Ну нет! Тут Гонората вышла у Патриции из доверия. Явно сговорились и теперь будут этот идиотизм повторять до посинения. Опять же она вспомнила, почему те показания показались ей настолько дурацкими, что она просмотрела их совсем бегло, не вникая в смысл. Теперь пожалела, а судья Гонорату всё подгоняет.
— Кто наливал водку? — уселся он на своего любимого конька.
— Руцкая.
— А кто принёс бутылку на балкон?
— Руцкая. Я рюмки принесла.
— Почему невеста брата не пришла в комнату?
Выдержке и хладнокровию Гонораты можно было только позавидовать. Она взяла препятствие с маху.
— Ужинала на кухне вместе с родителями.
— Брат отнёс ей рюмку водки?
— Нет.
У Патриции возникло острое желание пообщаться с Кайтусем, хотя ответов от него сейчас получить не было ни малейшей возможности. Что за идея фикс такая с этой невестой в кухне и водкой для неё навынос? Дали девахе после работы жаркое или кусок какого мяса, так почему она не могла под это рюмку опрокинуть? И при чём здесь изнасилование? Что это доказывает?
Судья чихать хотел на логику и уже перебрался на балкон, бросив в небрежении остальные помещения квартиры Климчаков. Гонорате размещение было без разницы.
— Так что там дальше?
— Я вернулась в комнату, чтобы сменить пластинку, и слышала, как Руцкая спрашивала Павловскую: «Она девственница, скажи, его девушка — девственница?» Павловская ответила: «Откуда мне знать?» Она тоже вышла, потом вернулась, мне стало нехорошо…
— С такой малости?
— Думаю, да. Мне от водки всегда плохо.
— Брат там был?
— Выходил на балкон раза два.
— И что?
— Руцкая встала и чуть не упала. Споткнулась и разбила рюмки… Обнимала брата за шею и говорила, что он может с ней красть коней и что она хочет провести с ним вечер.
— Дальше что?
— Потом она упала в шезлонг, и ей стало совсем нехорошо, поэтому я принесла тазик. Она приходила в себя в шезлонге. Брат вышел.
— Дальше?
Судейские понукания Гонорату немного смутили, и было видно, как она пытается собраться с мыслями и придерживаться хронологии событий.
— Потом ей стало очень хорошо, и она сказала, что это ей от печенья плохо сделалось.
— Ясное дело, — проворчала Патриция в брошку. — А некоторым от бисквитов делается плохо.
Кайтусь скрыл смешок под кашлем.
Судью хронология не заботила, он полагался на свидетелей:
— Дальше, дальше что?
— Мы перебрались на кухню.
— А почему вы не отвели её домой?
— Она не пожелала. Хотела дождаться Лёлика, даже спрашивала Павловскую, свободна ли у той хата.
Птеродактиль соизволил продемонстрировать возмущение:
— И что вы думаете о поведении брата? У него есть невеста, есть Зажицкая, почему вы потворствовали его связи ещё и с Руцкой?
Гонората не стала пожимать плечами, но всем своим обликом дала понять, где она видала поведение брата вкупе с добродетелью всех его зазноб.
— Я не могла отказать Руцкой в просьбе и хотела от неё поскорее избавиться, — призналась она, что прозвучало на редкость искренне. Девчонка упилась, а она ведь даже не подруга. Домой идти не хочет, чёрт знает, как с ней быть…
— Когда вернулся брат?
— Около двадцати четырёх.
— И что говорил?
