть, из-под полы, — отвечает Харрис. — Не знаю. Амстердам — хорошее место, здесь свобода, и они этим пользуются. Знают, что все можно, и не останавливаются даже перед убийством. Сейчас большинство сутенеров работают в Азии, в Таиланде и на Филиппинах, где люди беднее, чем в Европе. Там они вообще могут делать что угодно. Но когда-нибудь все это изменится.

Его мысли были прерваны серией последовательных выкриков. Он не понимал слова, произносимые на дари, но в этом не было необходимости, по тревожному тону он понял, что наблюдатели на окрестных склонах заметили вдали вертолеты и просигналили Юсифу на вершине скалы, а тот передал сигнал дальше. В раскаленной солнцем деревне произошло быстрое движение – это партизаны заняли боевые позиции, отошли поглубже в свои укрытия, проверили оружие и закурили свежие сигареты. Трое, сидевшие под аркой мечети, растворились в ее темной глубине. Теперь деревня с воздуха выглядела пустынной, как и обычно в самую жаркую пору дня, когда большинство жителей отдыхают.

Гарри не хотел слушать обо всем этом. У него было хорошее настроение, и он хотел, чтобы и всем остальным было хорошо. Он не хотел думать о сутенерах. Хватит с него детоубийц, насильников и прочего дерьма, этого и дома полным полно. Когда приезжаешь заграницу, не понимаешь языка, поэтому не видишь зла и не слышишь зла — таково было его мнение.

Эллис, внимательно прислушиваясь, услышал, наконец, угрожающий рокот моторов приближающихся вертолетов. Его живот непроизвольно сжался – нервы. Так вот как чувствовали себя косоглазые – подумал он – слыша нашу стрельбу с вертолета, которая осыпала их сквозь дождевые облака. Что посеешь, то и пожнешь, малыш!

Он раскрыл английские булавки, скрепляющие взрывное устройство.

— В Амстердаме только одно плохо, — сказал Харрис. — Сутенеры и «Аякс». У «Аякса» хорошая детская школа, поэтому сутенеров я бы поставил на первое место.

— А что плохого в «Аяксе»? — спросил Картер, будто проснувшись.

Вертолеты гудели уже ближе, но еще не были видны. Эллис хотел бы знать, сколько их, по звуку моторов он не мог этого определить. Заметив боковым зрением какое-то движение, он повернулся и увидел партизана, который бросился в воду с противоположного берега и поплыл. Когда человек приблизился, Эллис узнал покрытого шрамами старого Шахазай-Гула, брата повитухи. Шахазай был специалистом по минам. Метнувшись мимо Эллиса, он укрылся в одном из домов. Несколько мгновений деревня оставалась безжизненной, и Эллис подумал: «Господи, сколько же вертолетов они выслали?» – и тут первый вертолет показался над скалой, идя на предельной скорости и, завернув к деревне, завис над мостом, как гигантская колибри.

Ну конечно, он же любитель тотального футбола. Он считает, что это как его отношение к женщинам. Что это одно и то же. Что «Аякс» — уважаемый всеми суперклуб.

Это был «Ми-24», известный на Западе под названием «хайнд»; русские называли такие вертолеты «горбунами» из-за громоздких двойных турбодвигателей, помещавшихся над пассажирской кабиной. Пулеметчик располагался близко в передней части кабины, а пилот – позади и выше него, как бы сидя у него на плечах. Иллюминаторы кабины управления напоминали фасетчатые глаза чудовищного насекомого. У вертолета были трехколесные шасси и коротенькие кургузые крылья с подвесными реактивными установками.

— Это ебучая жидовская команда, — говорит Харрис. — Это голландский «Тоттенхэм».

Как, черт возьми, могла горстка полудиких скотоводов, одетых в лохмотья, противостоять подобной современной технике?

— А я думал, Гитлер удушил их всех в газовых камерах?

Следом появились еще пять «хайндов». Они облетели деревню и окружающее пространство, стараясь обозреть, как полагал Эллис, позиции врага. Это была обычная мера предосторожности – у русских не было оснований ожидать серьезного сопротивления, ведь они считали свою атаку неожиданной.

