Погода как погода, — продолжал швед. — Я не жалуюсь.

Еще в Соединенных Штатах Анил получала отчеты различных групп по защите прав человека. В результате этих первых расследований никто не был наказан, а протесты общественных организаций не рассматривались в полиции или правительстве даже на среднем уровне. Обращения родителей исчезнувших подростков не возымели действия. Тем не менее все, что возможно было вычленить в потоке новостей, все, что было собрано в качестве улик, было запротоколировано и отослано за границу, незнакомым людям в Женеве.

Да? — лениво протянул бармен.

Анил изучала отчеты и дела со списками пропавших и убитых. Меньше всего ей хотелось возвращаться к этим спискам. И каждый день она к ним возвращалась.

После второго стакана шведа прошибло слезой, дыхание у него участилось.

Начиная с 1983 года положение оставалось критическим, столкновения на расовой почве и политические убийства происходили непрерывно. Сепаратисты из партизанских отрядов на севере боролись за независимость. Повстанцы на юге — против правительства. Войска специального назначения — против тех и других.

— Да, мне такая погода нравится. Очень нравится. Подходящая погода. — Он явно вкладывал какой-то особый смысл в свои слова.

Тела убитых сжигали. Топили в реках и океане. Прятали и перезахоранивали.

— Да? — снова протянул бармен. И, повернувшись к нему боком, невидящими глазами уставился в зеркало за стойкой, по которому были выведенцы мылом завитушки, похожие на птиц, и птицы, похожие на завитушки.

То была Столетняя война с применением современного оружия, вдохновители которой отсиживались в безопасных странах. Война, которую финансировали торговцы оружием и наркотиками. Как оказалось, политические противники тайно принимали участие в финансовых сделках, связанных с торговлей оружием. «Причиной войны была война».

Ну что же, еще, что ли выпить? — сказал щвед. — А вы не хотите?



Нет, спасибо. Я не пью, — ответил бармен. Потом вдруг спросил: — Что это у вас с лицом? Разбились?

Машина, за рулем которой сидел Сарат, карабкалась вверх, направляясь на восток, к Бандаравеле, где нашли три скелета. Несколько часов назад они с Анил покинули Коломбо и теперь находились в горах.

Швед тут же расхвастался:

— Знаете, мне легче было бы согласиться с вами, если бы вы жили здесь, — сказал он. — Нельзя просто приехать, сделать открытие и уехать восвояси.

— Нет, в драке. Я в этом «Паласе», у Скалли, одного молодчика чуть на тот свет не отправил.

— Вы хотите, чтобы я занялась самоцензурой?

Четверо за столом наконец-то проявили интерес к их разговору.

— Я хочу, чтобы вы представили себе археологический контекст. В противном случае вы уподобитесь журналистам, пишущим статьи о мерзавцах-полицейских, не выходя из отеля «Галле-Фейс». С их притворным сочувствием и осуждением.

Кого это? — спросил один из них.

— Вас раздражают журналисты, верно?

Джонни Скалли, — выпалил швед. — Хозяйского сынка. Он теперь недели две не очухается. Здорово я его отделал. Он подняться не мог. На руках в дом внесли. Выпьем?

— Так кажется на Западе. Но здесь все по-другому, здесь опасно. Закон иногда встает не на сторону истины, а на сторону силы.

Словно невидимая стена мгновенно выросла между ним и теми четырьмя.

— С тех пор как я приехала сюда, я чувствую, что зря теряю время. Двери, которые должны быть открыты, заперты. Мы здесь находимся вроде для того, чтобы выяснить, куда пропадают люди. Но я хожу по разным ведомствам и ничего не могу добиться. Создается впечатление, что нас позвали сюда для проформы. — Потом она добавила: — Тот маленький кусочек кости, который я нашла в первый день в трюме, он не старый. Вы знали об этом?

— Нет, спасибо, — сказал один из них.

Сарат промолчал. И она продолжала:

Компания эта была весьма любопытна по своему составу. Двое крупных местных торговцев, окружной прокурор и профессиональный шулер из тех, что именуются «честными». Впрочем, наблюдая за ними со стороны, никто не смог бы отличить тут шулера от людей более почтенных профессий. В хорошем обществе он держался так деликатно, при выборе жертв проявлял такое здравомыслие, что мужская часть населения Ромпера восхищалась им и оказывала ему всяческое доверие. Его называли джентльменом. Чувство страха и презрения, которое обычно питают к этого рода деятельности, несомненно служило причиной того, что он считал нужным так выделяться своим спокойным достоинством на фоне спокойного достоинства разных шапочников, маркеров и приказчиков. Если не считать какого-нибудь случайно подвернувшегося простофили из приезжих, этот шулер охотился только на бесшабашных пожилых фермеров, когда они, собраз хороший урожай, появлялись в городе с горделивым и самонадеянным видом, который свойствен непроходимым глупцам. До именитых граждан Ромпера время от времени доходили слухи о том, что одного-другого фермера обчистили до нитки, но они лишь презрительно посмеивались над очередной овечкой, и если вспоминали о волке, то с чувством гордости, ибо им было известно, что он не посмеет посягнуть на их мудрость и отвагу. Кроме того, у шулера была законная жена и двое законных детей, которые жили со своим примерным супругом и отцом в хорошеньком загородном коттедже. Это обстоятельство пользовалось широкой известностью и стоило кому-нибудь хотя бы вскользь, намеком коснуться некоторых несообразностей в моральном облике этого человека, как остальные дружным хором начинали восхвалять его семейный очаг. И тогда те, кто сами были примерными отцами семейств, и те, кто не отличался такой добродетелью, шли на попятный и соглашались, что толковать тут больше не о чем.

