Владимир Спектр

Русский жиголо

1

Рано или поздно я откроюсь. Ну, ты поняла, куколка. Рано или поздно – шикарная толпа перед входом, громкая музыка и вспышки, телевидение и глянец, политики и бизнесмены, Никас Сафронов, Ксения Собчак и Оксана Робски, Андрюха Фомин, Федоров и Венгеров, вся эта старая гвардия, плюс парочка молодых английских рок-идолов под героином и какой-нибудь настоящий герцог из маленького, но гордого европейского государства. Врубилась? Да, да. Вот именно, детка, ведь речь идет о месте, которое делаю я. Лично.

И уже скоро. Не сегодня-завтра. Помещение найдено, команда собрана, небольшая заморочка с инвестором, но я над этим работаю. Деньги будут, обязательно будут – и это не просто очередная ебаная установка, по совету доктора Курпатова, это недалекое будущее, вот именно, ага. Так что жди, жди, скоро – лавэ, проект, бизнес-план, архитектор, получивший какую-то там охеренную премию в Штатах, и лучший в Москве персонал: итальянец шеф-повар, ну тот, что кормил трюфелями нефтяных олигархов в «Palazzo Ducale», модные татуированные бармены и две известных столичных педовки-кондитеры. Площади и бабло позволяют действовать с размахом, так что новейшее кухонное оборудование, барная стойка и часть мебели изготавливаются на заказ, это вам не стандартная поебень, полученная на халяву у Bacardi за три года эксклюзива, даже униформу шьет на заказ японский дизайнер, ну тот, что делал для Puma эти прикольные кроссовки, будто запачканные кровью, Miharaya Asuhiro, или как его там, впрочем, не важно, не важно, ведь главное – на стенах висят принты Дэмиана Херста и (кое-где) мозаика Оли Солдатовой. Алкогольные брэнды записываются на прием. «В очередь, в очередь!» – кричу я им. То нарисуется Мишка Семиз со своим «бризером», то Дима с водкой «Веда», а то и Рустам Тарико битый час рыдает в трубку. Короче, без лишних слов ясно, что у меня будет все так, как и должно быть в первоклассном месте. Горобий кусает локти. Новиков набивается в друзья. Оганезов в шоке. Я уж не говорю об остальных, их-то уже просто не существует!

Ладно, чего там, куколка, ждать осталось недолго. Очень скоро я откроюсь, и это будет не какой-нибудь беспонтовый lounge с деревенской претензией на модность, очередная безликая штамповка, богадельня для стареющих ловеласов в Lacosta и необразованных малолетних шлюх в D&G, а самое закрытое, самое правильное место в Москве. Уж поверьте, это я умею. И как только это случится, я первым делом запарюсь с саундтреком. Многие думают, что звук имеет значение лишь на дискотеке или в DJ-баре. Смешно объяснять такие простые и понятные любому недоразвитому ребенку вещи, но я, пожалуй, повторю прописную истину. Так, на всякий случай, детка. Для тех, кто не в курсе.

Так вот. Звук для правильного места так же важен, как и дизайн интерьера. Серьезнее стоит относиться только к еде и наличию стеклянных полочек для кокаина в туалетах. Короче, фишку надо рубить, фишку. Я открываю даже не заведение, нет, я открываю тему, целую тему ресторанного такого и немного даже что ли клубного типа, куда нельзя будет вот так вот запросто завалиться с улицы в компании дешевых потаскух, накачанных амфетаминами. Это будет место, куда люди стремятся попасть, где мизерные порции органической дряни стоят немереные бабки, по плазмам транслируют порно манго, телки сплошь в босоножках Jimmy Choo и Manolo Blahnik, городские подонки жмутся в очереди перед входом, а аудиопрограмма эклектична до безобразия. Вот именно, а ты что думала? Эклектика во всем – в еде, в оформлении интерьера и в музыке, потому что главное, чтобы звук точно соответствовал времени суток и атмосфере в зале. Всех правильных людей в этом городе задолбали уже стандартные миксы из технохитов.

В общем, музыкальная политика следующая. В будни я не буду сильно извращаться, достаточно крутить беспроигрышные варианты, типа черного пианиста Джо МакБрайда или, наоборот, гитариста Пола Брауна, хотя нет, он белый, а я, в целом, за цветных, несколько прифанкованных ребят. И тут очень подойдет какая-нибудь команда вроде Bona Fide, или даже саксофонист Дэйв МакМюррей, хуй с ним, пусть крутит свою шарманку, телки любят сопли, но только все это в течение недели, я говорю, в серые рабочие будни.

А в пятницу-субботу у нас ведь будет не протолкнуться, клуб открыт круглые сутки, и afterparty перетекают в угарные вечеринки.

Денис Симачев презрительно морщится на творения Солдатовой, Богдан Титомир спит в VIP\'e, Ульяна Цейтлина демонстрирует новые сиськи, а серьезные дядьки из политики косят под клубных наркоманов и рыщут в поисках дилера, не снимая солнечных очков от Prada. И вот тут уже надо работать с диджеями, разъяснять свою позицию, твердо стоять на своем, чековать их playlist\'ы, короче.