— Ну, не всех, видимо. Нет, они не жиды, они голландские жиндосы. Никто меня не заставит пойти на их матч. Это все равно как проводить свое свободное время на Уайт Харт Лэйн. Ты обрати внимание, когда в следующий раз увидишь их по телевизору. У них на флагах Звезды Давида. Стопроцентный «Тоттенхэм».

Затем показались вертолеты другого типа, в которых Эллис узнал «Ми-8», или «хипы». Крупнее «хайндов», но не столь грозные, они могли вместить двадцать-тридцать человек и были предназначены, главным образом, для перевозки живой силы, а не боевых действий. Первый «хип» замедлил ход над деревней, затем резко опустился вбок и приземлился на ячменном поле. За ним сели еще пять таких же вертолетов. Сто пятьдесят человек, прикинул Эллис. По мере приземления вертолетов из них выскакивали солдаты и ложились плашмя, направив дула автоматов на деревню, но стрельбу пока не открывали; чтобы захватить деревню, им придется перебраться через реку, а для этого – захватить мост. Но они этого не знали, они просто вели себя осторожно, полагая, что неожиданность нападения поможет легче добиться превосходства над противником.

Картер сидит какое-то время молча. Ему нужно переварить это. «Аякс» — жиндосская команда. Как все парни «Челси», он испытывает к Шпорам здоровую ненависть добрых тридцать лет, с начала скиновской эры 81 .

Эллис теперь тревожился, что деревня может показаться слишком заброшенной. Сейчас, через несколько минут после появления первого вертолета, в обычной ситуации можно было бы заметить редкие фигурки людей, убегающих из деревни. Он напряг слух в ожидании первого выстрела. Страх прошел. Теперь Эллиса занимало слишком много вещей, и он забыл о страхе. Откуда-то из подсознания пришла мысль – так всегда бывает, когда начнется настоящее дело.

— И что мы здесь имеем? — вопрошает Гарри, изучая меню.

Шахазай заложил на ячменном поле мины, вспомнил Эллис, почему же ни одна до сих пор не взорвалась? Через секунду он получил ответ на свой вопрос. Один из военных, видимо, офицер, поднялся во весь рост и прокричал команду. Двадцать-тридцать солдат, вскочив, побежали к мосту. Вдруг раздался оглушительный грохот, ясно слышимый, несмотря на рокот двигателей вертолетов, затем еще и еще. Казалось, сама земля начала взрываться под ногами бегущих солдат. Эллис подумал: да, ведь Шахазай усилил заряды мин дополнительным количеством ТНТ – и люди исчезли в облаках коричневой земли и золотистых ячменных стеблей – все, кроме одного солдата, подброшенного высоко, который стал падать, медленно перевернувшись в воздухе несколько раз, как акробат, пока не ударился о землю и не затих бесформенной массой. Когда смолкло эхо взрывов, послышался новый звук, доносившийся с вершины скалы: густой, похожий на барабанный бой. Это Юсиф и Абдур открыли огонь. Русские стали беспорядочно отступать, а партизаны в деревне открыли стрельбу из «Калашниковых», целясь через реку. Внезапность ответного удара дала партизанам громадное начальное превосходство над противником, но это превосходство будет кратковременным, русский командир снова соберет свои силы. Но, прежде чем ему удастся начать дело, придется расчистить подходы к мосту.

Когда Гарри разговаривал с волосатыми, он спросил их, что стоит посмотреть в Амстердаме, и они посоветовали памятник Докеру, на постаменте которого высечено: «Уберите свои грязные руки от наших грязных евреев». Ангелы засмеялись; эта фраза говорит о голландцах почти все, что можно сказать. Одна из женщин сказала, что голландцы столько настрадались от нацистов, что сейчас злоба часто переносится на всех немцев, обычно это проявляется на футбольных матчах. Но Гарри не хотел думать об этом прямо сейчас, потому что был чертовски голоден, ощущал голод, по крайней мере, а хозяин куда-то испарился. Они отправили Харриса заказывать. Семь бутылок лагера у них уже есть; теперь им нужно заточить.

