Писарь. \"... Пока нас навсегда не засыпало снегом\". (Посыпает письмо песком) Вот оно как... Проклятый певец! Слоняется по дому, щелкает орехи, смотрит картины, лицемер проклятый, а тем временем разгуливает с нашей госпожой по океанам сна... вновь увозит ее на корабле воспоминаний...
– Откуда?
В дверях стоит Пелегрин, он щелкает орехи, которые
– Рексиль привез. Ему дал чужак.
достает из карманов брюк, и жует их.
Пелегрин. На улице все еще идет снег.
Писарь. Вот тебе на! А я только что проклинал вас, да-да, именно вас!
– Дал?
Пелегрин. За что же?
Писарь. Да знаете ли вы, что натворили этой ночью?
Пелегрин. Я? Что же?
– Пять камней – дар. А еще два Рексиль у него купил.
Писарь. Вы, бродячий певец, призрак, да как вы посмели? По вашей милости меня разбудили среди ночи... Что вы потеряли в снах замужней женщины?
Пелегрин. Я?
Писарь. Вы даже не краснеете...
– За сколько?
Пелегрин. Я ничего не знаю (Щелкает орехи). Замечательные у вас тут орехи!
Писарь (собирает бумаги). Мы в курсе дела! Вот письмо! Среди ночи... Вы что думаете, вам можно перевертывать время вверх дном? У нас в доме порядок - главное, ясно? Что прошло, то прошло. Вчера, сегодня, завтра! Вы же листаете в годах то вперед, то назад, это просто свинство!
– Сто пятьдесят золотых.
Пелегрин. Не понимаю, почему вы сердитесь?
– Всего-то?
Писарь. Подождите только, вот проснется госпожа, уж она-то вас не поблагодарит, уж она-то вам все скажет...
Звон колокольчиков вдали.
– Оба не знали цены.
Вот, слышите? Он уезжает, среди ночи - раз, два, и был таков...
Пелегрин. Кто?
Писарь. Барон.
Архиль показал желтые зубы. Затем согнал улыбку с лица и пристально глянул на воеводу.
Пелегрин. Куда?
Некоторое время слышится серебряный звон
– Еще есть?
колокольчиков, постепенно он затихает.
На улице все идет снег. От него растут сугробы тишины - все выше и выше. Снег засыпает лес, крыши, дороги, ветви, столбы, и растет тишина, и нет ничего, кроме тишины и снега. Куда ни посмотришь - везде снег. Даже на сосульках. Снег падает и на ручей, и скоро все смолкнет.
Лодорк захохотал. Тыча в короля пальцем, он ржал, вытирая приступившие к глазам слезы.
Писарь. Пойду спать.
Пелегрин. Спите.
– Ты чего? – насупился Архиль.
Писарь. А вы почему не идете спать?
Пелегрин. Жду.
Писарь. Нашу госпожу?
Пелегрин. Не мешайте ей спать, не будите ее.
Писарь уходит.
(Стоит у окна) Мне кажется, я не проживу долго... Через несколько часов наступит рассвет.
АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ
На Санта-Крусе
Педро. Санта Крус... Агавы, пальмы, мечети, мачты, море. По временам шум из порта, обрывки песен неизвестно откуда... А вот и кабак Санта Круса, такой, каким он мог быть семнадцать лет назад. Все так же пахнет рыбой. Внизу, у мола, где наш корабль бросил якорь, на зеленой, как бутылка, воде плавают арбузные корки и, должно быть, переливающиеся всеми цветами радуги пятна мазута. Ну и так далее. И тогда, я думаю, был такой же день белый, как мел, а тени черные, как тушь. Сверху - кусок неба, разумеется, безоблачного. Названий птиц я не знаю. Иногда среди немолчного пения бряцание цепей... Вот как будто и все - Санта Крус, каким он остается в памяти. Да, еще негр!
Появляется негр, торговец устрицами.
Негр. Эй, эй! Эй, эй!
Педро. Он простецкий малый и этим мне нравится.
Негр. Что я вижу!
Педро. Хотя он и негодяй. Это он украл серебряный амулет, когда Пелегрин затеял с ним перепалку. Почему Пелегрин это сделал? Посмотрим...
Негр. Почему ты закован?
Педро. Потому.