С утра играет Панин, дает такой electroclash старинный, всех этих Cheeks On Speed и иже с ними, чтобы мурашки по коже и атмосфера Лондона, днем Smash и Катрин Весна подпускают гламура, а уже ночью Шушукины, Кубиковы, Зорькины, Санчесы и Хельги хуярят deep techno или tech-house, жестко и быстро, посылая упругий бит прямо в стеклянные мозги посетителей. А пару раз в месяц – привозы звезд, без всякого наебалова, никаких вторых составов, вот уже и старый приятель Timo Maas все звонит из Франкфурта и спрашивает: «Когда?», – а я прошу подождать, потому что на очереди Dj Sasha и Danny Tenaglia…

Итак, в середине дня, когда те, что никак не могут угомониться и тщетно пытаются соскочить на тихом, хуяча семнадцатый уже по счету лонг-айленд и мечтая о постели, хотя знают наверняка, что заснуть теперь удастся не скоро, ведь покурить ни у кого нету, а те, что недавно пришли, только начинают потихоньку вставляться виски-редбулом и небодяженным «первым» (еще бы, у меня ведь работают лучшие дилеры в городе), мы втыкаем хиты Rolling Stones, Doors, Clash, New York Dolls и тому подобное старое рок-н-ролльное дерьмо.

Вот так, ребята, в эфире те самые песни, под которые ваши папы раскладывали ваших мам, в общем, классика, классика, мать ее, но никакого китча, никаких розовых соплей, никаких ебаных The Beatles или группы Queen, нет уж, увольте!

Чуть позже ветеранов рок-сцены сменяет легчайший French, постепенно превращающийся в funky, с засэмплированными негритосскими вздохами-выкриками, вроде: «ooh baby, yeahh baby, fuck me harder», энергии уже через край, дальше – миксы из альтернативного хип-хопа, доходящие вдруг в своей кульминации (где-то около двух часов ночи) до самого решительного tech-house, жесткого и дипового a\'la клуб «Крыша Мира» под утро.

Часам к семи утра надо дать людям расслабиться, агрессию поменять на сладкую истому, диджей заводит smooth jazz, какое-нибудь сексуальное даунтемпо с таким порочным женским вокалом, что даже у накокаиненных встает, а телки текут и трутся друг о дружку, ну вы знаете, как это бывает, поди, видели в клипах Busta Rhymes, уж точно.

Короче, все понятно без слов и не стоит так уж сильно на этот счет вытряхаться. В общем, фишку надо рубить и осознанно избегать занудства lounge, когда один трек настолько похож на другой, что кажется, будто проигрыватель заело. Заевший проигрыватель! Вот что запросто может привести к смерти заведения. Ну и отсутствие стеклянных полочек в туалетах.

2

– Представь, – неожиданно громко говорит Макар, – что тебе предлагается сделка.

– Ну? – вздрагиваю я, выныривая из своих сладких грез и уныло рассматривая блюдо с цветной капустой, стоящее на столе.

– Посмотри вон на того придурка, – Макар кивает куда-то в угол ресторана.

– Ну, – повторяю я, ковыряя в капусте вилкой. Мысли о клубе плавно сдвигаются в сторону. Меня не то чтобы абсолютно отпускает, нет, маячит нечто бесформенное на горизонте, мутные толпы на входе, осаждающие фэйсконтрольщика, Умар Джабраилов и красавчик Алишер, и я точно знаю, что все это: облако, призрачное нечто, дымка, туман, завеса – на самом деле и есть мой клуб, самый прекрасный, самый фантастический проект в московской индустрии развлечений. Одновременно я думаю о том, что мне предстоит как минимум два месяца жесткой диеты, никакого мяса, никаких десертов и алкоголя, если я хочу войти в летний сезон с нормальным весом.

– Нет, ты посмотри, – настаивает мой друг. – Ему вот диета ни к чему. Ест все подряд, даже, подумать страшно, гамбургеры, а все такой же стройный, как в двадцать.

Я подношу маленький кусочек капусты ко рту и пытаюсь заставить себя положить ее в рот. Мне необходимо хоть что-то, что сможет подбодрить меня, дать импульс, заряд, минимальный настрой для того, чтобы справиться с этим отвратительным овощем. Здесь к месту был бы косячок или старина Prince, только не ранний, а что-нибудь из более позднего, вроде песенки «Musicology» с одноименного альбома 2004 года.



Heard about the party now
Just east o Harlem
Prince\'s is gonna b there
But u got 2 call him, –



крутится в моей голове.

– Так ты посмотришь или будешь делать вид, что я не к тебе обращаюсь?

Вот в этом весь Макар.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – бормочу я вроде как про себя. – Ты чересчур настойчив. Это, конечно, неплохое качество, но у тебя оно развито чрезмерно. И многих женщин это обламывает. Так что фишку надо рубить.

– Фишку? – переспрашивает Макар на редкость омерзительным фальцетом. – То есть быть таким мягкотелым придурком, как ты? Нет уж! Телки любят сильных мужиков.

А ведь этот диск Prince мне нравится практически весь. Но больше всего, куколка, я тащусь от ужасно грувовой, качающей вещи «Illusion, Coma, Pimp & Circumstance» и следующей за ней сентиментальной «A Million Days». Хотя и «Call My Name» ничуть не хуже.