— Сказал, что Руцкая не была девственницей, шлёпнулась на огороде, разбила нос…
Нет, это просто форменное безобразие! Пребывавшая в крайнем возмущении Патриция осознала, что стала свидетелем грандиозной подставы. Все эти показания согласованы. Судья получил сверху руководящие указания, Гонорату проинструктировали, на чём сосредоточиться, и ничто её с толку не собьёт. Даже молниеносный скачок из кухни Климчаков к возвращению с подвальных амуров. Пародия, а не процесс! Может, они ещё и генеральную репетицию провели, вот только старикан-судья роль плоховато выучил… Не иначе как это работа Кайтуся, вот подлец, машину ему подавай, обрадовался, что имеет дело с идиоткой, которая верит в закон и справедливость…
Судья опять соизволил поделиться своим возмущением, приправив его ещё и осуждением:
— Он так о каждом половом акте вам рассказывал? И о других женщинах тоже?
Гонората первый раз немного смутилась.
— Я его раньше не спрашивала. Только о Руцкой, мне интересно было…
Ещё бы! Стася Руцкая так о своей невинности трубила, что всех девчонок достала. Опять же ни одна из любовниц брата в этом отношении никаких сомнений не вызывала и похвастаться ничем не могла. А вот Стася могла и ещё как хвасталась, ходила, задрав нос, глядишь, и правда, эти молодые ведьмы сговорились и напустили на неё братишку, который всегда был не прочь…
Судья передал Гонорату в распоряжение сторон, но так всем морочил голову, бурчал, рылся в бумажках, встревал и мешал, что у Патриции нашлось время подумать. Не очень основательно, но хоть чуточку. Важно, конечно, какая эта Стася и насколько она всех достала, может, у них и были основания потерять терпение?
Прокурор дорвался-таки, наконец, до дела, но по большому счёту мог и не пыжиться, ни одного толкового вопроса так и не задал. Какая разница, бывала ли Гонората дома у Зажицкой или нет? Что, они там предполагаемый заговор, что ли, устраивали? И с какой такой радости Кайтусь себя полным дебилом выставлял?
Защитник оказался получше, но тоже не орёл.
— А вы вообще-то поверили в это изнасилование? — мягко спросил он.
Гонората проявила твёрдость.
— Не поверила. Поведение Руцкой свидетельствовало о том, что она сама этого хотела.
— А когда на даче Руцкая вышла из такси, она удивилась или, возможно, испугалась?
— Она была очень довольна.
— А с кем она шла?
— С Лёликом. Я шла впереди вместе с Павловской.
— А в такси где сидела?
— Позади, между братом и Павловской.
— А кто расплачивался и дорогу водителю показывал?
— Я, — призналась Гонората без малейшего колебания и совершенно равнодушно.
— Руцкая вышла из такси по собственной воле? Без возражений?
— Нормально вышла.
— А может, её силой тащили?
— Нет, шофёр бы заметил.
Тут Патриция поняла на первый взгляд малозначительное замечание Лёлика, что он таксиста не искал и речи быть не может о склонении того к даче ложных показаний. А также издевательский смех господина прокурора. Вот чёрт, ей лучше надо было подготовиться!
— Кто отпирал калитку? — гнул своё адвокат.
— Я. Ключ был у меня. Я его у отца в кармане взяла.
— А кто запирал?
— Никто. Я не запирала, а брат не мог, ведь у него ключа не было. Я его с собой забрала.
— А Руцкая не кричала вам вслед, что хочет вернуться?
— Нет, она нас поблагодарила…
Адвокат закончил свои изыскания, но не успел столь же вежливо поблагодарить, поскольку Высокий Суд громогласно проревел перерыв на обед.
* * *
По непонятной причине благодушное настроение Кайтуся почти полностью улетучилось и сменилось сердитой озабоченностью.
— Дешёвый безобразный спектакль, — неохотно ответил он на вопрос Патриции, предварительно заказав в самом шикарном городском ресторане обед, который трудно испоганить. Простой, прямо-таки национальный по форме и содержанию: селёдочку в масле и свиную отбивную с капустой. — Зря их всех так натаскали, не будь судья таким тупицей, ты бы выиграла пари.