Один из «хипов» на ячменном поле вдруг разлетелся на куски, и Эллис понял, что в него, наверное, попал снаряд, выпущенный Юсифом или Абдуром. Да, это было впечатляюще, хотя «дашока» способна поражать цель в радиусе мили, а до вертолета было меньше полумили, все равно, надо было быть очень хорошим стрелком.

— Наверное, это как индийская жратва у нас дома, — сказал Том, и Гарри засмеялся. Как раз об этом он и думал.

— Забавно, как везде повторяется одно и то же. Есть «Аякс» и «Тоттенхэм», и есть «Фейеноорд» и «Челси», и есть это индонезийское кафе, такое же, как наши индийские. Не хватает только Блон-ди, которой засовывают в задницу. У нас такое можно увидеть только в закрытом секс-клубе. Вы не отказались бы посмотреть такой фильм в пабе перед игрой?

«Хайнды» – горбатые истребители – все еще кружили над деревней. Теперь русский командир решил ввести их в бой. Один из вертолетов, низко пролетев над рекой, начал бомбить минное поле, заложенное Шахазаем. Юсиф и Абдур выстрелили в него, но промахнулись. Мины Шахазая стали взрываться одна за другой, не причиняя никакого вреда. Эллис тревожно подумал, жаль, что мины не вывели из строя побольше живой силы врага, двадцать человек из ста пятидесяти – не так уж много. Затем «хайнд» взмыл вверх, спасаясь от снарядов Юсифа, зато другой снизился и возобновил обстрел на бреющем полете над минным полем. Юсиф и Абдур непрерывно поливали его огнем. Вдруг вертолет дернулся, у него отвалилась часть крыла, и он спикировал в реку, а Эллис подумал: хорошо стреляешь, Юсиф! Но теперь подходы к мосту были свободны, у русских оставалось еще более сотни людей и десять вертолетов, и Эллис подумал с холодком страха, что партизаны могут все-таки проиграть этот бой.

— Я не отказался бы от пинты «Фостерс», — ворчит Картер.

— И пакетика английских чипсов, — добавляет Марк.

Теперь русские обмелели, и большинство солдат – по подсчетам Эллиса, не менее восьмидесяти человек – начали продвигаться к мосту по-пластунски, непрерывно стреляя. Не может быть, чтобы они были совсем лишены боевого духа и недисциплинированны, какими их представляют американские газеты, подумал Эллис, если только это не элитарный корпус. И тут он обратил внимание на то, что все солдаты белокожие. Среди них не было афганцев. Совсем как во Вьетнаме, где «арвинов» не допускали до по-настоящему важных операций.

— Пинты «Фостерс» в стеклянной кружке.

Внезапно наступило затишье. Русские на ячменном поле и партизаны в деревне теперь лишь изредка перестреливались, русские – оттого, что не видели противника, а партизаны берегли патроны. Эллис взглянул вверх. «Хайнды» в воздухе начали атаку на позиции Юсифа и Абдура на вершине скалы. Русский командир верно определил тяжелые пулеметы как основную мишень для поражения.

Иногда Картер просто удивляет. Здесь у них есть все, что душе угодно, а он плачется, потому что, видите ли, ему хочется пинту «Фостерс». То, что они пьют — просто лагер, у него не английский вкус. Все-таки Харрис здорово на всех влияет. Этот парень знает Европу. Он — настоящий лидер, ему нужно поле для деятельности. Широкие горизонты. Гарри подумал — а что, если бы ему остаться в Европе навсегда? Нет, Гарри не сможет жить без «Челси». Такие места, как Амстердам, слишком спокойные все-таки. Все-таки Англия у него в крови.

Когда «хайнд» снизился над стрелками, засевшим на скале, Эллис на секунду восхитился пилотом, летевшим прямо на орудия: он знал, какая для этого требуется отвага. Но вот вертолет, сделав вираж, полетел в обратном направлении, оба противника промахнулись.