Ooh Call My Name



Whenever You Need My Love
Whoa Whoa Baby Call My Name
Whenever You Need My Love, –



кажется, я даже напеваю это вслух, кажется, Prince поет вместе со мной.

Я закрываю глаза. Я прислушиваюсь к себе. Алло, детка, посмотри, я так романтичен сегодня, именно здесь и сейчас, в этом стремном кафе, над тарелкой отвратительной безвкусной растительной дряни. Вот я слушаю, как Prince ласково ноет в моем сердце. Под такую музыку приятно расставаться с женщиной. Ранним утром оставить ей, спящей, короткую записку с глупыми словами, немного помедлить, порыться в ее сумочке в поисках черной карточки American Express и выйти за дверь номера люкс отеля Burj Al Arab. Катить в маленькой смешной зеленой машинке навстречу солнцу вдоль линии моря и слушать «The Greatest Romance Ever Sold», глотать соленые слезы и вспоминать ее запах, голос, прикосновения и взаимные проникновения. Пусть Prince поплачет за меня. Пусть он поплачет…

– Телки любят сильных, – говорит Макар. Он никак не может угомониться, он, бывает, принимает близко к сердцу то, что, казалось бы, не имеет к нему и малейшего отношения. Сейчас, например, он убежден, что его святой долг направить меня на путь истинный, раскрыть мне глаза. – Они ненавидят слабовольных лощеных кретинов. Мужик должен быть изрядно помят, мрачен и малословен. Вот тогда их реально вставляет. Накрывает реально, как кошек от валерьянки.

На нем голубая рубашка поло от Burberry, бежевый джемпер Prada и идеально выглаженные брюки Lanvin. Конечно, именно такой человек и должен рассуждать о преимуществах расхристанного стиля!



Just Let Him Go
And Soon The Pain Will Pass, –



напеваю я.

Нельсон Демилль

– Да чего там, они же подсознательно хотят хоть раз в год получать крепких увесистых мужских пиздюлей. Бабы по своей природе мазохистки, можно даже сказать, рабыни, только признаваться в этом не хотят, запудрили себе и нам мозги всяким феминистическим дерьмом, а кто это дерьмо, спрашивается, придумал?



I Know You\'re Hurtin
But My Love Will Make You Feel So Right, –



В никуда

пою я.

– Тебе хоть ясно, почему эта сука Клара Цеткин провозглашала независимость и равные с мужиками права?

Правда существует в реальности, выдумывать приходится ложь. Жорж Брак
– Я не интересуюсь историей, приятель.

– Ты просто идиот! Ну, подумай, подумай, придурок, о Кларе Цеткин!


[1]


– Признаться, я очень смутно представляю, кто она вообще такая.

Посвящается тем, кто откликнулся на зов

– Ты серьезно? О боже, да ты – клинический случай. Ты же должен был проходить это в школе!

От автора

– А! – говорю я и заставляю себя проглотить небольшой склизкий комочек капусты, неожиданно оказавшийся в моем рту. – А! Это та самая женщина-математик.

Представленный в этой книге современный Вьетнам частично воспроизведен на основе моих впечатлений во время поездки в январе – феврале 1997 г., когда я вернулся в страну после двадцатидевятилетнего отсутствия. Рестораны, гостиницы, бывшее посольство США и некоторые другие объекты существуют на самом деле и описаны такими, какими они были в 1997 г., когда и происходит действие этой книги.

– Холодно, Филипп, холодно. Напрягись, прошу тебя. Ну! Клара Цеткин, революционная борьба…



– Все, вспомнил. Спасибо, старик, а то я действительно испугался, что на мою память оказали большое влияние транки. Вспомнил. Она стреляла в Ленина, верно?



– Ты непроходимый идиот. Ну это же та самая Клара Цеткин, борец за права женщин, революционная оторва, все моталась по лагерям, все никак не могла угомониться.

Книга I

– Ага.

Вашингтон, округ Колумбия

– Ну, напрягись чуть-чуть! Ты как думаешь, почему это она все мутила?

– Она была женой Троцкого, что ли?

– Да нет. Ты конченый кретин. При чем здесь Троцкий? Цеткин – немецкая революционерка! При чем здесь Троцкий?

– Вроде не при чем.

– Вот именно. А все дело в том, что она была жутко страшная, еще хуже, чем Крупская.

Глава 1

– Да ты что! – говорю я, медленно пережевывая капусту.

Если случается неприятность, жди еще две. Так вышло и на этот раз.

– Да! И на нее ни у кого не вставал! Она и так и сяк – безрезультатно! И вот она от безнадеги, от угнетения своих природных эротических позывов возненавидела всех самцов вокруг. Весь мужской мир.

Во-первых, поступило сообщение от Синтии Санхилл – моей бывшей партнерши по работе в Управлении уголовных расследований сухопутных войск. Синтия все еще трудилась в управлении и по-прежнему оставалась моей любимейшей женщиной, хотя у нас возникали определенные разногласия, когда речь заходила о работе.

– «It\'s a man\'s, man\'s world», – мурлычу я себе под нос.

Сообщение гласило: \"Пол, мне необходимо с тобой поговорить. Позвони вечером, как угодно поздно. Меня дернули по поводу одного дела. Завтра уезжаю. Надо пообщаться\".