— По-моему, у меня есть шанс и с тупицей. Да, грамм пятьдесят выпью… Ну ладно, сто. Только, чтобы водка была холодная. Это ты про какой спектакль говоришь? Пока я только твой видела, скорее, неудачный и вполне себе безобразный.
Кайтусь так удивился, что даже забыл про свою заботу.
— Мой? Я же ничего не говорил!
Принимая во внимание, что алкоголь и закуска обычно появлялись на столе очень быстро, а Кайтусь был в этом ресторане не впервые, Патриция могла себе позволить понюхать селёдочку и пощупать рюмку, прежде чем приступить к беседе.
— Свежая, годится… Здрасьте вам, а нравоучительное выступление?
— Какое нравоучительное выступление?
— Жаль, что в суде нет кинооператора. Ты бы мог полюбоваться на то благородное возмущение, на то отвращение, что появилось на лице почтеннейшего господина прокурора, когда он услышал о сожительстве Климчака с двумя дамами одновременно! А сам почтеннейший господин прокурор, что? Никогда в жизни? И как только такого гром не разразит! Не боишься?
Кайтусь моментально парировал:
— Если бы громы были столь бдительны, обнаружилась бы резкая нехватка работников правосудия. И вообще, это вовсе не спектакль, а необходимость публичного осуждения аморального образа жизни.
— Господи! — простонала Патриция и поспешно схватила рюмку. — По мне так это самый что ни на есть отвратительный спектакль, но ты, похоже, имел в виду нечто иное?
Кайтусь, несмотря на полученное маленькое удовольствие, от своих проблем не избавился и счёл необходимым показать свою озабоченность.
— Достали уже этими письменными доносами. Судья совсем в макулатуре утонул, завалили его письмами заинтересованные лица, чтоб им пусто было. Тут и одной Зажицкой хватило бы, так ещё и Гонората подключилась, поносит Зажицкую на чём свет, и Кличмак туда же, на её счёт прохаживается, а ещё письмо о трёх таксистах, якобы найденных и подговорённых, понятное дело, за деньги дать ложные показания, плюс донос на брата…
— Какого брата?
— Брата Климчака. Якобы гонялся за теми таксистами с преступными намерениями.
— А что, в самом деле гонялся?
— Может, и все гонялись, но нашли только одного, который ничего не помнит и в свидетели идти не желает. Это, конечно, не доказательство, но всё равно говорит не в пользу обвиняемого.
— Погоди, а откуда они вообще эта такси брали прямо по первому требованию? Павловская выходит и, пожалуйста, тут как тут. Лёлик за городом ловит тачку, почитай, в полночь. Тебе это странным не кажется? Плоцк просто забит такси! Или им так везёт?
Кайтусю это тоже показалось странным, он в своё время покопался в загадке и теперь мог Патриции дать необходимые пояснения, ничего не выдумывая. Он и сам удивился, какое почувствовал облегчение.
— Я тут порасспрашивал чуток…
— И что?
— В городе, и правда, обычное везение бывает. А что касаемо дачи, так там за городом как раз рядышком таксопарк, мастерские, гаражи и всякое такое. Они туда на ночь возвращаются или на пересменку. В полночь там поймать такси — раз плюнуть. Прошли пару шагов по улице, и готово.
— Вижу, что на защиту Стаси целое войско поднялось… — съязвила, не сдержавшись, Патриция. — Рыцарь на рыцаре едет и рыцарем погоняет. Какие, однако, у этой оскорблённой невинности запросы!
— Плевал я на её невинность, здесь не в этом дело, — неожиданно откровенно заявил огорчённый Кайтусь. — Климчак должен сидеть, а иначе вся милиция Плоцка вместе с прокуратурой сама в лужу сядет. А уж где я, как надзирающий за прокуратурой, после такого провала приземлюсь, лучше и не думать.