Теперь, когда в наших желудках разливается приятное тепло, мы готовы к прогулке. Все дешево, и мы ведем себя гордо, платим и не срываемся с места, не заплатив. Даже оставляем внушительные чаевые. Мне кажется, голландцы — засранцы, но я помню, как несколько лет назад жиды играли здесь, и местные стреляли по ним из ракетниц. Кто-то даже погиб тогда. Дождь на улице кончился, и мы идем медленно. Переходим еще один канал, даже не канал, а, наверное, реку. Людей вокруг немного, и мы идем дальше. Дам Сквер 82 прямо по курсу, притягивает как магнит. Здания возвышаются над людской суетой, светят огнями и гремят музыкой. С одной стороны звучит орган, с другой надрывается Abba. Мы стоим, глядя по сторонам. Вокруг счастливые семейки и туристы, и я не думаю, что кто-то из нас хочет прыгать. Мы стоим рядом с супругами, женами, детьми, наслаждающимися приятным вечером. Простейшие удовольствия. Мы просто ходим и смотрим на виды. Никого не задеваем. Я — обычный человек, смотрю на детей и радуюсь их веселью. Тому, как они смеются и играют. Просто стою, когда подходит этот ебаный мудак и спрашивает, не нужен ли мне героин.

Их шансы примерно равны, подумал Эллис, Юсифу легче точно целиться, потому что он неподвижен, а вертолет все время в движении, но в тоже время, Юсиф был более легкой мишенью именно из-за своей неподвижности. Эллис вспомнил, что в «хайнде» ракетными установками на крыльях управляет пилот, а пулеметчик – передним пулеметом. В такой сложной боевой обстановке пилоту трудно целиться точно, понял Эллис и, так как диапазон поражения у «дашоки» шире, чем у четырехствольного пулемета типа «гатли», которым оснащен вертолет, Юсиф с Абдуром, возможно, имеют небольшое преимущество.

Это выводит меня из себя. Во-первых, тут дети. Во-вторых, он злобный черный ублюдок, перемежает свои слова каким-то грязным уличным сленгом. В-третьих, он орет, как будто я глухой. В-четвертых, и это бесит меня больше всего, прямо выворачивает меня наизнанку, он думает, что я выгляжу как грязный наркоман. Он перешел черту, и теперь он вне закона. У меня короткие волосы и чистая одежда. Я бреюсь и принимаю ванну. Я выгляжу так, как я должен выглядеть. Я не выгляжу так, как выглядят наркоманы. Мне наплевать на них, это их проблемы. Каждому свое. Я работаю, я получаю зарплату. Я плачу налоги. Я работаю в поте лица, чтобы вести достойную жизнь. Я не люблю мудаков, которые вот так просто подходят ко мне и говорят, что я неудачник.

Мудак стоит, переминаясь с ноги на ногу. Я спрашиваю его, он что, игрок Harlem Globetrotter 83 ? Он смотрит на меня с косой ухмылкой, которая выводит меня из себя. Я бью мудака в лицо. Он не ожидает этого, потому что привык иметь дело с мажорами и хиппи. Наверное, я сломал ему нос. Он падает на стойку с лимонадом. К счастью, мы стоим в стороне от людей, и то, что случилось, видел только продавец этого лимонада. Дилер лезет в карман куртки, но прежде чем я успеваю зарядить с ноги, подскакивает Харрис и бьет его ножом в бедро. Не слишком глубоко, но достаточно, чтобы этот пидор прочувствовал. Он роняет свою бритву. Харрис не собирается останавливаться на достигнутом и хочет порезать его дорогую куртку, но Марк замечает копперов, и мы уходим. Полисы не видят нас, а этот мудак не станет звать их с карманами, полными наркотиков класса А, или как там они классифицируются. Мы растворяемся в окрестных улицах.

Надеюсь, это так – ради нашего успеха, подумал Эллис.

— За что ты его ударил? — спрашивает Марк, когда мы снова выходим к реке, направляясь к красному кварталу. — Он только спросил, а ты сразу прыгнул на него.

— Он меня взбесил, — отвечаю я.

Еще один «хайнд» снизился над скалой, как ястреб, охотящийся за кроликом, но пулеметы не умолкали, и вертолет взорвался в воздухе. Эллису захотелось завопить от восторга – что было не вполне справедливо, ведь по опыту он знал, какой ужас и едва сдерживаемая паника владеют командой вертолета под прямым огнем противника.