Негр. Я хотел сказать - свежие устрицы, мой господин! Как же ты будешь есть устрицы, если ты закован? С тобой бизнес не сделаешь, говорят, ты поэт! (Ухмыляется, потом уходит).
Педро. Люблю его за простоватьсть. Он верит в Господа Бога, как мы его научили. Нужно поступать справедливо. Но что такое справедливость? Возможен такой случай, когда справедливость исключена. как тогда, в нашей истории, как вообще часто бывает между мужчиной и женщиной. Что бы они ни делали, Эльвира и Пелегрин, все принесет им страдания. Чем они заслужили подобную участь? Тем, что любят друг друга, мужчина и женщина, которых Бог создал друг для друга, чтобы дать им вину друг перед другом. Так устроен мир Господа, которого мы называем \"праведным Богом\", ибо он смилуется над нами - после всего...
Появляются Эльвира и Пелегрин.
Пелегрин. Здесь тень.
Эльвира. Не могу больше.
Пелегрин. Не понимаю, почему ты плачешь? И дня не проходит без слез. Да кто тебе сказал, что тебя хотят оставить? Кто тебя хочет оставить, скажи?
Эльвира. Ты.
Пелегрин. Как ты можешь так говорить?
Эльвира. Ты оставишь меня, если отправишься дальше.
Пелегрин. Никуда я не отправлюсь - без тебя!
Эльвира. Пелегрин! Я никуда больше не поеду.
Педро. (сидит на авансцене). Это старая песня. Они любили друг друга - это правда, и они расстались друг с другом - тоже правда. Бессмыслица. Этому можно верить или не верить, но это правда. Наступает час, когда выхода нет.
Эльвира садится.
Пелегрин (стоит перед ней) И теперь ты, верно, думаешь, что я подлец? Что вот я отведу тебя в этот кабак и исчезну, подниму якорь и оставлю тебя здесь? Среди матросов и негров? Ты думаешь? Что я такой же, как все, вор и разбойник, для которого ты стакан вина, не больше, выпил и бросил, разбив вдребезги... (Педро) Где наши люди, Педро? Пусть поторопятся. Пусть крикнут нам, как только корабль будет готов.
Педро. Я скажу тогда.
Пелегрин. Почему ты закован? Опять?
Педро. Глупая шутка. Я рассказываю им историю, они видят, что она правдива, и освобождают меня. Но тем временем история равивается дальше, изменяется, я говорю им об этом, но они еще не видят этого и не верят мне и снова надевают на меня кандалы.
Пелегрин. Что это за история?
Педро. О, это старая история, друг мой...
Пелегрин. У нас нет времени для историй. Пусть мне крикнут, когда корабль будет готов.
Педро остается в прежней позе.
Нам нужно двигаться дальше. Черт бы взял этот Санта Крус! Все тринадцать дней, пока мы здесь, я каждую минуту дрожу от страха, что они узнают, откуда этот корабль, узнают, что герб замазан. Что тогда? Я не хочу болтаться на виселице, Эльвира. Я сделал это ради нашей любви. Ты сама знаешь. Нам нужно двигаться дальше. Ну вот, ты опять плачешь.
Эльвира. Все дело в том, Пелегрин, что ты даже не понимаешь, почему так не может продолжаться, почему это невозможно для женщины, для меня.
Пелегрин. Что не может продолжаться?
Эльвира. Такая жизнь не для меня. Я не могу больше. То был высокий сон, соблазнивший меня...
Пелегрин. Сон...
Эльвира. Я чувствую, что просыпаюсь, и я не могу больше.
Пелегрин. Сон... Понимаю. А действительность - это замок, обещанный тебе другим, аристократом. Ты покинула его. Во сне. Теперь ты вспомнила об обещанном замке. И это действительность. Понимаю.
Эльвира. Как ужасно ты можешь говорить!
Пелегрин. Черт возьми, что же мне остается делать? Скажи, что?
Эльвира. Я уже много раз говорила тебе.
Пелегрин. Что?
Эльвира. Я хочу, чтобы ты остался со мной.
Пелегрин. Как будто я хочу чего-то другого...
Эльвира. Навсегда. Понимаешь? Я хочу, чтобы у нас была твердая точка опоры, чтобы нам можно было сказать, что вот здесь мы дома. И только. Когда-нибудь, Пелегрин, у нас будет ребенок.