Патриция предпочла воздержаться от высказывания своего мнения, что она думает о всевозможных органах власти вообще и о Кайтусе в частности, поскольку официантка принесла новые блюда. Пока она пережидала, ей стало даже немного жаль молодого прокурора, но затем вспомнилось, с какой лёгкостью даётся этому подлецу любая ложь в отличие от правды, которую из него клещами не вытянешь. А виденная ею под лестницей репетиция очередного спектакля с участием разнесчастной Стаси? И жалость была задушена в зародыше. А убеждение в невиновности обвиняемого только укрепилось.
— В случае чего подаст апелляцию, — заявила она. — Основания уже сейчас видны невооружённым взглядом, судья постарался.
— То-то и оно, — признал вконец расстроенный Кайтусь. — Что с этого старого хрыча возьмёшь, не будь он таким идиотом…
— Не приговорил бы Климчака.
— На основании тех показаний, что мы слышали, никто бы не приговорил. Подождём показаний жертвы…
— Погоди, погоди… — До Патриции только сейчас дошло, что тут всё как-то шиворот-навыворот, и она резко оборвала Кайтуся: — Что здесь происходит? Ведь обычно сначала заслушивают свидетелей обвинения, прокурор обвиняет, его свидетели подтверждают, а только потом за дело берётся защита. Почему же сейчас наоборот? Всё время выступают свидетели защиты: Климчак, Гонората…
— Гонората — тоже обвиняемая, — напомнил Кайтусь.
— Что-то незаметно. Да и ты этого не поддержишь, правда? А где обвинение?
Приступ искренности у Кайтуся уже прошёл, и он вернулся в своё нормальное состояние. Теперь у него было такое ангельское выражение лица, будто на его тарелке возлежала райская амброзия, а не зауряднейшая отбивная, уже наполовину съеденная.
— Свидетели защиты… ну, сначала жертва… а те могут и подождать. Мелкое упущение… А у судьи, исходя из его почтенного возраста, могут быть проблемы с памятью…
Патриция от возмущения не знала, что и подумать.
* * *
Процесс возобновился.
Без коварного Кайтуся тут явно не обошлось, так как судья упорно жертвы не вызывал, а воспылал желанием заслушать некоего Точека или Точака, из бухтения для протокола следовало, что старому маразматику оба варианта фамилии одинаково милы. В зал ввели молодого человека, даже симпатичного, и просто удивительно, что в сопровождении милиционера. Последний особой бдительности не проявлял, из чего следовало, что свидетель не представляет опасности для окружающих и не склонен к побегу.
Судья вступительными церемониями не заморачивался:
— Что свидетелю известно по делу? — недоброжелательно буркнул он.
Свидетель, вне всякого сомнения, получил чёткие инструкции и сразу начал, как учили:
— Мне известно следующее: я в тот день вернулся домой, у меня собака такая большая, пошёл с ней гулять и видел, как у дома сорок три остановилась тачка, из которой вылезла Руцкая, там аккурат внутри свет зажёгся, в тачке, и она с Климчаком прощалась, я его узнал. Он высунулся, она его поцеловала, сказала: «Пока, Лёлик» и пошла в подъезд.
Судья терпеливо слушал и не прерывал.
— Вы с Руцкой знакомы?
— С детства, росли вместе.
— Который был час?
— Около двадцати четырёх.
Это судье не понравилось.
— Поздновато вы собаку выгуливаете! — сделал он выговор.
— Припозднился я в тот день, — принялся оправдываться свидетель, приняв покаянный вид. — А псина не гулянная…
— Откуда вы знаете Климчака?
— Сидели вместе в одной камере.
Прокурор включился в допрос, воспользовавшись очередным приступом судейского бормотания.
— Вы обсуждали это дело сразу, как Климчака посадили?
— Нет.
— А когда?
— В конце января, где-то так.
— Значит, в январе Климчак узнал от вас, что вы его видели. У меня вопрос к обвиняемому.
Климчак встал. Судья не вмешивался.
— Обвиняемый, вы требовали вызвать свидетеля Орлика?