— Он только спросил. Блядь, это же Амстердам! А ты чего ожидал?

Вот снизился еще один «хайнд». На этот раз пулеметчики на скале, расширив зону огня, отстрелили хвост вертолета, и он, потеряв управление, врезался в склон скалы, и Эллис подумал: «Господи Иисусе, да ведь так мы можем уничтожить их всех!». Но звук пулеметной стрельбы вдруг изменился, и через мгновение Эллис понял, что теперь стреляет только одно орудие, а второе выведено из строя. Вглядываясь сквозь клубы пыли, он увидел движущуюся читралскую шапочку. Юсиф был жив, они попали в Абдура.

Марк смеется.

Трое оставшихся «хайндов», описав круг, переменили боевую позицию. Один из них взмыл вверх, зависая высоко над полем битвы; вот где, наверное, сидит командир русских, подумал Эллис. Остальные два снизились над Юсифом, беря его в «клещи». Хитрый маневр, тревожно подумал Эллис, ведь Юсиф не сможет стрелять по двум вертолетам сразу. Эллис наблюдал, как вертолеты снижаются. Когда Юсиф прицелился в один, второй спустился еще ниже. Эллис заметил, что русские летают с открытыми дверями – совсем как американцы во Вьетнаме.

— Это ебаная столица наркоманов, здесь все продают наркотики. Что с тобой, ты, тупорылый ублюдок? Эдак тебя повяжут.

«Хайнды», атакуя, устремились вниз. Один метнулся вниз, и, пролетев над Юсифом, завернул назад, но получил прямое попадание и вспыхнул, затем второй зашел в вираж, стреляя сразу и из реактивных установок, и из пулемета, и Эллис подумал: «У Юсифа нет ни шанса!» – и вдруг второй «хайнд» дрогнул в воздухе. Неужели и в него попали? Вертолет вдруг как бы упал, резко перенесясь на двадцать-тридцать футов ниже – «Когда выключается двигатель, говорил инструктор в летной школе, ваш вертолет начинает скользить, как рояль» – и ударился о выступ скалы в нескольких ярдах от Юсифа, но вдруг двигатель снова заработал и, к удивлению Эллиса, вертолет начал подъем. Да он прочнее, чем чертов «Хьюи», подумал Эллис, за последние десять лет модели вертолетов стали куда совершеннее. Пулеметчик в вертолете, не прекращавший яростную стрельбу, теперь замолчал. Эллис понял причину этого, и у него сжалось сердце. «Дешока» неуклюже подкатилась к краю скалы, волоча маскирующие ветки кустарника, за ней волочилась обмякшая, покрытая грязью фигурка человека – это был Юсиф. Падая со скалы, он ударился о неровности склона, и с головы свалилась круглая читралская шапочка. Через секунду Юсиф исчез из поля зрения Эллиса. Он почти выиграл в одиночку этот бой, в награду ему не будет никакой медали, но рассказ о его подвиге будет еще сотню лет звучать у походных костров среди холодных афганских гор.

— Мне не понравилось его выражение лица. Это быдло. Я не видел копперов. Он дурно воспитан. А полисов я не видел.

Русские потеряли четыре из шести «хайндов», один «хип» и около двадцати пяти человек, но партизаны лишились обоих тяжелых пулеметов и теперь не имели защиты, в то время, как оставшиеся «хайнды» начали на бреющем полете обстреливать деревню. Эллис сжался в глубине своего домика – ему хотелось бы, чтобы стены были сложены из более крепкого материала, чем саман. Обстрел был подготовкой к атаке; через одну-две минуты, как по сигналу, русские на ячменном поле поднялись с земли и ринулись к мосту.

— Он легко отделался, — говорит Харрис. — Ебаный мудак. Повезло ему, что появились полисы. Видели его бритву? Я ненавижу людей, разгуливающих с оружием, как этот ублюдок.