— Когда я работала в Центральной Америке, один из местных жителей нам сказал: «Когда солдаты сожгли нашу деревню, они заявили, что действуют по закону, и я решил, что закон дает военным право нас убивать».

— Будьте поосторожнее с вашими откровениями.

Когда же общество подвергало шулера каким-нибудь ограничениям, — как, например, в новом клубе «Головастик», заправилы которого не только отвергли его кандидатуру, но запретили ему даже показываться в стенах этого учреждения, — безропотность и скромность, проявляемая им в таких случаях, разоружала многих из числа его врагов, а в сторонниках распаляла совершенно фанатическую преданность. Шулер проводил строгое различие между собой и любым почтенным гражданином Ромпера, и это делалось столь неукоснительно и с такой откровенностью, что, по сути дела, его отношение к ним было не чем иным, как непрерывным широковещательным комплиментом.

— И с теми, кому я о них сообщаю.

Важно также отметить самое существенное в том положении, которое он занимал в Ромпере. Факты с неопровержимостью доказывали, что в делах, выходящих за пределы его ремесла, в отношениях, неизменно складывающихся между людьми, этот прожженный шулер проявлял величайшее великодушие, величайшую справедливость и нравственность, и случись ему тягаться со своими согражданами в вопросах морали, он посрамил бы девять десятых из них.

— И это тоже.

— Но меня сюда позвали.

И вот сейчас он сидел в салуне за одним столиком с двумя крупными местными торговцами и окружным прокурором.

— Международное расследование на многое не претендует.

— Вам было сложно получить разрешение на работу в пещерах?

Швед стакан за стаканом пил неразбавлевное виски и все приставал к бармену, чтобы тот принял участие в его возлияниях.

— Да, сложно.

Ну, выпьем! Что же вы? Ну, хоть рюмочку. Надо же мне отпраздновать свою победу, черт возьми! Как я его отлупил! Джентльмены! — крикнул он, обращаясь

Она записывала на магнитофон замечания Сарата об археологии в этой части острова. Когда разговор перешел на другие предметы, она в конце концов спросила его о Серебряном Президенте — так называли в народе президента Катугалу из-за пышной седой шевелюры. Что представляет собой Катугала на самом деле? Сарат молчал. Потом протянул руку и снял магнитофон с ее колен.

к сидевшим за столиком. — Выпьем, джентльмены?

— У вас выключен магнитофон?

Ш-ш! — сказал бармен.

Он ответил на ее вопрос, только убедившись, что магнитофон не работает. В последний раз она включала его около часа назад и совсем о нем забыла. Но Сарат не забыл.

Четверо мужчин хоть и прислушивались к тому, что происходило у стойки, но делали вид, будто заняты разговором. Теперь один из них поднял глаза на шведа и коротко сказал:

Свернув с дороги, они припарковались у маленькой гостиницы, заказали ланч и сели во дворе над простиравшейся внизу долиной.

— Спасибо. Не хотим.

Услышав это, швед по-петушиному выпятил грудь.

— Посмотрите на эту птичку, Сарат.

— Ах, вот как! — взорвался он. — Не желают составить мне компанию в этом городе? Вот как? Ну, ладно!

— Это бюль-бюль.

— Ш-ш! — сказал бармен.

Когда птица влетела, Анил представила себя на ее месте, и у нее внезапно закружилась голова — так высоко они были над долиной, которая раскинулась под ними, подобно зеленому фьорду. Открытое пространство белело далеко внизу, напоминая море.

— Вы мне рта не затыкайте! — огрызнулся швед. — Не на таковского напали. Я — джентльмен и хочу, что бы со мной выпили. Хочу, чтобы вот они со мной выпили. Сейчас, сию минуту. Понятно? — Он постучал по стойке костяшками пальцев.

За долгие годы, проведенные у стойки, бармен привык ко всему. Он только нахмурился.

Я не глухой.

Ах, не глухой? — не унимался швед. — Ну, тем лучше. Видите этих людей? Они со мной выпьют. Запомните мои слова. А теперь глядите, что будет.

Эй!крикнул бармен. — Стойте! Нельзя так!

Почему нельзя? — спросил швед. Гордым шагом он подошел к столику и, протянув руку, положил ее на плечо шулеру — первому, кто подвернулся. — Ну, что же

вы? — кипя от ярости проговорил он. — Ведь я приглашал вас выпить.

Не меняя позы, шулер повернул к нему голову и бросил через плечо:

Слушайте, любезнейший, я вас не знаю.

Подумаешь, важность! — ответил швед. Пошли выпьем.

Друг мой, — кротко проговорил шулер, — уберите руку и уходите и занимайтесь своими делами.

Шулер был маленький, щуплый, и странно было слышать, как он покровительственным тоном обращается к рослому шведу. Остальные трое молчали.

— Что? Не хочешь со мной выпить? Так я тебя заставлю, шут гороховый, заставлю!