Пелегрин. Да.
Эльвира. Понимаешь, что это значит?
Пелегрин. Ребенок?
Эльвира. Понимаешь?
Пелегрин. Пусть рождается, коли ему охота. Пусть увидит, как велик мир, как странен человек! Что ж еще...
Эльвира. Я хочу, чтобы мы поженились, Пелегрин.
Пелегрин. Поженились...(Освобождается от нее) Я боялся этого слова. Давно уже. И вот теперь, когда наше корыто залатано и перед нами снова открыты моря, теперь, когда уже распущены паруса, теперь ты говоришь мне об этом.
Эльвира. Не я умоляла тебя отправиться со мной, Пелегрин.
Пелегрин. Но жениться!
Эльвира. Я хочу лишь того, чего всякая женщина вправе желать от своего возлюбленного...
Пелегрин. Сеть, из которой не выберешься.
Эльвира. Пусть так, если у тебя нет других слов для этого.
Пелегрин. Назови это гробом, если тебе так больше нравится. Брак - это гроб любви... Для него нужна самая малость - чтобы мужчина обрезал себе крылья, те зачатки крыльев, которые у него есть. Большего вам не нужно.
Эльвира. Мужчина всегда думает только о себе.
Пелегрин. А ты?
Эльвира. Я думаю о ребенке.
Пелегрин. Вечно этот ребенок.
Эльвира. Не думай, что ребенок - это меньше, чем мы. Жизнь, которая перед ним, длиннее нашей.
Пелегрин. Что ж, мне хоронить себя из-за ребенка, покончить с собой, чтобы он мог жить? (Принужденно смеется) Эльвира! Я прекрасно представляю себе, какая жизнь нас ждет там, где мы можем сказать: вот здесь мы дома. Я, например, копаю уголь, чтобы мы могли жить или чтобы мы могли думать, что живем. Или торгую рыбьим жиром. Почему бы и нет! Буду прилично зарабатывать и даже тешить тщеславие - во всей округе нет рыбьего жира, который не приносил бы мне дохода. С Божьей помощью я даже усовершенствую его производство. Ради тебя! Я не буду знать ни сна, ни отдыха, работать изо дня в день, из недели в неделю, из года в год, чтобы мы могли жить - устойчиво, прочно. Зачем мы живем? Как зачем - того хотят рыбий жир, долг, устойчивость, жена, дети, слуги, горничная, кухарка, крестьяне, господь Бог, отечество... (Очень серьезно) Эльвира, я не способен на это.
Эльвира. Это жертва, я знаю.
Пелегрин. Никому не удастся то, чего он не хочет... и даже ты не можешь этого желать - я буду сидеть дома, подле тебя, но моя тоска будет против тебя! Можешь ли ты стремиться к этому?
Эльвира. Не я, Пелегрин...
Пелегрин. А кто же? Кто может вмешиваться в любовь?
Эльвира. Ребенок.
Пелегрин. Я не могу женится, Эльвира. Не могу.
Педро (сидя на авансцене) Якорь поднят, они говорят. Поднимается легкий вест. (Остается в прежней позе)
Эльвира. Я остаюсь, Пелегрин.
Пелегрин. Эльвира!
Эльвира. Ты оставишь меня, если отправишься дальше.
– „Маузер\", например, – бросил Морган. – Если, конечно, смогу выйти на его поставщика.
Пелегрин. Разве не прекрасно то, что было до сих пор между нами? Безбрежные ночи под открытым небом, наши ночи, Эльвира, серебряный шорох волн, мерцание лунной дорожки и все то, чего никто не может назвать, и потом рассвет, солнце, лазурь, паруса, внезапная тишина после бури, свирепая пена за бортом - наш день, наш безбрежный день... Разве ты раскаиваешься в том, что было?
– И где же ты намереваешься найти такую информацию? – поинтересовался Бейкер.
Эльвира. Я не раскаиваюсь, Пелегрин.
– В Белфасте.
Пелегрин. Разве это не было прекрасно?
– В Белфасте? – не поверил своим ушам детектив. – Ты сошел с ума.