– И ладно бы эта Цеткин стала просто очередной активной лесбиянкой, их, кстати, на зоне именуют ковырялками, а знаешь почему?

О\'кей. Я посмотрел на часы на каминной полке в моей маленькой конуре: десять вечера или, как я привык выражаться, когда совсем недавно служил в армии, – двадцать два ноль-ноль.

– Господи боже!

Я жил в каменном фермерском домике в Фоллз-Черч, штат Виргиния, – менее чем в получасе езды от штаб-квартиры управления. Впрочем, время поездки на службу было уже несущественно, поскольку я больше не работал на армию. Я теперь ни на кого не работал – сам не понимаю: то ли ушел в отставку, то ли меня вышибли.

– Впрочем, это не важно, не важно, так вот, эта активная сука даже на это, на лесбийскую любовь, на извращенную ориентацию оказалась неспособна.

Как ни суди, распрощавшись с армией полгода назад, я заскучал, а впереди еще было лет двадцать – тридцать.

– Что извращенного в однополом сексе? Похоже, ты дикий человек с абсолютно дремучими представлениями, приятель.

Что же до мисс Санхилл, она проживала в Форт-Беннинг, штат Джорджия, куда ехать четырнадцать часов, ну, скажем, двенадцать, если я в ударе. Загрузили ее по полной, а дежурство в армии в выходные – не новость. В последние шесть месяцев наше общение было непростым: она делала карьеру, а у меня появилось пристрастие к дневным ток-шоу, так что мы находили все меньше тем для разговоров.

– А ведь ее и женщины не хотели, сторонились, презирали даже. Представляешь?

И вот неприятность номер два: я проверил электронную почту и обнаружил послание, в котором было всего несколько слов: «16.00, завтра, Стена», – и подпись: \"К\".

– Ну и что?

– В смысле?

\"К\" – это полковник Карл Хеллман, мой бывший босс в управлении, а Синтия теперь старший офицер. До сего пункта сомнений не возникало, недоумение вызывало другое: зачем ему понадобилось встречаться со мной у Мемориала ветеранов Вьетнама[2]? Подсознательно я поместил это событие в разряд «плохих новостей».

– Ну, к чему ты все это прогнал?

Прикинул несколько одинаково выразительных ответов и ни одного с согласием. Вообще-то я не обязан был ему отвечать, поскольку находился в отставке. Но в отличие от гражданских у военных служба не кончается с уходом на пенсию. Как говорится, стал офицером – это навсегда. А я был по званию уоррент-офицером, а по специальности – следователем.

– Да я объясняю тебе смысл всего, что происходит вокруг. На примере Клары Цеткин. Ее никто не хотел – и вот, пожалуйста, ей пришлось быть сильной, бороться, и теперь у нас есть праздник Восьмое марта.

На деле бывшие начальники все еще имели надо мной какую-то юридическую власть, хотя я толком не понимал какую. Ну уж если ничего другого не придумать, то хотя бы лишить на год привилегии пользоваться военным магазином.

Тут уж я молчу.

Я снова взглянул на электронное письмо Карла и обратил внимание на обращение: \"мистер Бреннер\". В армии словом \"мистер\" приветствуют уоррент-офицеров: вот и напоминание о моем армейском прошлом или армейском сегодня, но уж никак не дань моему гражданскому положению. Карл никогда не отличался особой тонкостью. Я повременил с ответом.

– А на самом деле самки ищут сильного самца.

Последняя, третья, неприятность оказалась не менее гнусной. Судя по всему, я забыл ответить книжному клубу и получил по почте роман Даниэлы Стил. Что мне теперь с ним делать? Возвратить или подарить на Рождество матери? Когда же у нее день рождения?

Мне снова нечего сказать.

Вот такие дела. Я не мог тянуть со звонком к Синтии – сел за стол и набрал номер.

– Алло, – ответила она.

– Они ищут того, за кем можно укрыться, как за ебаной каменной стеной, и спокойно рожать, благоустраивать свою вонючую пещеру, постепенно превращая ее в коттедж на Рублевке, в них просто заложено все это…

– Привет, – сказал я в трубку.

Секундное молчание, и затем:

– Привет, Пол, ты как?

– Я теряю нить, приятель, – только и говорю я.

В тот период у нас были довольно напряженные отношения, и моя реакция оказалась вполне естественной:

– Давай сразу к делу, Синтия.

– Они всегда ищут настоящего мужика, – говорит он, – а все эти прилизанные загорелые мудилы с глянцевых обложек, кубики на прессе, причесочки там, увлажняющее молочко, пирсинг, татуировочки… Вся эта нелепая начинка твоих педрильных журналов…

Она колебалась.

– М-м-м... А могу я узнать, как у тебя прошел сегодняшний день?

– То есть? – только и спрашиваю, тихо и коротко, лишь для того, чтобы снова погрузиться в отрешенное молчание.

– Грандиозно. Старый сержант-кашевар дал мне рецепт чили, а я не сообразил, что количество соуса рассчитано на двести человек, и приготовил все. Пришлось заморозить в пакетах. Пришлю и на твою долю. Потом сходил в спортзал – сыграл в баскетбол против команды инвалидов-колясочников и разделал их под орех. Выпил с ребятами в баре пивка и закусил гамбургером. А у тебя как?