Не помня себя, швед схватил шулера за горло и потащил его со стула. Остальные трое вскочили на ноги. Бармен выбежал из-за стойки. Началась авалка, и вдруг в руке шулера блеснуло длинное лезвие. Оно скользнуло вперед и с такой легкостью вошло в человеческое тело — в сосуд добродетели, мудрости, силы, — будто это была дыня. Швед рухнул, успев только дико, изумленно вскрикнуть. Почтенные торговцы и окружной прокурор, пятясь задом, в один миг выскочили из салуна. Бармен заметил это, когда пришел в себя и увидел, что стоит, цепляясь за спинку стула, и смотрит в глаза убийце.

— Генри, — сказал шулер, вытирая нож о полотенце, висевшее на поручне стойки, — объясни им, где меня найти. Я буду ждать их дома.

И он тоже исчез. Минутой позже бармен бежал по улице, взывая сквозь метель о помощи и, главное, о том, чтобы хоть кто-нибудь был рядом с ним.

Мертвый швед лежал в салуне один, уставившись в жуткую надпись поверх кассы: «Проверьте сумму ваших затрат».



IX

Несколько месяцев спустя ковбой стоял возле плиты на маленькой ферме у границы Дакоты и жарил свинину, как вдруг невдалеке послышалось быстрое цоканье подков, и через две-три минуты на пороге его домика с газетами и письмами в руках появился Блэнк.

— Вы разбираетесь в птицах, верно?

Знаешь? — сразу начал он. — Тому, кто убил шведа, дали три года тюрьмы. Немного, правда?

Три года? Тюрьмы? — Ковбой поднял сковородку с огня и задумался. — Три года. Это немного.

— Да, в них хорошо разбиралась моя жена.

— Да. Приговор легкий, — сказал Блэнк, отстегивая шпоры. — Говорят, в Ромпере все были на его стороне. — Дурак бармен, — все так же задумчиво продолжал ковбой. — Если бы он вмешался с самого начала и огрел бы этого немца бутылкой по голове, ничего бы такого не случилось.

Анил молчала, ожидая, что Сарат прибавит что-нибудь или закроет тему. Но он не проронил ни слова.

— Если бы да кабы, — сердито сказал Блэик. Ковбой снова поставил сковороду на плиту, но рассуждений своих не прекратил.

— Где ваша жена? — спросила наконец она.

— Чудно, правда? Если б этот немец не сказал, что Джонни передернул, остался бы он жив и здоров. Болван он был. Ведь игра шла не на интерес, а просто так.

— Я потерял ее два года назад, она… Она покончила жизнь самоубийством.

У него, наверно, не все дома были.

— Боже мой!.. Простите, Сарат. Мне так…

А мне жалжо этого шулера, — сказал Блэнк.

Его лицо приняло отсутствующее выражение.

— За два месяца до того, как это случилось, она от меня ушла.

Конечно, жалко, — сказал ковбой. — Неправильно его осудили. Ведь смотря кого убьешь.

Простите, что я спросила. Я вечно пристаю с вопросами, я слишком любопытна. От меня с ума можно сойти.

— Если б все было по-честному, шведа не убили бы.

Потом в фургоне, чтобы нарушить тягостную тишину:

— Не убили? — воскликнул ковбой. — Если бы все было по-честному? Да ведь он сказал, что Джонни передергивает, и уперся на этом, как осел. А в салуне? И в салуне полез на рожон. — Столь вескими доводами ковбой рассчитывал сразить Блэнка, но вместо этого привел его в бешенство.

— Вы знали моего отца? Сколько вам лет?

— Дурак ты! — злобно крикнул Блэнк. — Ослиного упрямства в тебе в тысячу раз больше, чем в том шведе. Послушай, что я скажу. Нет, ты послушай! Джонни на самом деле передергивал!

— Сорок девять, — ответил Сарат. — Мне тридцать три. Вы были с ним знакомы?

— Джонни, — растерянно проговорил ковбой. Последовала пауза. Потом он отрезал: — Нет! Игра шла просто так, не на интерес!

— Я слышал о нем. Он был значительно старше.

— Я часто слышала, что моего отца любили женщины.

— На интерес или просто так, это не важно, — ответил Блэнк. — Джонни передергивал. Я видел. Я знаю. Я все видел. И у меня не хватило духу сказать это. Я не заступился за шведа, и ему пришлось драться. А ты… ты распетушился и сам лез в драку. Старик Скалли тоже хорош! Мы все в этом виноваты! Несчастный шулер! Он тут не существительное, а что-то вроде прилагательного. Каждый содеянный грех — это грех совместный. Мы пятеро совместными усилиями убили этого шведа. Обычно в убийстве бывает замешано от десяти до сорока женщин, а тут во всем виноваты пятеро мужчин — ты, я, Джонни, старик Скалли и этот болван, этот несчастный шулер. Но он только завершил, только довел до высшей точки то, что подготавливалось раньше, а расплачиваться пришлось ему одному.

— Я тоже об этом слышал. Про обаятельных людей нередко так говорят.

Ковбой, возмущенный, обиженный, крикнул во весь голос, стараясь разогнать криком туман этой странной теории:

— Наверное, это правда. Жаль, я была слишком маленькой… и не успела ничему от него научиться. Ужасно жаль.

— Да я-то тут при чем? Что я такого сделал?