Эльвира. Было - до тех пор, пока я была девушкой... Жизнь странная вещь, Пелегрин, она совершается неустанно и отдалаяет от нас счастье, которое мы еще держим в руках. Я больше не девушка.
– Пусть так. По другую сторону баррикад есть люди, готовые помочь мне по старой дружбе.
Пелегрин. Умоляю тебя...
– Вроде Лиама О\'Хагана? Потому что вы служили вместе? Там ты получишь только одно – пулю в голову.
Эльвира. Никому не удастся то, чего он не хочет. Как ты был прав!
Пелегрин. Поедем!
– А еще, Аза? – перебил подчиненного Фергюсон. – Что еще тебе понадобится?
Эльвира. Видишь, Пелегрин, я тоже не могу.
Он молчит.
– Перед отъездом я хотел бы побеседовать с Лизелоттой Гофман. Скажем, завтра утром.
Останься со мной, Пелегрин. Что такое Гавайские острова? Пустой звук, слово.
Пелегрин. Ты тоже не можешь...
– Свяжитесь с доктором Рили и организуйте встречу, суперинтендант, – приказал Фергюсон.
Эльвира. И что тебе там делать, любимый? Что тебе в них, в этих островах, затерянных где-то в Тихом океане, что тебя гонит туда? Один страх, и только. Откажись от них.
– Мне также нужен список всех покушений, упомянутых в вашем досье. Даты, место, обстоятельства.
Пелегрин. Ты не едешь с нами...
Эльвира. Останься со мной, Пелегрин!
Морган направился к выходу.
Пелегрин. И я не могу остаться. И все крепко связано одно с другим - мы любим и не можем расстаться, не предав любви, не взяв на себя вину, а если мы останемся вместе, один из нас погибнет, потому что никому не удастся то, чего он не хочет, и в этом - наша вина друг перед другом...(Бросается на колени) Что делать нам, Господи, что делать мужчине и женщине, которых Бог создал друг для друга, чтобы они любили друг друга, - что им делать, чтобы избежать бессмысленного конца?!
Вновь появляется негр, протягивает корзину
– Аза, – бросил ему вдогонку Фергюсон. – Для меня ты в отпуске сроком на месяц.
Пелегрину.
– Разумеется.
Негр. Свежие устрицы, господа, не желаете свежих устриц?
– Но если мы хоть чем-нибудь можем помочь…
Пелегрин. Убирайся к дьяволу!
– Понимаю, – ответил Морган. – Звоните.
Негр. Совершенно свежие. Господа могут попробовать, если не верят...
Пелегрин. Тебе сказано - убирайся!
Негр. Ни одной мертвой, клянусь честью, попробуйте сами, господа, посмотрите, как они копошатся...
Пелегрин. Убирайся к дьяволу, говорю. Они адски воняют.
В 1947 году, когда на горизонте начали собираться первые грозовые облака „холодной войны\", Дж. Парнелл Томас и его комиссия по расследованию антиамериканской деятельности приняли решение проверить, не пустил ли коммунизм ростки в Голливуде.
Негр. Как они воняют?
Пелегрин. Адски!
Девятнадцать сценаристов, продюсеров и режиссеров организовали группу сопротивления, считая, что комиссии нет никакого дела до их политических убеждений. Одиннадцать из них вызвали в Вашингтон для дачи публичных показаний. Бертольд Брехт спешно уехал в Восточную Германию. Оставшиеся десять единодушно отказались отвечать, воспользовавшись гарантией свободы слова, содержащейся в первой поправке к Конституции США.
Негр. Да только что...
Пелегрин. Говорю тебе в последний раз - убирайся, откуда пришел!
Последствия скандала затронули всю киноиндустрию. В нем оказалось замешано гораздо больше людей, нежели знаменитая десятка. Последовавшие сенатские расследования исковеркали судьбы многих актеров, сценаристов и режиссеров, навсегда потерявших работу.
Негр. Могу сказать, откуда я пришел. Только что я услужил приезжему аристократу, благороднейшему господину; он вот только сейчас прибыл, а уже съел двадцать устриц, сплошь мертвых, клянусь честью, а тут у меня бравые животинки, совершенно свежие.
Пелегрин. А я говорю, они воняют! (Вдруг схватывается с негром) Они воняют, воняют...
Среди пострадавших оказался и сценарист Син Рили, по происхождению ирландец, известный своей несдержанностью на язык. Несмотря на ранее полученные им два „Оскара\" за лучший сценарий, он внезапно остался без работы. Его жена, долгие годы страдавшая от больного сердца, не смогла перенести напряжения и волнений тех ужасных лет и умерла в 1950 году – том самом, в котором ее муж отказался явиться на заседание возглавляемого Джозефом Маккарти подкомитета.
Негр. На помощь! Спасите! На помощь!
Но Рили не думал сдаваться. Покинув Голливуд, он с восьмилетней дочерью обосновался в старом полуразвалившемся фермерском домике в долине Сан-Фернандо и несколько лет зарабатывал на жизнь как „сценарный доктор\". Если у кого-то возникали проблемы, он отдавал сценарий Рили, и тот за вознаграждение переписывал его. Естественно, имя Рили не появлялось в титрах.
Собирается толпа.
Зеваки. Что случилось?
В общем-то, на жизнь Син не жаловался. Он написал два романа, посадил виноградник и вырастил дочь, подарив ей всю свою любовь, понимание и благородство и научив уважать землю и все лучшее в людях, а еще – ничего не бояться.
- Что происходит?
Кэтрин выросла угловатой, нескладной смуглой девочкой с серо-зелеными глазами и черными волосами, унаследованными от матери, еврейки из Варшавы. В 1962 году она окончила факультет психологии Лос-Анджелесского университета, занималась экспериментальной психиатрией в Тавистокской клинике в Лондоне и защитила докторскую степень в Кембридже в 1965 году.
- Они дерутся!
- Кончили!
Оттуда она направилась в Вену, в Хольцеровский институт для психически неуравновешенных преступников с целью глубже исследовать интересовавшую ее тему – психопатологию насилия. Именно там она впервые столкнулась с удивительным феноменом наших дней – с партизанской войной в городских условиях. И с террористами – выходцами из буржуазной среды.
- Нет еще!
- Поздно...
Негр. Он хотел задушить меня. Я позову полицию, он должен заплатить мне за все! Я позову полицию.
В последующие годы Кэтрин Рили продолжала свои научные изыскания и опросила множество интересующих ее людей почти во всех крупнейших городах Европы. Порой ей приходилось работать совместно с государственными службами, что вовсе не приводило доктора в восторг.
Пелегрин. Пойдем, Эльвира. Пойдем.
Эльвира и Пелегрин уходят. Негр поднимается,
Она постоянно поддерживала самые тесные контакты с отцом и по меньшей мере дважды в год приезжала домой. Тот, в свою очередь, навещал дочь в Европе, особенно когда работа над сценарием итальянского фильма привела его в Рим. Дела Рили пошли лучше. Его имя вновь стало появляться на экране. Он завоевал призы за лучший сценарий на фестивалях в Берлине, Париже и Лондоне. Но в 1970 году тяжелейший сердечный приступ свалил его на пороге домика в Сан-Фернандо.
зеваки пробуют устрицы, разбросанные по мостовой.
Горестное известие застало Кэтрин в Париже, в Сорбонне. Она сразу же вылетела домой. Рили держался изо всех сил, дожидаясь дочь, и, когда она наконец появилась в палате, голубые глаза на его мужественном загорелом лице, ставшем вдруг таким старым, блеснули ей навстречу знакомым светом. Она взяла его за руку. Он улыбнулся и умер.
Постепенно все расходятся, остается один Педро.
На похороны пришли все: режиссеры, актеры, продюсеры, чиновники, те, кто боялся заговорить с Рили в трудные годы. Кто поворачивался и уходил прочь, стоило ему появиться неподалеку. Теперь же, когда он умер, даже пошли слухи, что Академия, возможно, учредит специальный приз его имени.
Появляется барон, в куртке, которую носил в
Как и подобает католичке старого закала, Кэтрин отказалась от кремации и стояла на кладбище у свежей могилы, принимая рукопожатия, и ненавидела, ненавидела всех этих трусов и лицемеров, чередой проходивших мимо.
молодости. Он оглядывается кругом и замечает
А потом она сбежала в фермерский домик в долине Сан-Фернандо, но это не помогло – все вокруг напоминало об отце.
Педро, лежащего на авансцене.
Кэтрин не к кому было обратиться, ибо одному отец не научил ее – как строить отношения с противоположным полом. Все ее романы отличались скоротечностью и по-настоящему не затрагивали чувств, а следовательно, не удовлетворяли и физически. Печальная истина заключалась в том, что ни один из встреченных Кэтрин мужчин не шел ни в какое сравнение с отцом.
Педро. Совершенно верно, ваша милость! Это порт Санта Крус. Ваша милость только что прибыли, как видно?
Когда она находилась уже на грани срыва, спасение пришло в виде письма с английской маркой и кембриджским штемпелем, которое однажды утром появилось в почтовом ящике. В письме содержалось приглашение вести исследования в колледже, где Кэтрин прежде работала, и она ухватилась за предложение, увидев в нем спасительный выход.
Барон. Бойкая тут жизнь.
С тех пор все наладилось. Казалось, она вернулась домой. У нее была работа, рукопись ее книги и Кембридж во всей своей красоте. Особенно красивым казался он в то замечательное апрельское утро 1972 года, когда Кэтрин впервые встретила Джона Микали.
Педро. Много шума из ничего.
Всю ночь она просидела над гранками пятого издания книги. Издатели просили закончить редактуру к пятнице. Вместо того чтобы лечь спать, Кэтрин решила не ломать привычный распорядок дня: надела спортивный костюм, села на велосипед и поехала в центр, такой чистый, тихий и красивый в ранний утренний час.
Барон. Люблю бойкую жизнь. (Снимает куртку) Ты прорицатель?
Пятнадцать минут спустя она бежала по тропинке вдоль газонов, спускающихся к реке. Кэтрин прекрасно себя чувствовала. Она отлично поработала ночью и теперь наслаждалась свежим утренним воздухом. Вдруг она услышала за спиной чьи-то шаги. Ее догнал Микали. На нем был простой голубой спортивный костюм и кроссовки, а на шее – белое полотенце.
– Прекрасное утро для бега, – заметил он.
Педро. В некотором смысле.
Кэтрин сразу узнала его – еще бы, ведь афиши с его фотографией вот уже две недели висели повсюду в Кембридже.
– Да, почти как всегда.
Барон. Я так и думал.
Лицо музыканта осветилось улыбкой.
– А вы тоже из Америки. Мой день начался с везения. Вы здесь учитесь по обмену?
Педро. У вас острый ум, ваша милость, он не изменяет вам даже в минуту тайного смятения - вы увидели, что я закован, и сразу поняли, что я прорицаю истину.
Ирландская сторона характера взяла верх, и Кэтрин громко рассмеялась.
– Те времена давно в прошлом. Я педагог. Преподаю в университете. Меня зовут Кэтрин Рили. Я из Калифорнии.
Барон. (вежливо смеется, потом вдруг осекается) В минуту тайного смятения? Что это значит?
– Ничего себе! Я тоже. Мое имя Микали – Джон Микали.
Педро. Кто может знать это лучше вас.
С чувством некоторой неловкости она приняла протянутую руку, и тут же от странного волнения по коже побежали мурашки и в желудке разлился холод – новое и непонятное ощущение…
Барон. Что?
– Знаю. Сегодня вечером вы исполняете Четвертый концерт Рахманинова в сопровождении Лондонского симфонического оркестра.
Педро. Ваша милость собираются уезжать.
– Надеюсь, придете?
Барон. Это угадал бы любой ребенок, увидев человека с поклажей да еще в порту Санта Крус. Для этого не нужно быть прорицателем. Что еще?
– Вы, наверное, смеетесь. В первый же день студенты с ночи стояли у касс, в продаже не осталось ни одного билета.
Педро. Да, что еще...
– Пустяки, – бросил Микали. – Где вы живете?
Барон. Мне это странно.
– В Нью-Холле.
Педро. Вы знаете, что вас покинула женщина... Быть может, то было много лет назад, быть может, в прошлую ночь. Это не имеет значения. Женщину, которую вы любите, увез другой. Может быть, это случится еще не раз, и вы снова и снова будете стоять на этом месте, перед вами - открытое море, корабли, мачты, другая жизнь. Вот вы и стоите с бьющимся сердцем, в минуту тайного смятения. Что еще?
– К полудню у вас будет билет.
Барон. Да, что еще?
Кэтрин не могла отказать, да и не хотела.
Педро. Вы аристократ.
– Очень мило с вашей стороны, – только и сказала она.
Барон. Ну и что же?
Педро. Вы, например, не можете мстить женщине, объятой горем, вы не можете быть таким эгоистом, как хотели бы. Вы не можете поступать так, как другой, которому вы всю жизнь завидуете.
– После концерта в Тринити-Колледже состоится прием в мою честь. Могу ли я прислать вам приглашение и на него тоже? Там будет жуткая тоска, если, конечно, вы не придете. – Не дав девушке времени на ответ, Микали посмотрел на часы. – Ого, оказывается, уже поздно. На сегодняшнее утро у меня назначена четырехчасовая репетиция, а с Преви лучше не связываться. До вечера.
Барон. Почему не могу?
Педро. Потому что никто не мог бы вести жизнь иную, чем та, которую он ведет... Вот истина, которую я вам открою: если через много лет вы вновь приедете на Санта Крус и вновь захотите отправиться путешествовать, все будет точно так же, как и сегодня. Вы аристократ, вы не можете иначе.
Он развернулся и убежал, а Кэтрин стояла и смотрела ему вслед, захваченная ощущением заключенной в нем силы и взволнованная, как никогда прежде.
Барон. (некоторое время неподвижен, потом пытается улыбнуться) И сколько стоит эта истина?
Педро. Много слез и бессонных ночей - ничего больше...
На приеме она следила за ним из противоположного угла зала. Бархатный костюм, черная шелковая рубашка с открытым воротом, золотой крест на шее – все в Микали соответствовало ставшему привычным образу. Вокруг него толпился народ, но он проявлял признаки беспокойства и беспрерывно озирался по сторонам. Когда он заметил ее, его лицо озарилось улыбкой. Он взял два бокала с шампанским у проходившего мимо официанта с подносом и направился прямиком к Кэтрин.
Решительно, быстро возвращается возбужденный
Пелегрин.
Пелегрин. Педро...
Барон. Желаю здравствовать.
Пелегрин. И вам того же... Мы выходим, Педро, сейчас же.
Барон. Могу я полюбопытствовать - куда?
Пелегрин. На Гавайские острова. (Педро) Мы выходим, я говорю. Этот негр с его дурацкими устрицами позвал полицию. За устрицы я готов уплатить, но с полицией нам лучше не встречаться. У нас замазан герб, нам нужно двигаться дальше.
Педро. Понимаю.
Пелегрин. Нам нужно двигаться дальше, я не могу жениться, я не хочу болтаться на виселице! (Барону) Прошу прощения, я, быть может, недостаточно вежлив...
Барон. О, ведь вы торопитесь.
Пелегрин. Гавайи... Знаете, что это такое? Что это значит?
Барон. Это острова.
Пелегрин. Да, и это тоже.
Барон. Очень далеко отсюда...
Пелегрин. Чем дальше, тем лучше!
Барон. Я думаю точно так же.
Пелегрин. Гавайи... (Барону, так, словно тот сказал, что в Гавайских островах нет ничего особенного) Слышите, вы, там цветут цитрусы, ананасы, персики, финики, фиги, бананы - все вместе! Там не бывает зимы...
Барон. Не бывает зимы.
Пелегрин. Ни малейшего намека на зиму. Один мой знакомый, матрос, был на Гавайях. Он забыл там свою дубинку, оставил по рассеянности. Он опирался на нее, когда увидел одну гавайскую девушку... Гавайские девушки - вы о них слышали? Так вот, он пошел за ней, забыв о палке. Через год он снова вернулся туда... И что бы вы думали? Палка, которую он воткнул в землю и забыл, старая голландская палка... зацвела!
Барон. Зацвела?
Пелегрин. Вот вам Гавайи!
Барон. И вы хотите туда?
Пелегрин. Хотите сказать, что в Гавайях нет ничего особенного? (Подает ему руку) Прощайте!
Барон. Я хотел только спросить...
Пелегрин. Как меня зовут? Меня никак не зовут.
Барон. Не могли бы вы взять меня с собой? Я заплачу.
Пелегрин. Это вы из-за палки?
Барон. Возьмете?