– Закончила дело об изнасиловании – я тебе о нем рассказывала. Но вместо отдыха придется катить в Форт-Рукер, заниматься сексуальным домогательством. Там все очень непросто. Пробуду, пока что-то не прояснится. Если захочешь позвонить, я в общежитии для одиноких.

Я не ответил.

– Что? – он прекрасно понимает вопрос, но все же переспрашивает, это вообще его манера, все время переспрашивать, и только для того, чтобы потом уж гнать без остановки, гнать, словно под феном, с абсолютно серьезной рожей, самозаводясь при этом, словно Гитлер.

– Слушай, я все еще вспоминаю Рождество, – проговорила она.

– Я тоже. – Рождество мы справляли месяц назад и тогда виделись в последний раз. – Что скажешь насчет Пасхи?

– Вот что, Пол... приезжай-ка ты ко мне.

– Что? – спрашивает Макар и не ждет ответа. – Я имею в виду этот твой идиотский педовский GQ и тому подобную лажу. Всю эту глянцевую поебень, что ты хаваешь без остановки, весь этот гламурный фаст-фуд. GQ, Vogue, Esquire, Harper\'s Bazaar… Кто, ты думаешь, пишет для них и кто их читает? Одни разочарованные в жизни педовки. Дрочат на этих твоих метросексуалов, уроды. А настоящий мужик не будет париться своей внешностью, нет уж! Позавчера я, например, сам видел, как один, бледный и изможденный, недавно, по-моему, откинувшийся с зоны типаж запросто отмудохал трех перекачанных долбоебов в «Галерее».

– Но тебя могут в любое время перебросить куда-нибудь еще. Боюсь умотаться, бегая по местам твоих назначений. Мы это уже обсуждали.

– Да, но...

– В «Галерее»?

– Знаешь, мне и здесь хорошо. Перебирайся сюда.

– Ну да, это было под утро, когда собралась одна пьянь да проституция, ну и торчки, конечно.

– Это что, предложение?

Схлопотал?

– Там была драка?

– Хорошо для твоей карьеры, – ответил я. – Посидишь в штаб-квартире.

– Позволь мне самой позаботиться о моей карьере. Мне неинтересно сидеть в конторе. Я следователь, как некогда ты. И люблю ездить туда, где от меня может быть толк.

– Ты чего, там почти каждые выходные месилово натуральное под утро, быки никак телок не поделят, а халдеи уже привыкли, вяло так стоят в сторонке и ждут, пока все не устаканится. И секьюрити курят, и никто не зовет ментов. Бывает, конечно, в дело вмешиваются телохранители каких-нибудь толстопузиков. Вот тогда уже действительно становится весело.

– А я не могу таскаться за тобой, как щенок на веревочке, и, пока ты на задании, болтаться у тебя под окнами. Плохо для моего самолюбия.

– Можешь получить работу в правоохранительных органах.

– Вот это да, – говорю я, – давно я ночь напролет не тусовал.

– Я об этом подумываю – только здесь, в Виргинии.

– Старость, – констатирует Макар.

И дальше в том же роде. Неприятно, когда мужчина нигде не служит, а женщина разъезжает в командировки. А в армии и того хуже: стоит обосноваться и устроиться, как тебя переводят в другое место, отчего армейское понятие постоянства вообще становится сомнительным. Или зашлют в командировку куда-нибудь в Боснию, Сомали или Южную Америку – просидишь там год и начинаешь путаться, где временное, а где постоянное. Вот и получается, что мы с Синтией, как говорят в наши дни, \"географически несовместимые\".

Я всегда считал, что военная служба неблагоприятно влияет на взаимоотношения с близкими. Служба – не работа, а призвание. Увлечение и мешает другим увлечениям до того, что иногда они просто невозможны.

– А спорт… – начинаю я, но так вяло и тихо, что Макар, похоже, не слышит.

– Ты меня слышишь? – спросила она.

– Слышу.

– А? – переспрашивает он, но я молчу.

– Так больше продолжаться не может. Это очень больно, Пол.

– Знаю.

– Что же нам делать?

– Спорт, безусловно, нужен, – тут же говорит он, из чего я делаю вывод, что опять переспрашивал Макар так просто, ради проформы, дабы поиздеваться, ну такая издевка типа «как ты сказал, спорт, или че?!», впрочем, не важно, парня все равно не заткнешь, я даже иногда думаю, что он точно на стимуляторах, хотя, впрочем, нет, вряд ли, мой приятель, при всем своем оголтелом похуизме, еще как думает о своем здоровье, в общем, он гонит, а я терпеливо жду, жду, ибо рано или поздно он сам выдохнется. Тем временем Макар продолжает распыляться: – Да, важен, важен спорт, но не эти твои увеселительные мероприятия в клубе, где собираются жеманные пересушенные проститутки в поисках очередного кошелька да педовки центровые, нет, на хуй, вернее сказать, в пизду, в могилу или в задницу, в сырой темный погреб, ведь важен только настоящий спорт, то, что ты делаешь, чтобы достичь результатов. Понял? – Он смотрит победителем и, так как я вообще не реагирую, продолжает: – Спорт – это когда выкладываешься до конца, хуяришь по полной, чтобы стать первым. И хуяришь ты не для кого-нибудь, не для того чтобы красоваться в обтягивающей маечке и давать климактеричным старушкам Шварценеггера, не для того чтобы педрилы в каком-нибудь зачуханном клубе терлись о твою круглую жопу, а для себя, только для себя, ты хочешь побить все возможные рекорды, утереть нос другим придуркам, доказать, что ты среди них самый крутой, и все остальные мужики должны сдохнуть от зависти, сдохнуть и отдать тебе своих жен, сестер, матерей и дочерей, потому что так правильно, так надо. Потому что ты гребаный лидер, самый злоебучий вожак во всей вашей зачуханной стае, врубаешься? Вот когда от баб у тебя отбоя не будет.