— Я знал одного монаха, — сказал Сарат. — Он и его брат были лучшими учителями в моей жизни, потому что они учили меня, когда я уже был взрослым. Взрослым тоже нужны родители. Когда он приехал в Коломбо, мы встречались с ним один-два раза в год, но он каким — то образом помог мне стать проще, понять себя лучше. Нарада любил посмеяться. Он смеялся над нашими фобиями. Был аскетом. Приехав в город, он останавливался в маленькой комнатушке при храме. Я приходил к нему пить кофе, он сидел на кровати, а я садился на единственный стул, который он приносил из коридора. Мы говорили об археологии. Он написал несколько брошюр на сингальском, а его брат Палипана был крупным специалистом в этой области, хотя, похоже, между ними не было никакой зависти. Нарада и Палипана. Два блестящих брата. Оба были моими учителями.



Большую часть времени Нарада жил неподалеку от Хамбантоты. Мы с женой его навещали. Идешь по раскаленным дюнам и приходишь в коммуну для молодых безработных, которую он основал у океана.





Нас всех потрясло его убийство. Его застрелили в его комнате, во сне. У меня умирали ровесники, но больше всего я скучаю по этому старику. Наверное, я надеялся, что он научит меня стариться. Так или иначе, раз в год, в годовщину его смерти, мы с женой готовили его любимые блюда и отправлялись на юг, в деревушку, где он жил. В этот день мы бывали особенно близки. И это делало его бессмертным — вернее сказать, пребывающим с нами, — мы чувствовали, что он здесь, в коммуне, со своими воспитанниками, любившими маллунг и десерты со сгущенкой, к которым он был неравнодушен.



— Мои родители погибли в автокатастрофе после моего отъезда из Шри-Ланки. Мне так и не удалось увидеться с ними еще раз.



— Я знаю. Я слышал, ваш отец был хорошим врачом.





— Я тоже собиралась стать врачом, но занялась судебной медициной. Мне кажется, тогда я не хотела походить на отца. А после смерти родителей не захотела сюда возвращаться.



Она спала, когда он тронул ее за руку:



— Я видел реку внизу. Поплаваем?

— Здесь?

Макс Брэнд

— Прямо под холмом.

ВИНО СРЕДИ ПУСТЫНИ

— Конечно. С удовольствием. Да.

Они вытащили из сумок полотенца и стали осторожно спускаться вниз.

— Я давно не купалась в реке.

— Будет холодно. Мы в горах, семьсот метров над уровнем моря.



Он шел впереди, бодрее, чем она ожидала. Что ж, он археолог, подумала она. Подойдя к реке, он исчез за камнем, чтобы переодеться. «Я только разденусь! — крикнула она, чтобы убедиться, что он не вернется. — И останусь в белье». Анил подумала, что на этом лесистом склоне совсем темно, но вскоре увидела, что дальше по течению есть пруд, залитый солнечным светом.



Когда она приблизилась к воде, Сарат уже плыл, глядя вверх на деревья. Сделав два шага вперед по острым камням, она нырнула, шлепнувшись животом о воду.

Спешить было некуда. Вот только жажда, словно комок соли, копилась в горле, и Дуранте ехал размеренно, почти наслаждаясь последними безводными минутами, прежде чем доберется до запасов холодной воды в жилище Тони. Честное слово, спешить бессмысленно. За ним преимущество почти в сутки, потому что тело обнаружат только сегодня утром. Потом пройдет, быть может, не один час, пока шериф наберет достаточно помощников, чтобы пойти по следу. А может, шериф будет так глуп, что пойдет один. Дуранте уже больше часа видел впереди колесо и крылья ветряка Тони, но десять акров виноградных лоз были скрыты от глаз, пока не взберешься на последний подъем, потому что посадки находятся в лощине. Низина, говаривал Тони, способствует накоплению влаги в колодце за время сезона дождей. Она впитывалась сквозь пески пустыни и, пройдя сквозь слой гравия под ними, собиралась в чаше глинистой подпочвы глубоко внизу.

— А еще спортсменка, — протяжно произнес он.

Ощущение свежести на коже оставалось до самого конца пути — на предплечье крохотные пупырышки, волоски на руках встали дыбом. Они поднялись вверх по склону, туда, где было жарко и светло, и она, встав у машины, высушила волосы, тихонько встряхивая их руками. Она завернула мокрое белье в полотенце и, пока они ехали по горам, была только в платье, надетом на голое тело.

— На этой высоте может разболеться голова, — сказал Сарат. — В Бандаравеле есть одна хорошая гостиница, но мы остановимся в гостинице попроще, согласны? Тогда мы сможем оставить наше снаряжение и находки при себе…

В засуху колодец пересыхал, но задолго до того Тони уже откачивал всю воду до капли в дюжину баков из дешевого рифленого железа. Длинные трубы отводили воду от баков к лозам и время от времени питали их достаточным количеством живительной влаги, чтобы продержаться до того мгновения, когда однажды вдруг ноябрьским днем с небес падет зима, нахлынут дожди и вся земля начнет издавать единый впитывающий звук. Дуранте уже приходилось прежде слышать здесь этот звук, но никогда не видел он этих мест в разгар долгой засухи.

— Кто убил того монаха, о котором вы мне рассказали?

Ветряк представлялся Дуранте священной реликвией, а двадцать полномерных просмоленных баков были истинным благословением для глаза. Но тотчас же он почувствовал, как на теле проступил обильный пот. Ибо недвижный воздух лощины был горяч и тих, словно суп в миске. Красноватый суп. Лозы были припудрены тонким слоем красноватой пыли. На взгляд они казались унылыми и мертвыми, потому что виноград был собран, новое вино получено, и листья свисали теперь растрепанными прядями.