— Именно. Я обращался с письменным ходатайством, поскольку он знает водителя такси…
Судья не замедлил встрять с путаным заявлением, что ходатайство отклонено по каким-то непонятным причинам. Патриции не составило труда догадаться, что обвинение беспардонным образом участвует в тех самым им критикуемых махинациях, которые оно называло спектаклем, поскольку принялось вникать в какие-то другие ходатайства Климчака, чем спровоцировало его жалобу в адрес прокуратуры. По мнению подсудимого, к нему отнеслись явно предвзято, игнорировали его свидетелей, в том числе того самого Орлика, который знал таксиста. Похоже, он сказал правду, поскольку Кайтусь быстро сменил тему и предпочёл вернуться к Точаку.
— Вы стояли далеко от такси?
— Метрах в трёх.
— Какая это была машина?
— Светлая «Варшава».
— Старая «Варшава» или новая?
— Не помню.
Невинный тон вопросов тут же сменился кровожадной иронией:
— Лицо Климчака вы разглядели, а как выглядит машина, не заметили, очень странно…
Патриции удалось сдержаться и слишком громко своих эмоций не выражать. Ограничилась тихим шипением в брошку. Ну, ясно, что Кайтусь строил из себя такого грандиозного кретина, чтобы не отставать от судьи, но, похоже, перестарался. Будь у адвоката хоть капля энергии, он камня на камне не оставил бы от подобного идиотизма. Какой же молодой парень, хоть с собакой, хоть без, пялился бы на самое заурядное в стране авто, если у него под носом целуется знакомая пара? Скорее всего, он вообще не заметил, на чём они приехали. Климчак в СИЗО рассказал ему о светлой «Варшаве», а новая она была или старая и сам, небось, не обратил внимания. Только полный дебил мог радоваться, что подловил, видите ли, свидетеля! Достижение, нечего сказать!
Журналистка не отказала себе в удовольствии и шепнула в брошку:
— Климчака он знает лично, а такси видел в первый раз…
Нет, придётся с этим Кайтусем раззнакомиться, просто стыдно иметь рядом нечто подобное. Пригвоздил свидетеля и ждёт лаврового венка, не иначе. Из сушёного лаврового листа — в самый раз будет… Недоумком он, конечно, только прикидывается, но кто или что его заставляет?
Защитник не реагировал, что, принимая во внимание всю эту пародию, было даже не удивительно. Замороченная свалившимися на неё проблемами и проблемками Патриция на некоторое время отвлеклась, а когда спохватилась, на месте свидетеля уже стоял Шимон Климчак, брат Лёлика, тот самый, что, по слухам, гонялся за таксистами и одного таки догнал.
— Так он их возил или не возил? — яростно прорычал судья.
— Сказал, что если бы их увидел, то, может быть, и вспомнил бы, а просто так, это извините. Много всяких разных возит.
К допросу неожиданно подключился защитник. Патриция даже не заметила, когда он попросил слова и когда судья ему это слово дал. Зато заметила, что на адвоката Кайтусь соблаговолил обратить внимание, судья у него такой чести не удостаивался.
— А вы случайно не спрашивали этого водителя о такой вещи… — начал защитник деликатно. — Может, ему приходилось везти молодых людей? В конце поездки девушка не захотела выходить, и парень её силой вытаскивал? Такое обычно запоминается. Спрашивали?
— Даже спрашивать не пришлось, — без малейшего колебания ответил свидетель. — Сам рассказал, точно так, как вы, пан болтун… то есть доктор… в смысле…
Он жутко смутился. Адвокат же ничуть не удивился и даже не обиделся.
— Ничего страшного, бывает. Мне эта блатная феня знакома. Доктор, он же врач, а также болтун, в суде так говорить не принято, можете называть меня просто «господин адвокат». Продолжайте, пожалуйста.
— Я не… того… — принялся оправдываться окончательно растерявшийся свидетель, — в смысле… не приходилось… не судим я…
— Всё ещё впереди, — ласково вставил прокурор.