Вот оно, подумал Эллис, скоро конец – каков бы он ни был. Партизаны, укрывшиеся в деревне, стреляли по подбегающим солдатам, но их возможности были ограничены стрельбой с воздуха, и лишь немногие из русских солдат упали. Теперь почти все русские пошли в атаку – восемь или девять десятков солдат, стреляющих на бегу через реку наугад. Они кричали от возбуждения, ободренные слабостью сопротивления. Когда русские приблизились, стрельба партизан стала чуть более меткой, и еще кое-кто из нападавших был убит, но потери были все же слишком малы, чтобы остановить атаку. Через несколько секунд первые солдаты пересекли реку и стали искать укрытия среди домиков деревни.

На мосту и около него находилось около шестидесяти человек, когда Эллис потянул рукоятку взрывного устройства.

Мы с Марком переглядываемся, улыбаясь. Харрису все по хую. С возрастом он становится только опасней. Он всегда был ебанутым, но сейчас мы в центре Дам Сквер, а он режет людей пером. В обычном состоянии я не стал бы здесь валить кого-то. Но сейчас мои глаза блестят ненормальным блеском. Сейчас мне все равно, но это было неосторожно. Выпивка делает тебя беспечным. Наверное, они понаставили здесь видеокамер, как у нас дома, но мы здесь проездом, так что это не имеет значения. По крайней мере, Харрис его не зарезал. Он мог бы сделать так, чтобы этот мудак кричат благим матом. Ну все, мы вальнули его, и теперь чувствуем себя отлично. Все было тихо и спокойно, а сейчас все вернулось на круги своя.

Старинная кладка моста взлетела подобно извержению вулкана.

Мы двигаемся дальше, и Марк говорит «давайте, пойдем глянем на шлюх, мы еще ведь не видели проституток». Пожалуй, он прав. Все мы знаем об амстердамских шлюхах. Я видел их раньше, но не имею ничего против того, чтобы взглянуть на них снова. Мы идем в центр квартала красных фонарей. На тротуарах полно народу. Наверное, большая часть тех, кто приехал в Амстердам, пришла поглазеть, и голландцев тоже хватает. Девочки выглядят заебанными, пока ты не подойдешь ближе и они не почувствуют запах денег. Они лучшие актрисы, чем Блонди со стены бара Йохана. Продолжают улыбаться, когда извращенцы хватают их за ляжки. Девочки дорожат своей работой.

Эллис заложил взрывчатку специально, чтобы убить, а не просто аккуратно разрушить мост, и взрыв разнес далеко в стороны смертоносные обломки камней, которые, подобно очереди гигантского пулемета, поразили всех, кто был на мосту, и многих среди тех, кто еще оставался на ячменном поле. Когда осколки градом посыпались на деревню, Эллис нырнул обратно в свой домик. Потом все стихло, и он снова выглянул.

Там, где был мост, теперь было лишь месиво из камней и мертвых тел. Взрыв разрушил также часть мечети и два дома. А русские беспорядочно отступали.

Амстердам не заслуживает всего этого дерьма, но туризм и жажда наживы в конце концов разрушают все добрые начинания. Однажды мы ехали в Данию, когда сборная должна была играть в Копенгагене, и зависли в Гамбурге на ночь. Я раньше никогда не слышал про Рипербан, нам рассказали о нем парни постарше. Квартал просто кишел шлюхами и англичанами. Немцы славятся своей педантичностью, и здесь во всем был порядок. Шлюхи стояли на углах, в дверях, и даже в огромном подземном паркинге. Это была невъебенная стоянка, въезд в нее помещался между раздвинутыми женскими ляжками. Шлюхи стояли на маленьких ступеньках. Недурственные бляди. Стояли на возвышении, чтобы покупатели могли разглядеть их получше. На фоне зеркал для полного обзора. Вокруг шныряли английские парни. Всегда так получается, когда едешь на выезд за сборной, постоянно попадаешь в красные кварталы. Никогда не планируешь, но всегда кончается этим. Может быть, потому что просто там все дешево, но это показывает, видимо, стремление англичан познакомиться с местной культурой. Дайте нам бар с пристойной выпивкой, более-менее приличных чикс, и мы счастливы. А приключений мы сами себе найдем. Смешать все это вместе, и получится великолепное путешествие.

Пока он наблюдал за происходящим, двадцать-тридцать русских, оставшихся в живых, торопливо забирались в открытые двери «хипов». Эллис не мог обвинить их в трусости. Если бы они остались на ячменном поле, без всякого прикрытия, их постепенно бы перестреляли бы партизаны, занимавшие более удачные позиции в деревне, а попытайся они перебраться через реку вплавь, их выловили бы из воды, как рыбу из садка.

Через несколько секунд три уцелевших «хипа» взлетели с поля, присоединяясь к двум «хайндам», кружившим в воздухе, и затем, не сделав ни единого выстрела, они полетели прочь и скрылись за грядой холмов.

Мы сидели в баре вместе с большим мобом англичан и глазели на шлюх за работой. У нашего бара стояли трое, все выглядели весьма аппетитно. Род положил глаз на блондинку. На вид ей было не больше двадцати. Волосы до попки. Коротенькая белая юбка. Род таращился на нее, наверное, не меньше часа. Немецкая деревенская шлюха, приехавшая на заработки в город. Так они обычно рассказывают. Он сказал нам, что пойдет снимет ее, но все никак не уходил. Стоял у стойки, смотрел, как она прогуливается по улице Мимо потенциальных клиентов. Вперед-назад, предлагая свой сервис. Не знаю, почему бы Роду было просто не пойти и трахнуть ее. Клиентов было немного, и девчонки никуда не уходили. Род всегда был немного тугодумом. Медленно соображал. Наконец он вроде решил пойти выебать ее. Намотать эти длинные блондинистые локоны на яйца.

Когда постепенно утих вдали рокот двигателей, Эллис услышал другой звук и через мгновение понял, что это голоса ликующих мужчин. Мы победили, подумал он, черт возьми, мы победили! И он тоже закричал от радости.

Он начал размышлять о том, почему она стала проституткой. Заебал всех окончательно со своей фройляйн. Говорил и говорил о своей блондинке, а мы стояли и смотрели на него. Чего она там теряет время на улице, пытаясь соблазнить прохожих, когда он здесь, в баре, в полной боевой готовности? Мы чуть не обоссались от смеха. Ну, давай, Род. Внезапно он умолк. Допил свое пиво, шестую или седьмую бутылку, и пошел. Попрощался. Сказал, что найдет нас потом. Улыбнулся. Подтянул джинсы. Тут ему пришлось остановиться, потому что к девчонке подошел какой-то старик. Заговорил с ней. Убогий дед в проеденном молью пальто. Лет, по крайней мере, шестидесяти. Подошла напарница блондинки. Облизнула губки. Они пошептались-поулыбались, потом взяли дедулю под руки и отвалили. Дошли до какой-то двери и вошли внутрь. Чтобы положить старикана между собой и устроить старикану самый лучший в его жизни инфаркт. Род просто остолбенел, не зная, что делать и что сказать. Наконец он сказал нам, что она ебаная шлюха. Грязная тварь. Вонючая сука. Как будто мы не понимали, что она проститутка. Все заржали. Я, Марк, Род и все остальные. Кивнув головой с серьезным видом, будто проповедник, он изрек, что она падшая женщина. Такой он сделал вывод из своей упущенной возможности.

Мы начали стебаться над ним. Давай, парень, заставь поработать свое воображение. Представь, как те две чиксы отсасывают этому старому козлине. Сначала им придется соскрести паутину, потом разгладить складки и морщины, а затем сосать по очереди несколько часов подряд, сменяя друг друга, и то им вряд ли удастся высосать хоть что-нибудь. Ласкать сморщенную задницу и заплесневелые яйца, а вонючий ублюдок будет капать на них слюной и оставлять следы своих поганых зубов на нежных девичьих телах, потом наконец заорет «погнали!» и взорвется, как насосавшийся крови клоп. Только подумай, Род, ведь ты мог быть на его месте. Но ты предпочел провести время с друзьями. Род постоял молча с минуту, покачивая головой, а потом отправился за еще одной бутылкой лагера.