— …к тому же нам лучше быть поближе к месту раскопок… — продолжал Сарат, как будто не слыша ее.

Говорили, что убийцу Нарады подговорил его же ученик, что это было не политическое убийство, как многие сначала подумали. В те дни нельзя было понять, кто кого убил.

Дуранте проехал к квадратному домику из сырцового кирпича и через ворота прямо во дворик-патио. С трех сторон его скрывали цветущие заросли. Дуранте не знал, как называется это растение, чьи большие белые цветы с золотым сердечком разливали в воздухе сладкий аромат. Дуранте ненавидел сладость. Она еще больше разжигала жажду.

— Но теперь-то вы знаете?

— Теперь кровь на всех нас.

Он бросил поводья своего мула и вошел внутрь. В прихожей, которая вела на кухню, стояли два кувшина из пористого камня, очень старые на вид, и влага, испаряясь сквозь поры, охлаждала содержимое. В левом кувшине хранилась вода, в правом — вино. Рядом с каждым на гвозде висело по жестяному ковшу. Дуранте откинул крышку левого сосуда и, погрузив ковш внутрь, почувствовал, как ласковая прохлада охватила пальцы.

Они осмотрели все комнаты с хозяином маленькой гостиницы, и Сарат выбрал три.

— Эй, Тони! — позвал он, но из пересохшего горла вместо крика вырвался лишь стон. Он отпил воды и позвал снова, отчетливее:

В третьей комнате много плесени. Но мы вынесем оттуда кровать и сегодня же вечером покрасим стены. Там будет наш офис и лаборатория. Согласны?

— Тони!

Она кивнула, и он, повернувшись к хозяину, стал давать ему указания.

Издалека откликнулся звоном голос.



Осушая второй кувшин, Дуракте ощутил солонцовый запах пыли от своей одежды. Ему почудилось, будто от одежды, от тела исходит жар, подобно световым волнам, и поглощается прохладной тенью дома. Послышался стук деревянной ноги Тони, и Дуранте ухмыльнулся; потом Тони вошел, раскачиваясь от хромоты, что помогало ему уравнять неживой вес искусственной ноги. Смуглое лицо сверкало от пота, словно на нем застыл луч света.

В 1911 году в районе Бандаравелы были найдены доисторические останки, и вскоре началось исследование сотен больших и малых пещер. Там были обнаружены фрагменты зубов и черепных костей, таких же древних, как повсюду в Индии.

Здесь, в охраняемом государством археологическом заповеднике, рядом с одной из пещер, вновь были обнаружены скелеты.

Ах, Дик! — воскликнул он. — Добрый старый Дик!.. Давненько же тебя не было!.. Вот бы порадовалась Джулия! Вот бы порадовалась!

Первые несколько дней Сарат и Анил регистрировали и собирали в раскопе пресноводных и древесных брюхоногих, фрагменты костей птиц и млекопитающих, даже рыбьи кости, относящиеся к различным геологическим эпохам. Казалось, этот регион существовал всегда. Они нашли обуглившийся эпикарпий плода дикого хлебного дерева, которое растет здесь и сейчас, двадцать тысяч лет спустя.

Она здесь? — спросил Дуранте, резко вскидывая голову от черпака, из которого капала вода.

Нашли три почти сохранных скелета. Но несколько дней спустя, копая в дальнем конце пещеры, Анил нашла четвертый, кости которого еще скрепляли высохшие, частично обгоревшие связки. Нечто не имеющее отношения к истории.

Она в Ногалесе, — ответил Тони. — Здесь так жарко. Я и сказал: «Поезжай-ка в Ногалес, Джулия, там ветер не забывает подуть». Она поплакала, но я заставил ее уехать.

Поплакала? — переспросил Дуранте.

— Послушайте, — сказала Анил, глядя на скелет (они с Саратом находились в гостинице), — в извлеченных из земли костях можно обнаружить следы химических элементов — ртути, свинца, мышьяка и даже золота, — первоначально не входивших в их состав, но проникших туда из почвы, с которой те соприкасались. Микроэлементы также могут переходить из костей в почву. Они постоянно проникают в кости и выходят из них, независимо от того, лежит тело в гробу или нет. Так вот, в этом скелете повсюду присутствуют следы свинца, но в образцах почвы из пещеры, где мы его нашли, свинца нет. Понимаете? Должно быть, сначала труп похоронили в другом месте. Кто-то принял все меры предосторожности, чтобы его не обнаружили. Это не обычное убийство или захоронение. Сначала труп закопали, а потом перевезли на место древнего захоронения.

Джулия… Она славная девчонка, — сказал Тони.

— Предать тело земле, а потом перевезти — не преступление.

Точно. Еще бы не славная. — Дуранте поспешно поднес ковш к губам, но не сразу смог отпить, улыбка мешала. Потом сказал:

— Но может быть, и преступление, разве нет?

Не вольешь ли ты немного воды в этого мула, а, Тони?

— Нет, если мы сможем это объяснить.

Тони ушел, гулко стуча своей деревянной ногой по деревянному полу и мягко\'— по пыльному дворику. В углу патио Дуранте обнаружил гамак. Он устроился в нем, разглядывая, как краски заката обагрили пыльную дымку пустыни до самого зенита.

— Хорошо. Смотрите. Возьмите эту ручку и проведите ею по кости. Вы ясно ощутите кривизну. А кость должна быть прямой. И еще поперечные трещины, но пока мы оставим их в покое. Просто очередное доказательство.