Думаю, Синтия с радостью бы ушла в отставку и пожертвовала большей частью пенсии в обмен на звание миссис. Мы бы выбрали где жить, нашли бы работу и были бы счастливы. А почему бы и нет? Мы ведь любили друг друга.

– Пол?

– Ага, – бормочу я, – ты меня утомляешь.

– М-м-м... Я думаю.

– У тебя что, другого времени не было?

– Вот что... давай поговорим об этом при встрече. Глядя друг другу в глаза.

Мой приятель, детка, принадлежит к тому многочисленному виду жиголо, что подкупают богатых женщин своим яростным, возведенным в состояние высшей религии мачизмом, своей мужиковатостью, помноженной на алкоголизм и холостяцкую домовитость, на мракобесие истинно мужских ценностей. Он цепляет тех, что всю жизнь пронянчились с неуверенными в себе кретинами, пусть даже последние и владели крупными пакетами акций каких-нибудь горно-обогатительных комбинатов или еще какой лажей в том же духе. Последняя его подружка, симпатичная загорелая тетушка под полтинник, снимает для него апартаменты в сталинском доме на Фрунзенской набережной, оплачивает его увлечение экстремальными видами спорта, пьянки в самых дорогих барах, содержание Subaru WRX и все остальное…

– Глядя друг другу в глаза, мы занимаемся только одним – трахаемся.

– Ну... давай на этот раз встретимся в ресторане. Пообедаем и все обсудим.

– Ну? – ноет Макар.

– Хорошо. Позвоню, когда вернусь из Рукера. Договоримся: приедешь ко мне или я к тебе.

– О\'кей. А как дела с твоим разводом?

Я не отвечаю. Мне становится скучно. Одновременно я вспоминаю, что Вероника не звонит мне уже второй день. Вот это действительно хреново. Как бы она не собралась подслиться от меня. Откладываю в сторону вилку, с отвращением отодвигаю тарелку с остывшей дрянью и верчу в руках телефон, думаю, как славно было бы иметь Vertu, а не этот стандартный Nokia, хоть и лимитированной серии Sirocco, в общем, меня так и подмывает набрать ее номер, но я держу себя в руках. Пока еще держу себя в руках…

– Идет к концу.

– Прекрасно, – отозвался я и, не удержавшись, спросил о ее любвеобильном муже: – С майором Натом Кейсом часто видитесь?

– Женщина любит в мужчине самца. Это природа, – похоже, Макар разошелся не на шутку. – Мальчики их не интересуют, им нужны опытные, немного усталые, немного даже пропитые, тертые такие… – Он на мгновенье замолкает в поисках подходящего определения. – Калачи. Понимаешь? Мало того, телки любят, когда их берут силой, – он кивает в подтверждение своих же слов. – Это в них природой заложено, – настаивает он. И ждет, что я вступлю в полемику.

– Не очень. Иногда, в офицерском клубе. Этого никак не избежать.

– Он все еще просится обратно?

– Не надо усложнять простую ситуацию.

Вообще-то мне есть что возразить. Сказать, к примеру, что все женщины разные. И очень многие из них жаждут отношений «мама – сын». Особенно это касается тех, кто преуспел в жизни, сделал головокружительную карьеру, а заводить детей было как-то недосуг. Или, к примеру, та, что вовремя схапала себе олигарха и полжизни сама проходила у него в дочках. Время бежит, лолита взрослеет, и ей дают отставку. Дети-то, как правило, остаются при папаше. Ну да, конечно, богатство покупает себе все что угодно, даже сыновью любовь, такие дела. А бедной изможденной крошке бальзаковского возраста необходимо реализовывать свои материнские инстинкты.

– Я не усложняю. Только беспокоюсь, как бы он снова не попытался меня убить.

– Он никогда не пытался тебя убить.

И вот тогда мое время выходить на сцену.

– Значит, я не так его понял, когда он навел на меня заряженный пистолет.

– Может, поменяем тему?

– Давай. Ты читала Даниэлу Стил?

Что касается секса, детка, то и здесь все не столь однозначно, как принято считать в среде потрепанных городских мачо во главе с моим другом.

– Нет. А что?

– Я купил ее последний роман. Пошлю тебе.

Немало женщин жаждут заботиться о своем любовнике, опекать его, как собственное дитя, а еще немало и таких, которые любят, когда мужчина им подчинен, находится в их власти, зависит от них, служит им. Сначала они только испытывают неясное влечение к доминации, читают первые книги по теме или шарят по Интернету, подглядывая за другими, стыдясь своей внезапной страсти.

– Может, понравится твоей матери. У нее день рождения десятого февраля. Не забудь.

– Помню. Кстати, я получил электронное письмо от Карла. Хочет завтра со мной встретиться.

Потом, когда естество, наконец, вырывается наружу, приходит пора первых опытов, первых тематических игр. Первый вскрик унижаемой и мучаемой жертвы, свист хлыста, жар раскаленного воска, первые отметины и слезы на глазах, страх и трепет, сперма, пот, сладкая боль, истома, превращающаяся в пытку.

– Зачем?

– Понятия не имею. Думал, ты знаешь.

– Нет, не знаю, – ответила Синтия. – Может, хочет выпить и поболтать о прежних временах?

Подавлять и причинять страдания. Звериные инстинкты просыпаются, смешиваясь с материнскими. Это ли не извечный лейтмотив родительской любви? Покопайтесь в своих воспоминаниях, вспомните детство. Естество сильнее, чем любой наркотик, здесь вряд ли поможет доктор Маршак, из этой страсти нет выхода, с этой подсадки не соскочить до самой смерти. Та, что хоть раз в жизни испробовала физическую власть над мужчиной, никогда уже не станет прежней. Она всегда и всюду будет искать таких отношений. Лишь методы становятся все изощреннее, на смену воску приходят опыты с электричеством, иголки, японский бандаж.

– Приглашает к Вьетнамскому мемориалу.

– Неужели? Это странно.

Настает черед философии, изучая ее постепенно, шаг за шагом, женщина утверждается в темной, ведовской, оккультной ее основе. Религиозные ищут спасения в Церкви и не находят. В конце концов, они начинают ненавидеть даже этот институт. Со временем они и сами становятся городскими… Кем? Я размышляю над подходящим определением. Пожалуй что ведьмами, точнее и не скажешь. Печальными городскими ведьмами с кучей комплексов и ранимой душой. Точно. Половина гардеробной в моей квартире занята подаренными мне женщинами игрушками. Наручники, стеки, кляпы, страпон… Специалисты называют их девайсами…

– Вот именно. Так он тебе ни о чем не упоминал?

– Ни о чем. А почему он должен?

– Не знаю. Представить себе не могу, что ему надо.

– Если у нее нет детей, – вместо всего этого обширного крамольного текста только и произношу я, – или есть, но под крылом у папаши, который ее, свою экс, на дух не переносит…

– А почему ты считаешь, что ему обязательно что-нибудь надо? Вы вместе работали. Он тебя любит.

– Ничего подобного, – возразил я. – Он меня терпеть не может.

– Еще бы, – мой друг понимает меня с полуслова, – стерва, развела мужика на кучу лавэ!

– Неправда. Просто ты такой уж человек: с тобой трудно работать. И любить тебя трудно.

– Мама меня любит.

– Это еще надо проверить. Что же до Карла, он тебя уважает – понимает, какой ты блестящий следователь. И хочет получить от тебя совет или информацию о каком-нибудь старом деле.

– Ну вот, – подытоживаю я, нехотя вновь принимаясь за еду, – вот она и хочет обратить на своего избранника материнскую заботу. Она может и пожурить, и приласкать, и так далее. Фишку надо рубить. Они разводят своих папиков, а мы разводим их, своих мамочек.

– Но почему у Стены?

– Понятия не имею. Узнаешь, когда с ним встретишься.

– Бред все это, – категорично заявляет Макар. – Я, например, никого не развожу, что я, шлюха, что ли?

– Здесь холодно. А у тебя как?

– За шестьдесят.

– Снег пошел.

– Интересно, милый, а то, чем ты живешь, как, по-твоему, называется?

– Будь осторожен за рулем.

– Хорошо.

– Никак не называется, – режет Макар. – Если у моей подруги денег немерено, она может со мной поделиться, не обеднеет. Знаешь мой принцип по жизни?

Мы помолчали, и я вспомнил нашу историю. Мы познакомились в штаб-квартире НАТО в Брюсселе. Синтия была помолвлена с майором, не помню, как-его-там, сил специального назначения. Мы с ней сошлись. Он психанул, наставил на меня вышеупомянутый пистолет, я отошел в сторону, и они поженились. А через год мы снова столкнулись с Синтией.

– Приятель, я думал, что такого понятия как «принцип» в наши дни просто не существует.

Мимо нашего столика проходят молодые модели, они сплошь в поддельном DsQuared2 и D&G, я морщусь, а Макар провожает их долгим взглядом и цокает языком.

Это случилось в офицерском клубе в Форт-Хэдли, штат Джорджия, куда нас обоих отправили на задание. Я раскапывал случаи воровства и продажи армейского вооружения, а она уже закрывала дело об изнасиловании: сексуальные преступления – вот какая у нее специальность. По мне, лучше снова в атаку, чем браться за такую работу. Но кому-то надо этим заниматься, и у нее это прекрасно получалось. Кроме того, она умела отстраниться и не переживать – вот что мне было совсем непонятно.

– Так вот, – спохватывается он, – мой принцип – никогда ничего ни у кого не просить.

– Да что ты! – издевательски хихикаю я. – Не может быть! – И делаю круглые от удивления глаза.

Но вернемся в Форт-Хэдли. Когда мы были там прошлым летом, случилась беда: на стрельбище обнаружили капитана Энн Кэмпбелл, которая была дочерью командира гарнизона; ее затащили туда, раздели, задушили, а перед этим явно изнасиловали. Поэтому мне приказали бросить всякую ерунду с оружием и заняться настоящим расследованием. А в помощники назначили Синтию. Мы решили это дело, а потом попытались решить свое, однако это оказалось труднее. Но она по крайней мере избавилась от своего благоверного майора.

– Вот именно, – говорит Макар, – я ни у кого ничего не клянчу, хочет – дает, не хочет – не дает.

– Видно, чаще всего хочет, – усмехаюсь я, – да к тому же ты общаешься только с богатыми…

– Слушай, Пол, давай, до того как мы встретимся, каждый из нас все как следует продумает.

– И что с того? – кривится мой друг. – Хочет – не хочет. Да плевать мне на это, на моральный этот аспект. Я бизнесом занимаюсь, по крайней мере, пытаюсь, а не разглагольствую вхолостую о славе великого недоумка-промоутера.

О да, это правда. Макар действительно занимается бизнесом. За то время, что я его знаю, он разорил уже несколько мелких лавочек, подаренных любимыми женщинами. Последнее предприятие, какая-то дикая биллиардная на улице Рылеева, презент одной прославленной актрисы советских еще времен (Макар ласково называл ее «моя тетя Валя»), продержалась на плаву удивительно долго и сгинула в тартарары только пару месяцев назад.

– Прекрасная мысль. – Это было и моим предложением, но зачем высказываться вслух? – Просто превосходная.

– Короче, все равно все они хотят только одного…

Он ждет от меня ответа, а я думаю о девайсах, всех этих хлыстах и стеках, масках и наручниках… При этом я не знаю, нравятся ли эти игры мне самому.

– Нам обоим надо решить, чем мы жертвуем и что приобретаем.

– Все хотят только одного, – повторяет Макар.

И он умолкает, ожидая от меня, наивного, вопроса, чего именно хотят все женщины мира, но я молчу, делая вид, что увлечен этой сраной капустой, и ему не остается ничего другого, кроме как вернуться в самое начало диалога.

– Я смотрю, ты так и гнешь свою линию.

– Ладно, забудь, – говорит он.

– Но это правда. Видишь ли, я тебя люблю...

– Я уже это сделал, приятель.

– Я тебя тоже люблю.

– Так вот… – говорит Макар и смотрит мне в глаза с усмешкой.

– Знаю. Но от этого все только сложнее. – Мы помолчали, затем она продолжила: – Я моложе тебя.

Я отворачиваюсь.

– Зато я более незрелый.

– Представь, что тебе предлагается сделка, – не отстает он. – Представь, что ты живешь вон с тем толстым, – он снова кивает в угол ресторана, и мне все-таки приходится оторваться от диетпитания и посмотреть.

– С тем лысым, что ли, в сером костюме? – уточняю я.

– Будь добр, заткнись! Мне нравится то, что я делаю. Мне нравится моя жизнь, моя карьера, моя независимость. И тем не менее я все бы это бросила, если бы знала...

– Ага, – кивает Макар, – короче, ты живешь с ним в его шикарном загородном доме, заботишься о нем, ведешь хозяйство…

– Судя по этому костюму, у него как раз нет ши-кар-но-го загородного дома. В лучшем случае – простой двухэтажный коттеджик.

– Я тебя слушаю. Это для меня большая ответственность.

– Да полно, неужели мало примеров по-настоящему богатых придурков, совсем не заботящихся о своей одежде. Возьми, к примеру, Степанова.

– Я на тебя не давлю, Пол. Я даже не уверена, что хочу именно того, что думаю, что хочу.

– Это верно, старый жмот одевается, как малоимущий пенсионер.

Я сообразительный парень, но женщины постоянно ставят меня в тупик. И вместо того чтобы потребовать объяснений, я просто сказал:

– Вот именно, – Макар важно кивает. – Сколько там у него миллионов? Он всем врет, что и шести не наберется, а я так думаю, эту сумму можно смело умножать на десять.

– Понятно.

– Ну, оперирует-то он только единичкой. Остальные лежат себе в разных банках.

– Ты уверен?

– А скорее даже надежно зарыты, где-нибудь в родной деревне.

– Абсолютно. Полный мрак.

– Какие у тебя точные данные! Что, все общаешься тихонечко с его дочуркой?

– Ты по мне скучаешь?

– Нет уж, увольте! – Макар выразительно вертит пальцем у виска. – Идиотка конченая. Малахольная и недоразвитая. С ней и сам таким станешь. И потом, ты рожу ее видел?

– Постоянно, – ответил я.

– Зато какой тесть… – тяну я мечтательно.

– И я тоже. Правда. Не дождусь, когда мы снова увидимся. Скоро возьму отпуск. Обещаю.

– Да ладно тебе, у него зимой снега не допросишься, он и дочке своей жидится. Когда я к ней подкатывал, он ей как раз первую машину купил. Знаешь, какую?

– И я возьму.

– Интересно.

– Ты и так не работаешь.

– Да ни хуя интересного, Фил. Дерьмовую шкоду «Фелицию» девяносто хрен его знает какого года. И зеленого цвета к тому же. Прикинь?