— А то! — подтвердил оживившийся судья.
Вышло это у них на редкость дружно, но защиту им сбить с панталыку не удалось, довоенный адвокат, похоже, и не такое видал в своей практике. Он всё так же вежливо разблокировал свидетеля:
— Значит, он того… говорил, когда мы с ним балакали, что всякие происшествия и чудные случаи бывают, они-то и запоминаются, а обычное — нет. Года два тому, рассказывал: один тип деваху силком тащил, но это не здесь, не в городе, было, а чуток подальше, где поворот на Варшаву, с той стороны. А ещё помнит, как тётка одного типа вытягивала, сильно поддатого, мужа своего. Так водила даже помог, она попросила, а он, муж то есть, всё хотел Колобжег брать. С какой радости именно Колобжег, он не знает, но из-за Колобжега как раз и запомнил. А больше ничего такого не помнит.
Даже судья заинтересовался штурмом Колобжега по пьяни и слушал внимательно. Брат Климчака так разошёлся, что обязательно выложил бы всё, что знал. Да и на пройдоху он не походил. Фальшивыми показаниями тут и не пахло.
Свидетеля отпустили с миром, а у судейского стола состоялась непродолжительная ворчливая конференция с участием обоих народных заседателей, обвинителя и защитника. Все посматривали на часы, и Патриция догадалась. Что они сейчас сделают, не известно, но Стасю явно собираются отложить на завтра, поскольку предвидятся обширные показания, а теперь уже начало седьмого, ночь на носу.
Договорились. Патриция предполагала Зажицкую, в конце концов, это свидетель обвинения, более того, на её показаниях всё дело, можно сказать, строится. С юридической точки зрения следовало её заслушать. А вот и нет, не Зажицкая, а Павловская.
Патриция разглядывала её с большим интересом. Девушка высокая, крепко сколоченная, постарше Гонораты, чуть расплывшаяся, но в себе уверенная, спокойная и даже нагловатая. Никакой приблатнённости, всё в норме, серый костюм, белая блузка, туфельки на каблуках, грубоваты, но видно, на комиссионку денег не хватило, пришлось довольствоваться отечественными.
— Как давно вы знакомы с Гоноратой? — на удивление вежливо поинтересовался судья.
Павловская отвечала тоже вежливо. Деловито. Без эмоций.
— Мы вместе учились в школе.
— Как часто вы бывали у неё дома?
— Очень редко. Я работаю, мне некогда.
— А когда вы не работали?
— Тогда бывала чаще.
Патриции стало любопытно, как долго свидетельница выдержит эту тягомотину, прежде чем сорвётся и ляпнет что-нибудь неожиданное. Похоже, судья считал свои дурацкие вопросы о визитах Павловской к Гонорате ловким способом вывести свидетельницу на чистую воду и собирался вырвать у неё, таким образом, страшную тайну об их гнусных замыслах. На кой ляд ему такая информация? Павловская могла хоть ночевать у Гонораты, что с того? Какое это имеет отношение к Стасе?
Судья перестал валять дурака.
— При каких обстоятельствах вы встретились с Руцкой?
— Мы встретили её на Коллегиальной.
— И что она сказала?
— «Здравствуйте, я ваша тётя», — фыркнула Патриция себе под нос, но брошка сработала, и Кайтусь взглянул на журналистку с осуждением.
— Ничего особенного. Просто сказала, что хочет встретиться с Климчаком. Гонората спросила, что она такая смурная. А та спрашивала, правда ли, что Климчак женится.
— Домой вы вернулись в котором часу?
— Около восьми.
— Зачем вы говорили Руцкой, что пойдёте домой?
Павловская отлично понимала, с какой целью судья об этом спрашивает, и легко смирилась с его манерой ужимать время.
— Потому что она сказала, что хочет увидеться с Климчаком.