Вода впитывалась во все мельчайшие клеточки его тела; но пришел голод и вслед — громыхание сковородок на кухне и приветливый голос Тони:

— Доказательство чего?

Что пожелаешь, Дик? У меня есть свинина. Нет, свинина не пойдет. Я сготовлю тебе добрых мексиканских бобов. Поострее. Ага, я же знаю старину Дика. У меня хватит доброго вина для тебя, Дик. И тортильяс. Даже Джулия не умеет делать тортильяс так, как я… А как насчет нежного молодого кролика?

— Кости искривляются, если их сжигают, когда они еще «свежие», то есть покрыты плотью. Если сжечь старый труп с иссохшей от времени плотью, состояние костей будет таким же, как у большинства скелетов, найденных в Бандаравеле. Но этот человек, которого пытались сжечь, умер только что. Или, хуже, его пытались сжечь живым.

Который весь нашпигован свинцом? — заворчал Дуранте.

Ей пришлось долго ждать, пока Сарат заговорит. В свежевыкрашенной комнате стояло четыре стола из кафетерия, на каждом лежало по скелету. Они прикрепили к телам ярлыки: ЖЕСТЯНЩИК, ПОРТНОЙ, СОЛДАТ, МОРЯК. Речь шла о Моряке. Они смотрели друг на друга через стол.

— Нет, нет! Я бью их из винтовки.

— Вы можете себе представить, сколько тел захоронено по всему острову? — наконец спросил он. Он ничего не отрицал.

— Ты бьешь кроликов из винтовки? — повторил Дуранте с внезапным интересом.

— Это жертва убийства, Сарат.

Это мое единственное ружье, — сказал Тони. — Едва завижу хоть одного — и он готов… На деревянной ноге далеко не ускачешь… Мне приходится бить сразу. Ясно? На рассвете они подходят к самому дому и хлопают ушами. Я бью их в голову.

— Убийства… Вы имеете в виду вообще убийство… или убийство политическое?

— Скелет был найден в священном историческом месте. Которое постоянно охраняется государством и полицией.

Вот как, в голову? — Дуранте обмяк нахмурившись. И утер лицо сверху вниз.

— Верно.

— И это свежий скелет, — твердо произнесла она. — Его похоронили от четырех до шести лет назад. Что он здесь делает?

Потом Тони вынес еду во дворик и стал расставлять на деревянном столике; лампа, висевшая на стене, охватывала стол смутным полукругом света. Усевшись, они принялись за еду. Тони причесался, прежде чем выйти к столу. Волосы были смочены водой и зализаны назад на круглом черепе. Путник в пустыне с радостью отдал бы пять долларов за ту воду, что пошла на прическу Тони.

— На острове тысячи тел, похороненных в двадцатом веке, Анил. Вы можете себе представить, сколько убийств…

— Но мы можем это доказать, разве вам не ясно? Мы можем проследить, как оно здесь оказалось. Мы нашли его там, куда имеют доступ только государственные служащие.

Все было славно. Тони умел готовить. И умел держать бокал наполненным.

Пока она говорила, он постукивал ручкой по деревянному подлокотнику кресла.

Это старое вино. Вино моего отца. Одиннадцать лет выдержки, — говорил Тони. — Посмотри его на свет. Видишь этот коричневатый оттенок? Это признак мягкости, которым время метит доброе вино, так часто говаривал он.

— Мы можем сделать пыльцевой анализ и определить тип пыльцы, которая проникла в кости там, где они не затронуты огнем. Обуглились только руки и некоторые ребра. У вас есть экземпляр «Пыльцевых зерен» Вудхауза?

Как умер твой отец? — спросил Дуранте.

— Есть, у меня в кабинете, — тихо произнес он. — Нужно взять образцы почвы.

— Вы можете найти геолога-криминалиста?

Тони поднял руку, словно вслушиваясь или подчеркивая важную мысль:

— Нет, — ответил он. — Больше никого не будем привлекать.

После того как она отошла от скелета на четвертом столе, они перешептывались в темноте почти полчаса, и, тронув Сарата за плечо, она сказала: «Мне нужно вам что-то показать». — «Что?» — «Одну вещь. Послушайте…»

Его убила пустыня. Я нашел его мула. Он тоже был мертвый. Дыра во фляге… Отец находился всего в пяти милях отсюда, когда стервятники указали мне, где искать его.

Накрыв Моряка пленкой, они закрепили ее скотчем.

— Запрем комнату, — сказал он. — Я обещал отвезти вас в тот храм. Лучше всего смотреть на него через час. Мы успеем услышать вечернего барабанщика.

Пять миль? Всего час… Боже! — промолвил Дуранте. Глаза его расширились. — Значит, вот так упал на месте и умер?

Анил не понравился резкий переход к эстетике:

— Нет, — отвечал Тони. — Когда умирают от жажды, умирают всегда одинаково… Сначала рвут на себе рубаху, потом белье. Это чтобы было прохладней. А тем временем солнце, подобравшись, поджаривает кожу… А потом начинают думать о разном… что кругом вода и нужно только пару раз копнуть. И начинают копать. Пыль забивается в нос. Потом начинают кричать. Ломают ногти, разгребая песок, до костей стирая кончики пальцев… — Он залпом осушил стакан.

— Вы полагаете, здесь он будет в безопасности?

— Что вы собираетесь делать? Таскать его всюду с собой? Ни о чем не беспокойтесь. Он прекрасно здесь полежит.

Откуда ты знаешь, что кричат? Ты же не видел умирающих от жажды.

— Этот…

У них такой вид, когда их находишь. Выпей еще вина. Пустыне не добраться сюда. Отец научил меня держать пустыню в руках. Ведь мы хорошо живем здесь, а?

— Оставьте его.

Да-а, — протянул Дуранте, расстегивая ворот рубахи. — Куда уж лучше.

Она решила сказать об этом прямо сейчас. Немедленно.

После этого он крепко проспал в гамаке до того мгновения, когда его разбудил звук выстрела, и он увидел в небе краски рассвета. Небо было так похоже на огромную круглую чашу, что на какой-то миг почудилось, будто он находится там, наверху, и всматривается вниз, на дно.

— Видите ли, я, в сущности, не знаю, на чьей вы стороне. Можно ли вам доверять.

Поднявшись, он увидел, как Тони приближается с кроликом в одной руке и с ружьем в другой.

Он начал говорить, запнулся, потом медленно сказал:

— Видал? Завтрак сам пришел, — рассмеялся Тони.

— Что я, по-вашему, могу сделать?

Дуранте внимательно рассматривал кролика. Тот был нежный и жирный, застрелен в голову точно между глаз. Дуранте почувствовал такой холод в спине, что, умываясь к завтраку дольше обычного, подумал, что кровь у него застыла на весь день вперед.

— Вы можете сделать так, чтобы он исчез.

К тому же предстоял отличный завтрак: оладьи, тушеный кролик с зеленым перцем и кварта крепкого кофе. Еще до того, как они поели, солнце пробилось через восточное окно и стало прижаривать.

Очнувшись от своей неподвижности, он встал, направился к стене и включил три лампочки.

— Зачем мне это делать, Анил?

Дай-ка взглянуть на твое ружье, Тони, — попросил Дуранте.

— У вас есть родственник в правительстве, разве нет?

Взгляни на мое ружье, только смотри не спугни охотничье счастье, что скрывается в нем, — улыбнулся Тони. И принес пятнадцатизарядный винчестер.

— Да, у меня есть такой родственник, я вижусь с ним очень редко. Возможно, он сможет нам помочь.

Полон до краев?

— Возможно. Почему вы включили свет?

Я всегда заряжаю его полностью, как только возвращаюсь домой.

— Мне надо найти свою ручку. Вы что… подумали, что я кому-то подаю сигнал?

Выйдем наружу, Тони, — велел Дуранте.

— Я не знаю ваших убеждений. Я знаю… я знаю, что у вас более сложный взгляд на истину, что говорить здесь правду небезопасно.

— Здесь все боятся, Анил. Это национальный недуг.

Они вышли из дому. Солнце превратило мигом пот Дуранте в кипящий пар, а затем стало палить кожу с такой силой, точно одежда была прозрачной.

— Сейчас в земле повсюду лежат тела, это ваши слова… безымянные тела убитых. Я хочу сказать, люди даже не знают, сколько эти тела пролежали в земле — две недели или две сотни лет, все они прошли через огонь. Одни люди предают свои призраки забвению, другие нет. Сарат, мы можем что-то сделать…

— Вы в шести часах езды от Коломбо, а говорите шепотом… подумайте об этом.

Тони, мне приходится поступать с тобой дьявольски подло, — проговорил Дуранте. — Стой так, чтобы я тебя видел. Не подходи ближе… Теперь слушай. Сегодня позднее здесь появится шериф; он меня ищет. Он вместе со своими людьми наберет воды из твоих баков. Потом пойдет по моему следу через пустыню. Понял?

— Сейчас я не хочу ехать в этот храм.

Пойдет, если обнаружит здесь воду. Но он не найдет здесь воды.

— Хорошо. И не нужно. Поеду я. Увидимся утром.

Что ты натворил, бедный Дик? Послушай-ка… Я бы мог спрятать тебя в старом винном погребе, где никто…

— Хорошо.

— Шерифу не найти здесь воды. Мы сделаем так… Он вскинул ружье к плечу, прицелился, выстрелил. Пуля ударила в основание ближайшего бака, войдя через дно. Темный мокрый полукруг стал расти у края железной стенки.

— Я выключу свет, — сказал он. «мы часто бываем преступниками в глазах земли не только потому, что совершили преступления, но потому, что знали, что они совершились». Эти слова были сказаны о человеке, навеки заточенном в тюрьму. «Человек в железной маске». Анил хотелось, чтобы старые друзья — отрывки из книг, голоса, которым она могла верить, утешили ее. «Здесь будет мертвецкая», — сказал Анжольрас. Кто такой Анжольрас? Кто-то из «Отверженных». Эта книга была так любима ею, так полна человеческими характерами, что ее хотелось взять с собой после смерти. Сейчас Анил работала вместе с человеком, который тщательно оберегал свою личную жизнь, никогда не раскрывался перед другими. Параноик — это человек, имеющий в своем распоряжении все факты, говорится в шутке. Возможно, здесь это единственная истина. В этой гостинице, близ Бандаравелы, с четырьмя скелетами. Вы в шести часах езды от Коломбо, а говорите шепотом… подумайте об этом.

Тони упал на колени.

Живя и учась за границей, в Европе и Северной Америке, Анил чувствовала свою полноценность. (Даже теперь у нее в голове хранились телефонные коды Денвера и Портленда.) Она привыкла к тому, что к источнику тайны почти всегда ведут ясно обозначенные пути. Что информацию всегда можно уточнить и действовать на ее основе. Но здесь, на этом острове, она поняла, что движется среди непонятных законов и царящего повсюду страха, пользуясь всего одним орудием — языком. С его помощью почти не за что было ухватиться. Истина балансировала где-то между молвой и местью. Слухи просачивались в каждую машину и каждую парикмахерскую. В этом мире ежедневный путь Сарата как профессионального археолога подразумевал министерские заказы и покровительство, многочасовое вежливое ожидание в приемных. Информация предавалась гласности с отступлениями и подтекстом — словно истина сама по себе, поданная без глупых выкрутасов, не представляла никакого интереса.

Нет! Нет, Дик. Добрый Дик! — восклицал он. — Смотри — виноградник! Он погибнет. Он станет старым мертвым деревом. Дик…

Она откинула пластиковую пленку, в которую был завернут Моряк. В процессе своей работы Анил превращала безымянные тела в представителей определенной расы, возраста и места, хотя ближе всего ее сердцу оставались найденные не так давно в Лаэтоли следы свиньи, гиены, носорога и птицы, странной группы, опознанной учеными в двадцатом веке. Почти четыре миллиона лет назад четыре не связанных друг с другом существа торопливо прошли по влажному слою вулканического пепла. Спасаясь от чего? Исторически более важными были другие обнаруженные по соседству следы — следы гоминида ростом около полутора метров (об этом свидетельствуют отпечатки пятки с сильной дугой). Но ей нравилось думать именно об этой четверке животных, покидавших Лаэтоли четыре миллиона лет назад.

Заткнись, — сказал Дуранте. — Теперь, когда я начал, мне вроде даже понравилось.

Лучше всего описаны моменты истории, смыкавшиеся с экстремальными явлениями природы или цивилизации. Она это знала. Помпеи. Лаэтоли. Хиросима. Везувий, в дыме которого задохнулся бедняга Плиний, наблюдавший «беспокойное и буйное поведение» вулкана. В результате тектонических сдвигов и жестокого насилия случайно появлялись капсулы времени незначимых для истории жизней. Скелет собаки в Помпеях. Тень садовника в Хиросиме. Когда ты находишься в гуще событий, поняла она, человеческое насилие никак нельзя объяснить, пока не истечет необходимый период времени.

Тони рухнул ничком, обхватив уши руками. Дуранте просверлил пулями каждый из баков, один за другим. Потом оперся на ружье.

Теперь оно будет описано, помещено в женевский архив, но его смысл останется неясным. Анил привыкла верить, что смысл открывает человеку путь к избавлению от горя и страха. Но она видела, что люди, сокрушенные насилием, несущие на себе его след, утрачивают силу языка и способность к рассуждению. Это способ притупить свои чувства, последнее средство самозащиты. Они цепляются за узорчатый саронг, в котором спал в последний раз их исчезнувший родственник, — саронг, который в обычное время был бы превращен в половую тряпку, а ныне хранится как реликвия.

— Возьми мою флягу и наполни водой из кувшина, — приказал он. — Поспеши, Тони!

В задавленном страхом обществе скорбь притуплялась атмосферой неопределенности. Если отец протестовал против смерти сына, боялись, что убьют кого-нибудь другого из семьи. Если исчезали твои знакомые, то оставался шанс, что, если ты не станешь поднимать шум, они останутся в живых. Страна была поражена психозом. Смерть, утрата близких не получили «завершения», и их нельзя было оставить позади. Ночные облавы, похищения и убийства при свете дня продолжались годами. Приходилось надеяться лишь на то, что воюющие стороны уничтожат друг друга. От закона осталась только вера, что в конце концов людей, стоящих у власти, настигнет возмездие.

Тони поднялся. Взяв флягу, он оглянулся, но не на баки, из которых вода хлестала с такой силой, что стал слышен звук впитывающей земли; он оглянулся на ряды виноградных лоз. Потом пошел в дом.

Чей это скелет? В этой комнате, один из четырех, спрятанный среди неизвестных покойников. «Какое любопытное занятие — добыть мертвое тело! Снять с веревки неизвестного висельника и взвалить добычу на спину. Что-то мертвое… Что-то похороненное… Что — то разлагающееся». Кто он? Этот представитель всех утраченных голосов. Дать ему имя — значит назвать остальных.

Дуранте оседлал мула, переложил ружье в левую руку и вынул из кобуры тяжелый кольт. Тони приплелся назад с опущенной головой. Дуранте следил за ним, не отводя револьвера, но тот передал флягу, не поднимая глаз.

Закрыв дверь на засов, Анил отправилась на поиски хозяина гостиницы. Она заказала легкий обед и шанди и вышла на переднюю веранду. Других постояльцев здесь не было, и хозяин последовал за ней.

— Беда твоя, Тони, — проговорил Дуранте, — в том, что ты желтокожий. Я бы голыми руками раскидал стаю диких кошек, попытайся они проделать со мной то, что

— Мистер Сарат… он часто здесь бывает? — спросила она.

я сделал с тобой. А ты сидишь и не пикнешь.

— Время от времени, мадам, когда приезжает в Бандаравелу. Вы живете в Коломбо?

Тони будто не слышал. Он протянул руки к лозам:

Большей частью в Северной Америке. Но когда — то я жила здесь.