— Был какой разговор дома?
— Не помню.
— А водку пили?
— Это была моя водка, — заявила свидетельница с полнейшим равнодушием.
— Много её было?
— Четвертинка в графинчике и пол-литра в бутылке.
Ну наконец-то графинчик! Значит, он старому пню не приснился…
— А откуда там взялась ваша водка?
— Это же моё торжество.
Из чего следовало догадаться, что пресловутую водку она купила лично и принесла ещё раньше. Судья и не пытался притворяться, что отлично об этом знал. Процесс, пся крев…
— Какое торжество?
Теперь Павловской следовало ответить: «Интимное», и Патриция с нетерпением ожидала, отреагирует Высокий Суд, в конце концов, на эту интимность или нет? Но Павловская обманула её ожидания:
— Я получила повышение и премию, — объяснила она самым заурядным образом.
Судье служебные успехи свидетельницы были до лампочки.
— Сколько вы выпили до прихода Климчака?
— По рюмке.
— Пришёл Климчак, и что?
— Руцкая предложила, чтобы он с ней выпил. Сначала он не хотел, а потом выпил. Он пошёл на кухню, а мы — на балкон.
— Кто был в кухне?
— Его невеста и родители.
— Почему невеста не входила в комнату?
— Они с Гоноратой не ладят.
— Кто перенёс водку на балкон?
— Руцкая.
— А вы что переносили?
— Рюмки.
Поскольку Патриции не было нужды записывать, могла подумать. Кайтусь прав, сплошной дурной спектакль да глупое враньё, преувеличивающее Стасино пьянство. Раньше тяги к алкоголю за ней никто не замечал, а теперь ни с того ни с сего в чужом доме принялась носиться с бутылкой водки! Только что к груди её не прижимала! А раз так себя ведёт, значит, и на прочие гадости способна. Впилась в эту водку, значит, и в парня тоже, и не Лёлик изнасиловал Стасю, а она его, вцепилась и склонила к разврату! Мура собачья…
Судье мыслительный процесс был явно чужд.
— А Климчак был на балконе?
— Выходил несколько раз.
— И выпивал?
— Руцкая сама ему наливала.
Патриции вдруг сделалось жутко любопытно, какая же эта Руцкая? А ведь чем чёрт не шутит, может, и подсудимый, и эти девицы говорят правду? Может, ей, и в самом деле, крышу снесло, и проснулись в ней ранее глубоко скрытые страсти, нашла своего принца и взялась его соблазнять, уж как умела. Девчонка неопытная, думала, что так будет лучше всего? А вместо восхищения вызвала отвращение…
Лёгкое отвращение демонстрировала и Павловская.
— Повисла у него на шее и заявила, что он может с ней красть коней…
Тронулись они все с этими лошадьми, что ли? Патриция неожиданно вспомнила, что неподалёку, в Лонцке, находится конезавод, опять же поговорка популярная, каждому могла прийти в голову, вопрос только, кому именно…
— Кони эти из Лонцка, там конезавод, — подсказала она Кайтусю через косыночку, и Кайтусь не выдержал.
— В Лонцке есть конезавод, — заявил он во всеуслышание, чем спровоцировал несколько секунд ошалелой тишины.
Старый хрен впал в ступор, тупо таращась на обвинение. Затем он чуток побухтел, пошуршал бумажками и, окончательно стряхнув с себя лошадиный гипноз, вернулся к своим обязанностям.
Павловская на вопросы суда отвечала со свойственной ей невозмутимостью.
— …сказала, что хочет провести с ним вечер.
Судья себе не изменил и наклонился к секретарше:
— «Сказала, что хочет провести с ним вечер и доказать ему, что она девица…»
Кайтусь не выдержал. Формальная сторона дела явно волновала его гораздо больше, нежели судью, он был готов проглотить много разной чуши, но всему есть границы. Пришлось вскочить с места.
— Этого свидетельница ещё не сказала!
— Да? — чистосердечно удивился судья.
Павловская проявила бдительность и поспешила с показаниями:
— Сказала, точно. Руцкая сказала, что она девица и может это ему доказать.
Старикан чуть было не выразил ей благодарность. Чем больше оставалось позади, тем больше он радовался. Без какой бы то ни было связки, без малейшего перехода он перенёсся на дачу.
— Они вошли, и что?
— Ничего. Мы с Гоноратой подобрали в траве яблоки…
— А не сорвали?
Первый раз Павловская немного смешалась, видно, яблочного вопроса предварительно не согласовали. Но долго не раздумывала, проявила осторожность:
— Я не помню. Там уже валялись упавшие, но Гонората вроде сорвала, одно такое, другое эдакое…
Судью витамины не увлекли, зато Патриции показалось, что Кайтусь при посредстве одного из заседателей довёл до сведения высокой инстанции, что в показаниях имеется пробел, который необходимо заполнить. До инстанции с трудом, но дошло, и она, воспылав праведным гневом, спросила:
— Это вы поймали такси у дома Климчаков?
— Да, я.
— И вас ничего не удивило? Вот Климчак, тут невеста, тут Зажицкая, а ещё и Руцкая в придачу, и вы спокойно пошли искать такси?
— Меня попросили.
Судья не на шутку рассердился:
— А если бы вас попросили дом поджечь?
— Это совсем другое дело, — спокойно возразила Павловская.
Поворчав на заседателей и в протокол, доисторическая рептилия немного успокоилась и продолжила допрос уже без малейшего интереса, скорее по обязанности. Под конец ей и это надоело, и она передала свидетельницу в распоряжение сторон.
— Вы бывали позже у Гонораты как у подруги, где можно держать водку? — изящно сформулировал Кайтусь.
На Павловскую подковырки прокурора не произвели ни малейшего впечатления.
— Бывала.
— А встречали вы там Зажицкую? Может, когда и с дочкой?
— Да.
— А о чём вы беседовали? Не о Климчаке?
— Нет.
— Обо всём беседовали, только не о Климчаке?
— Нет. Меня Климчак не интересует.
Ага, Кайтусь пытается упорядочить безобразия. Встречались, сговаривались, очень может быть, и ссорились…
— А Зажицкая уходила?
— Не знаю.
— Ну, ясное дело, уходила, она же там не живёт, — ответил он сам себе вместо свидетельницы и неожиданно обратился к Гонорате: — Вы помните, что позже Зажицкой ни разу у вас не было?
Гонората вскочила с места.
— Да, она часто заходила, но до ареста.
Ну чистой воды безобразия, ох уж эти актрисы погорелого театра…
Судье эта бодяга окончательно надоела:
— Продолжение завтра в девять.
* * *
Кайтусь исчез из поля зрения где-то в закомарках служебных помещений. Не иначе как отправился вправлять мозги судье, проявлявшему запредельную тупость. Требовалось Его Честь хорошенько встряхнуть. Благодаря этому у Патриции образовалось свободное время.
Долго она не раздумывала и решила отправиться пораньше к пани Ванде, чтобы вволю поболтать. Девушка готова была даже пожертвовать собой и помочь хозяйке с ужином, что, честно говоря, не являлось уж такой страшной жертвой, поскольку у пани Ванды имелась домработница. Жертва и правда не понадобилась, домработница справилась сама. Пани Ванда достала белое вино, и обе дамы уселись в салоне у большого окна с видом на калитку.
— С какой стати этого Климчака так травят? — поинтересовалась Патриция. — Растолкуйте мне это, ради всего святого. Формально всё понятно, там отвертелся, тут сбежал, опять же амнистия подвернулась, менты, понятно, огорчаются, но не менты же судебные махинации проворачивают. Кому он так насолил, что все молчат как проклятые?
Пани Ванда вздохнула с явным облегчением: