– Он не говорит по-русски, – негромко заметил Верещагин.

– Может быть, – загадочно отвечал Нестор Васильевич. – Впрочем, сейчас это неважно.

Засим он перешел на английский и поинтересовался, что завело господина детектива так далеко в горы?

– Что завело? – переспросил агент удивленно. – Ничего не завело, я просто следил за вами.

При этих словах Верещагин поднял брови, Ганцзалин нахмурился, и лишь один коллежский советник не выразил никакого удивления.

– Ага, – сказал он, – бородач-брюнет, который сидел в вагоне-ресторане. То-то я гляжу, мне ваша физиономия знакома, но никак не вспомню, где я вас видел. Маскируетесь вы отменно, нечего сказать, но впредь имейте в виду, что черные волосы редко сочетаются с серыми глазами.

Картер усмехнулся в ответ. Он это знает, но у такой маскировки есть один плюс: когда избавляешься от бороды и парика, узнать тебя не может никто. Он даже удивлен, что это удалось мистеру Загорскому.

– У хозяина – фотографическая память, – хвастливо заметил китаец. – Он если что увидит, потом никогда не забудет.

Картер кивнул. Да, это редкое качество, если бы мистер Загорский работал детективом, ему бы цены не было. А, кстати сказать, чем он занимается?

Нестор Васильевич отвечал, что он дипломат, а Ганцзалин – его помощник.

– Само собой, дипломат, кто же еще, – понимающе кивнул Картер.

Коллежский советник никак не прокомментировал эту двусмысленность, однако осведомился, почему, собственно, господин агент следил за ними.

– Да, я не за вами, а за одним бандитом, – отвечал Картер. – Фокс Крисби его зовут, подозревается в ограблении поездов. Может, слышали о нем чего?

Загорский отрицательно покачал головой. Картер усмехнулся. Ну, конечно, откуда в России знать Фокса Крисби, ежели о нем и американцы не ведают? Однако верьте слову, господа, это чрезвычайно опасный джентльмен и осторожен, как лис – не зря он зовется Фоксом.

– Почему же вы его не арестовали? – полюбопытствовал Верещагин, с некоторым трудом пережевывая кусок сушеного мяса. – Почему вы не арестовали его, если знаете, что он бандит?

Пинкертон посмотрел на художника с легким удивлением.

– Не знаю, как в России, но у нас в Америке все по закону, – отвечал он. – Такого человека, как Фокс Крисби, нужно брать с поличным. Либо уж набрать столько неопровержимых улик, чтобы ни один адвокат не смог его отмазать. Вот так-то, господа, не будь я Оливер Джеффри Картер!

– Итак, вы следили за этим вашим Крисби, – нетерпеливо продолжал Загорский, – но при чем тут мы?

– Терпение, господа, всему свое время, – подмигнул Картер. – Итак, я следил за Крисби. А надо вам сказать, что у этих поездных грабителей есть интересный обычай: они собираются и планируют ограбления поезда в самих же поездах. Такой вот гангстерский шик и блеск. Вот я и надеялся, что в этом поезде случится что-нибудь такое, и я одним ударом накрою всю шайку.

– А вы не боялись, что это шайка накроет одним ударом вас? – спросил Ганцзалин.

– Э-э, мистер китаец или Каквастам, – агент снисходительно улыбнулся. – Сразу ясно, что вы никогда не видели Оливера Джеффри Картера в деле! Два револьвера в моих руках стоят целой банды грабителей, а тут, по моим расчетам, их не могло быть больше четырех. Парочку из них я пристрелил бы на месте, еще одного бы легко ранил, а Фоксу просто сломал бы нос и доставил к шерифу.

– Зачем же ломать нос? – заинтересовался Загорский.

Картер со значением поднял палец вверх.

– Вы, мистер, смотрите в корень. Раньше, если дело доходило до драки, я сразу выбивал зубы. Но оказалось, что давать показания без зубов на суде чертовски трудно: ни слова не разобрать, и господа присяжные недовольны. Вот тогда я и сменил замашку – стал ломать нос. И все сразу встало на свои места.

Загорский никак не отреагировал на эти философемы, только попросил рассказывать далее. А далее, по словам агента, случилась неожиданная вещь. Он обнаружил, что его подопечный гангстер почему-то наблюдает за каким-то немолодым бородачом.

– Я подумал: чего бы ему следить за человеком, который, похоже, и вовсе иностранец. Но потом я уразумел, что он не следит за вами, он за вами присматривает. Тут меня и осенило, да, господа, именно осенило, не будь я Оливер Джеффри Картер! Я расчухал, что готовится международное дельце, ограбление какого-нибудь иностранного банка или что-то в этом роде. Эта идея меня так увлекла, что я, признаюсь, даже переключился с Крисби на нашего русского друга. Все равно гангстеру бежать некуда, а вот что за фрукт ваш друг, это мне очень хотелось понять.

Верещагин при этих словах поежился: то ли замерз от сидения на холодном камне, то ли просто не понравились ему слова пинкертона.

– Как выглядит этот ваш Фокс Крисби? – спросил китаец.

Как выглядит? Шатен, нос прямой, глаза карие.

– Хорошее описание, – заметил Ганцзалин.

Картер пожал плечами: другого нет, да и этого много. Зачем господину китайцу знать про Крисби, он что же, собирается поступить в агентство Пинкертона?

– Там видно будет, – проворчал помощник Загорского, – может, и поступлю.

Одним словом, как раз, когда Картер отвлекся от Крисби, в поезде и случилось злосчастное убийство.

– Вы полагаете, это сделал Крисби? – быстро спросил Нестор Васильевич.

Пинкертон кивнул. Тут не может быть никаких сомнений. Скорее всего, убитый был свидетелем делишек Крисби или даже его сообщником.

– Убитый был инженером, – вступился за покойника Верещагин.

Картер оскалил свои белоснежные зубы: а что, инженер не может быть свидетелем или сообщником? Очень даже может. И уж поверьте, инженеров просто так не убивают, тут точно что-то есть.

– Продолжайте, – сказал Нестор Васильевич.

А продолжать-то особенно и нечего. Инженера убили, причем сам Картер оказался на месте убийства одним из первых – сразу после того, как закричала та леди в синем. Загорский удивился: а почему же они не видели его на месте убийства?

– Потому что я – детектив, и нет мне никакого расчету, чтобы меня видел любой и всякий, – охотно отвечал Картер. – Зато вас я там отлично разглядел. И понял, что убитый вам знаком. И тут-то ниточки и стали увязываться одна с другой. Крисби – инженер – ваша теплая компания. Оставалось только выяснить, что вас связывает и какую роль в этом убийстве играли вы.

– И поэтому вы решили за нами следить? – спросил Нестор Васильевич.

Пинкертон покачал головой. Нет, не поэтому. Разумеется, первым делом он снял бороду и парик, и бросился на поиски Крисби.

– Снял бороду и парик, – проговорил Ганцзалин с досадой. – Снял бороду – вот почему я его не нашел!

– Если Оливер Джеффри Картер не хочет, чтобы его нашли, его никто не найдет, – самодовольно заметил детектив. – Одним словом, отправился я на поиски Крисби, но опоздал. Видно, как поезд притормозил, он просто выскочил из него наружу и был таков. Я мог бы, конечно, пойти за ним, но непонятно было, куда он направился – вперед, назад, в горы или к озеру. Это была чистая рулетка, а действовать надо было наверняка.

Поняв это, детектив решил организовать наблюдение за Верещагиным, полагая его как-то связанным с Крисби. В этом он убедился, когда Верещагин внезапно покинул поезд, сопровождаемый Загорским и Ганцзалином.

– Отход вы обустроили очень недурно, – сказал он одобрительно, – ваши эти трещотки на станции сбили с толку даже меня, и я чуть вас не упустил. Но Фортуна, известное дело, помогает сильным, так что я успел понять, куда вы отправились. Приглядывать за вами было просто: вы ждали погони, а не слежки. Я старался держаться подальше, чтобы меня нельзя было обнаружить. Труднее всего было ночью, но я справился: ложился спать позже вас, а вставал раньше. Я голову готов был отдать, что вы приведете меня к лагерю гангстеров или какой-нибудь вашей бандитской пещере Али-бабы. И так бы оно, наверное, и вышло, если бы в дело не вмешались индейцы.

Тут Картеру повезло. Он-то знал, что преследуемые подошли вплотную к индейской резервации и, когда китаец выстрелил, понял, что очень скоро на шум явится патруль юта. Так оно и вышло. Но хитрый пинкертон успел убраться от этого места и следил за тем, как их брали в плен, издалека.

– И вам не пришло в голову нас предупредить? – изумленно спросил Верещагин.

– С чего это мне предупреждать гангстеров? – прищурился Картер. – Это во-первых. А во-вторых, если бы я вас предупредил, я бы сам стал добычей краснокожих. Я знал, что юты вас не убьют и решил подождать, что будет дальше.

Агент следовал на максимальном отдалении от индейцев, которые вели в Форт Дачесн своих пленников. Но однажды он чуть не столкнулся с индейцем, по виду шаманом, который почти бежал по тропинке.

– Вид у него был совершенно безумный, он что-то выкрикивал в пустоту, – говорил Картер. – Я немного знаю язык навахо и разобрал, что он шлет проклятия в адрес бледнолицых демонов. Я тайно последовал за ним, и понял, что это помешанный, который собрался вас убить. Это совсем не входило в мои планы, и я решил подобраться к вам как можно ближе, чтобы, если возникнет нужда, вмешаться в события.

И вмешаться-таки пришлось. Переночевав под скалой по соседству, мистер Картер по своему обыкновению поднялся пораньше. И правильно сделал, потому что, бодрствуя в ожидании рассвета, вдруг заметил, как вооруженный индеец выводит из пещеры трех бледнолицых со связанными руками.

– Руки у нас не были связаны, – заметил Верещагин.

– И бледнолицых было только двое, а один – желтолицый, – добавил Ганцзалин.

Пинкертон в ответ справедливо заметил, что ничего этого разглядеть в утренней мгле он попросту не мог. Он видел, что индеец вывел трех пленников. Стало совершенно ясно, что их по приказу взбесившегося шамана ведут на убой. После этого мистеру Картеру ничего не оставалось, как вступить в игру.

Ганцзалин и Загорский обменялись молниеносными взглядами.

– Вот, значит, господа, рассказал я вам свою историю, а теперь расскажите вы мне свою, – агент источал нечеловеческое обаяние. – Кем вам приходится покойник в поезде, и почему вы решили бежать после его гибели?

– Наша история будет подлиннее вашей, – отвечал Нестор Васильевич. – Полагаю, однако, что вам совсем необязательно ее знать.

– А у меня другое мнение, – и тут выяснилось, что в каждой руке мистер Картер держит по кольту: один глядел в лицо Загорскому, другой – Ганцзалину.

Коллежский советник, однако, не потерял самообладания, да и помощник его не переменил выражения лица, только как-то странно сощурился.

– Если вы действительно собрались стрелять в нас, вам не худо бы иметь три руки, по револьверу в каждой, – с самым любезным видом сообщил Нестор Васильевич. – Нас ведь все-таки трое.

Картер не стал спорить, сказал только, что по его мнению, Загорский с его китайцем двигаются гораздо быстрее их бородатого друга. Так что ему главное успеть застрелить их, а уж с третьим он как-нибудь справится, даже если револьвер вдруг заклинит.

– Правду сказать, не хотелось бы мне вас убивать, – заявил детектив. – Во всяком случае, пока. Не затем я вас спасал, чтобы отправить на тот свет. Но я, господа, был с вами откровенен, хочу того же от вас.

Нестор Васильевич несколько секунд молчал, потом все-таки кивнул.

– Ваша просьба кажется мне резонной и основательной, – сказал он. – Извольте, откровенность за откровенность. Я действительно дипломат, по приглашению американского Конгресса приехал со своим помощником на Панамериканскую выставку в Баффало. Мы приехали туда в составе русской делегации.

– Панамериканская выставка? – нахмурился детектив. – Это где расстреляли президента Мак-Кинли?

– Именно, – кивнул Нестор Васильевич. – Правда, это были не мы.

– Знаю, – кивнул Картер. – Это был какой-то польский анархист. Но сейчас не о том. Разве русская делегация тоже была в Баффало?

– Разумеется, была, – отвечал Загорский, не моргнув глазом. – Выставка международная, как мы могли не приехать?

– Ладно, пусть, – согласился детектив. – Но выставка закончилась первого ноября, почему вы до сих пор в Америке?

Коллежский советник отвечал, что у них были дела в русском консульстве в Сан-Франциско, куда они двинулись по завершении выставки.

– Что за дела? – живо спросил детектив.

Загорский улыбнулся. Дела касаются важных государственных переговоров между Россией и Америкой, это тайна, которую он, разумеется, не может разглашать. Завершив дела в Сан-Франциско, они собрались уже отбыть в Вашингтон, но встретились со своим соотечественником, знаменитым художником Верещагиным.

– Ну да, художником, – хмыкнул детектив. – С таким же успехом можете назвать его пианистом. Тут ни красок, ни карандашей – как я вас выведу на чистую воду? Имейте в виду, верить кому попало на слово я не привык.

– И все же вам придется, – Загорский сунул руку за пазуху, вытащил номер «Сан-Франциско кроникл» и развернул его.

С газетного листа глядела на них фотография Верещагина.

– Случайно завалялась, – объяснил коллежский советник в ответ на вопросительный взгляд Василия Васильевича. И, отнесясь уже к детективу, продолжил. – Вот, статья про нашего знаменитого друга, про его выставку, а еще, чтобы не перепутать, и фотографию дали.

Мистер Картер хмыкнул, положил оба кольта в карманы и взял газету в руки.

– Ну да, – сказал он с легким удивлением, переводя взгляд с газеты на Верещагина и обратно, – как есть он. А как вы с покойником-то сошлись?

– На выставке познакомились, – отвечал художник. – Он пришел на картины полюбоваться.

– Вот как? – в голосе детектива все еще звучало некоторое подозрение. – Художества, значит, любил покойник.

Верещагин неожиданно усмехнулся. Ему показалось, что инженер пришел больше из любопытства. Он по происхождению русский, отец его родился в Форте Росс, а сын, кажется, сделался большим патриотом России. Вот и пришел побеседовать с русским художником.

– Так-так, – разочарованно проговорил мистер Картер, – так-так… Выходит, вы мне с расследованием помочь ничем не сможете?

Верещагин только руками развел: выходит, что так.

– Выходит, понапрасну я вас спасал и голову под индейские пули подставил, – продолжал между тем детектив. – Только зря на вас еду потратил, ее и на одного-то мало. Проще было уж вас оставить судьбе-индейке на растерзание. Ну, на нет, как говорится, и суда нет. На этом, значит, месте, мы попрощаемся, и пойдем каждый своей дорожкой.

С этими словами он бросил газету на землю и потянулся к кольту, который лежал у него в кармане. Однако тут выяснилось, что за спиной его уже стоит Ганцзалин, который с чудовищной силой выкрутил руку ему за спину.

– Ах, чтоб меня! – Картер глядел на коллежского советника, который стоял, направив на детектива ружье, с каким-то детским изумлением. – Очумели вы, что ли, господа?

– Зачем же грубить? – с укоризной спросил Нестор Васильевич.

Детектив отвечал, что если тут кто и грубит, так это как раз они. Чего вдруг они ему руки взялись крутить? Он же как-никак их от смерти спас.

– Я уже говорил, что ни от какой смерти вы нас не спасли – это раз, – сурово заметил Загорский, пока Ганцзалин, удерживая правой рукой Картера, левой потрошил ему карманы, вытаскивая на свет божий револьверы. – Во-вторых, вашей истории грош цена. Я вам не верю, господин Картер, или как вас там на самом деле. Вы по манере больше похожи не на детектива, а на гангстера. Уж больно легко вы лишили жизни ни в чем неповинного человека.

– Так то ж краснокожий, что мне с ним – менуэты танцевать? Вы, может, меня еще обвините в том, что я и инженера вашего убил?

Рэй Дуглас Брэдбери.

– Нет, своими руками инженера убить вы не могли, – отвечал Нестор Васильевич. – В это время вы были в вагоне-ресторане. Однако не исключено, что вы сами состоите в банде этого Фокса Крисби, о котором так вдохновенно нам рассказывали…

В дни вечной весны

Оскорбленный Картер заявил, что он детектив и без нужды никого не убивает, а если кто сомневается, так можно посмотреть на его удостоверение пинкертона, оно во внутреннем кармане спрятано.

В ту неделю, так много лет назад, мне показалось, будто мои отец и мать дают мне отраву. И даже теперь, через двадцать лет, я не уверен, что мне ее не давали.

– Это не доказательство, – заметил Загорский, изучив удостоверение детектива, которое ему передал Ганцзалин. – Во-первых, документы можно подделать. Во-вторых, Америка знает продажных шерифов, вставших на сторону гангстеров, а уж частных детективов, которые служат бандитам – и вовсе не перечесть.

То время всплыло из старого чемодана на чердаке. Сегодня утром я оттянул латунные застежки, поднял крышку, и из незапамятных времен пахнуло запахом нафталина; он окутывал, как саван, ракетки без сеток, поношенные теннисные туфли, сломанные игрушки, поржавевшие ролики. Твои глаза стали старше, но и теперь, когда они видят снова эти орудия игры, тебе кажется, будто только час назад ты вбежал, весь потный, с тенистых улиц и считалка «Олли, Олли, три быка» все еще трепещет у тебя на устах.

– Вы, господа, в дурные игры играете, – Картер говорил теперь серьезно. – Я, как-никак, представитель закона. Что бы вы там про меня ни думали, убить я вас не могу, но вот в каталажку засадить по подозрению в убийстве – запросто.

Я был тогда странным и смешным мальчиком, и в голове у меня шевелились необычные мысли; рождал их не только страх быть отравленным. Мне исполнилось всего лишь двенадцать лет, когда я начал делать записи в блокноте в линейку, с никелевой блестящей обложкой. Будто и сейчас в моих пальцах огрызок карандаша, которым я писал по утрам в те дни вечной весны.



Загорский кивнул: на этот счет у него нет никаких сомнений. И этого, конечно, им бы очень не хотелось. Поэтому для начала им придется обезвредить господина Картера.

Вот я перестал писать и лизнул задумчиво карандаш. Я сижу в своей комнате наверху в начале бесконечного ясного дня, щурюсь на обои в розах, босой, с короткими, похожими на щетину волосами, и думаю.

– Как это – обезвредить? – детектив заморгал от неожиданности. – Прикончить вы меня, что ли, вздумали?

«Только на этой неделе я понял, что болен, — записал я. — Болею я уже давно. С десяти лет. Сейчас мне двенадцать».

Я скорчил рожу, закусил губу, посмотрел, будто сквозь туман, на блокнот передо мной.

Коллежский советник медлил с ответом. Верещагин озабоченно взглянул на Загорского: что, если тот и в самом деле решится на преступление, черт их разберет, этих дипломатов!

«Больным сделали меня родители. И, — я заколебался на миг, но потом стал писать дальше, — школьные учителя. Не боюсь я только детей. Ни Изабел. Скелтон не боюсь, ни Уилларда Боуэрса, ни Клариссы Меллин — они такие же, как всегда. А вот мои дела совсем плохи».

Я положил карандаш на стол. Пошел в ванную — посмотреть на себя в зеркало. Мама крикнула снизу, чтобы я шел завтракать. Я прижался лицом к зеркалу, дыша часто-часто, и на нем появилось большое влажное пятно, как будто зеркало заволокло туманом. И я увидел: мое лицо меняется.

– Ну, прикончить – это едва ли, – покачал головой Нестор Васильевич. – Я ведь сказал: обезвредить.

Менялись кости. Глаза. Поры на коже носа. Уши. Лоб. Волосы. Все время они были мной, а теперь становились кем-то совсем другим. («Дуглас, иди завтракать, опаздываешь в школу!») Торопливо моясь, я увидел, как внизу, в воде, плавает мое тело. Я был заключен в него, как в тюрьму. Бежать было невозможно. И мои кости в нем двигались, перемещались, менялись местами!

Картер прищурился: как это можно обезвредить человека, не убивая?

Чтобы об этом не думать, я стал петь и громко насвистывать, пока отец не постучал в дверь и не сказал, чтобы я успокоился и шел есть.

– Вы, конечно, удивитесь, но есть много сравнительно гуманных способов, – отвечал коллежский советник. – Однако мы, пожалуй, прибегнем к самому простому. Дорогой Василий Васильевич, вы не могли бы ознакомиться с вещмешком этого господина?

Я сел за стол. На нем уже стояли желтая миска с кашей, молоко в молочнике, белое и холодное, яичница с беконом и поблескивали ножи и ложки; отец читал газету, мама сновала по кухне.

Верещагин колебался недолго. Спустя несколько секунд он с присущим художнику любопытством уже сунул нос в вещмешок Картера. Среди разных примечательных вещей там обнаружились стальные наручники и крепкая веревка.

Я втянул носом воздух. Мой желудок лег, как побитая собака.

— Что случилось, сынок? — и отец на меня посмотрел. — Совсем есть не хочется?

– Прекрасное снаряжение, – одобрительно заметил Загорский, – сразу видно служителя закона.

— Так точно.

— Мальчику утром должно хотеться есть, — сказал отец.

— А ну-ка ешь, — сказала мама. — Принимайся сейчас же. Да поторапливайся.

С этими словами он защелкнул наручники на запястьях детектива, затем они с помощником крепчайшим образом спутали того веревкой.

Я посмотрел на яйца. Яд. Я посмотрел на масло. Яд. Точно так же, как и молоко в молочнике, белое-белое и со сливками сверху, и каша на зеленой тарелке с розовыми цветами, коричневая, рассыпчатая и вкусная.

– Мы вот как поступим, – заявил Загорский. – Мы отправимся в сторону Хэлпера, а вас оставим тут. Так вы не сможете ничем нам навредить.

Все отрава, все-все! Эта мысль металась у меня в голове, как муравьи во время пикника. Я прикусил губу.

— Что? — спросил, моргая, отец. — Ты что-то сказал?

Кажется, впервые за все время детектив заволновался по-настоящему. Неужели они не шутят? Он ведь теперь совершенно беспомощен! Его тут сожрут дикие звери, его найдут и пристрелят краснокожие! Он, наконец, просто замерзнет!

— Ничего, — ответил я. — Просто не хочу есть.

Нестор Васильевич отвечал, что хищники не появятся тут раньше ночи, и юта его не найдут, если он не будет слишком уж шуметь. Они весьма изобретательно сбивали индейцев со следа. На всякий случай они отнесут его в ближайшую пещеру. Там у мистера Картера будет время до вечера, чтобы освободиться. Наручники у него крепкие, сломать их ему будет трудно. Однако он сможет перетереть веревки на ногах о камни. На это ему понадобится несколько часов. За это время они уйдут достаточно далеко.

Не мог же я сказать, что заболел и что болезнь эта от еды. Не мог же сказать, что у меня это от печенья, тортов, каш, супов и овощей. И я сидел и не брал в рот ни крошки, между тем как мое сердце стучало все сильней и сильней.

– Я вас спас, а вы ответили мне черной неблагодарностью! – Картер все никак не мог поверить, что его бросят в горах на произвол судьбы.

— Ну ладно, хоть молоко выпей и иди, — сказала мама. — Отец, дай ему денег на хороший обед в школе. На апельсиновый сок, мясо и молоко. Но никаких конфет.

– Вы убили нашего друга, – отвечал Загорский, – так что считайте это черной благодарностью.

О конфетах она вообще могла бы не говорить. Ведь этот яд самый страшный. До конфет я не дотронусь больше никогда в жизни!

Картер скрипнул зубами и зло прищурился.

Я перевязал ремнями книги и пошел к двери.

— Дуглас, ты не поцеловал меня, — сказала мама.

– Я ведь все равно рано или поздно до вас доберусь, не будь я Оливер Джеффри Картер. Так что вам бы лучше убить меня прямо сейчас.

— Ой, — отозвался я и, волоча ноги, подошел и поцеловал.

— Что с тобой творится? — спросила она.

Загорский пожал плечами: что ж, если он так настаивает…

— Да ничего, — ответил я. — Пока. До скорого, пап.

И мать и отец ответили. Я зашагал в школу, и каждая мысль моя была криком, посланным в глубокий и холодный колодец.

– Я пошутил, – быстро заявил мистер Картер. – Клятвенно обещаю не гоняться за вами и не искать неприятностей на свою задницу.



Сбегая в овраг, я ухватился за толстую плеть дикого винограда, свисающую с дерева, и, оттолкнувшись от земли ногами, качнулся далеко вперед. Земля ушла у меня из-под ног, я вдыхал прохладный утренний воздух, сладкий и пьянящий, и закричал от восторга, и ветер подхватил мои мысли и унес прочь. Я стукнулся ногами о другой склон, не удержался и покатился к ручью, на дно оврага, и птицы свистели мне, а в ветвях соседнего дерева прыгала белка — будто ветер носил комочек коричневого пуха. Вниз по тропинке скатились маленькой лавиной мальчишки, вопя: «У-уу, э-ээ!» Они били себя кулаками в грудь, швыряли камни так, чтобы те прыгали по воде, бросались, вытягивая вперед руки, за раками. Раки уносились прочь, оставляя за собой мутный след. И я и другие мальчишки шутили и смеялись.

– Вот слова не мальчика, но мужа, – одобрительно заметил коллежский советник. – В них видна подлинная мудрость, обретенная с опытом. Если все-таки вы вдруг освободитесь раньше, чем я рассчитываю, и решите нарушить вашу клятву, вспомните, что у нас – револьверы и ружье, а у вас – только голые руки и дурацкий гонор.

По выкрашенному зеленой краской деревянному мосту через ручей шла девочка. Ее звали Кларисса Меллин. Мы захохотали еще громче; закричали: «Иди, иди отсюда, проваливай!» Но будто что-то застряло у меня в горле, и мой голос сошел на нет, и я стал смотреть, как она идет неторопливо и уходит. Я смотрел на нее не отрываясь, пока она не скрылась из виду.

Из далей утра донесся школьный звонок. Мы полезли вверх по тропинкам, проторенным за столько летних каникул. Трава была изрядно вытоптана; мы знали каждую змеиную нору и каждый бугор, каждое дерево и каждую лозу дикого винограда — да нет, больше того, каждый сорняк! После школы мы строили на деревьях, высоко над быстрым сверкающим ручьем, шалаши, прыгали нагишом в воду, отправлялись в долгие путешествия по дну оврага, туда, где, неподалеку от дубильни, асбестового завода и доков, ручей так одиноко и сиротливо втекал в огромную голубизну озера Мичиган.

С этими словами Загорский и Ганцзалин подхватили детектива, который в связанном состоянии оказался тяжелым, как каменная плита, и отнесли его в ближайшую пещеру.

Тяжело дыша, мы уже подбежали к школе, и вдруг мне опять стало страшно, и я остановился.

– Очень рад был с вами познакомиться, – вежливо сказал Загорский на прощание.

— Вы идите вперед, а я за вами, — сказал я ребятам.

Ганцзалин по своей привычке лишь ужасно оскалился напоследок, и они вышли наружу. Там их уже ждал Верещагин.

Зазвонил второй звонок. Дети побежали в класс. Я смотрел на школу, всю обвитую плющом. Слушал шум голосов, это обычное гудение. Слушал, как звенят, призывая к тишине, колокольчики в руках у учителей; а потом из окон потянулись ко мне, словно руки, резкие учительские голоса.

– Все же, не слишком ли сурово мы с ним обошлись? – озабоченно сказал он.

Яд, снова подумал я. И дают его детям не только родители, но и учителя! Они тоже хотят, чтобы я болел! Учат, как болеть все больше и больше! И… и… этому радоваться.

– Напоминаю, что он убил ни в чем не повинного человека, к тому же нашего друга, – отвечал Загорский. – Нам бы следовало оставить его на съедение диким зверям, а мы даем ему шанс. Пусть его дальнейшей судьбой распоряжается провидение.

— Доброе утро, Дуглас.

Я услышал стук высоких каблуков по асфальтовой дорожке. У меня за спиной, широколицая и бледная, в пенсне, с коротко остриженными волосами, стояла директор школы, мисс Адамс.

Глава девятая. Барышня, отставшая от поезда

— Ну, идем, — сказала она, твердо взяв меня за плечо. — Ты уже и так опоздал. Идем.

К трансамериканскому экспрессу они опоздали ровно на пять минут. Или выражаясь словами Ганцзалина, пришли, чтобы поцеловать буфер последнего вагона.

Она повела меня, раз-два, раз-два, вверх по лестнице, вверх по лестнице, к моей судьбе…

– Мы пришли вовсе не за этим, – хмуро заметил Загорский. Сейчас они вместе с Ганцзалином и Верещагиным стояли на маленьком, остывающем под горным ветром перроне станции Хэлпер. – Целовать что бы то ни было – дело грязное и антисанитарное, это тебе скажет любой доктор. Тем более это касается вагонного буфера.

Мистер Джордан был толстяк с редеющими волосами, его зеленые глаза всегда смотрели серьезно, и у него была привычка, когда он стоял перед своими таблицами и диаграммами, раскачиваться на пятках. Сегодня он принес изображение человеческого тела в разрезе. Можно было видеть зеленые, синие, розовые, желтые вены, капилляры, мышцы, сухожилия, внутренние органы, легкие, кости и жировые ткани.

Помощник отвечал, что он выразился фигурально, так говорят евреи, когда, например, явятся в гости, а хозяев нет. Вот тогда они и говорят: пришел, чтобы поцеловать замок.

Мистер Джордан показал кивком на рисунок.

– С каких пор ты стал таким знатоком еврейской жизни? – язвительно поинтересовался господин, который, между нами говоря, был сильно раздосадован их опозданием.

— Есть очень большое сходство между процессами в раковой опухоли и делением здоровых клеток. Рак — это как бы взбесившаяся нормальная функция. Перепроизводство клеточного материала приводит к…

Ганцзалин заметил в ответ, что он недавно прочел Ветхий Завет или, говоря по-еврейски, Тору, и был чрезвычайно поражен необыкновенной мудростью еврейского народа, которая лишь немногим уступает мудрости китайской.

Я поднял руку.

– Вот как? – дурное настроение не оставляло Нестора Васильевича. – И кто же, позволь узнать, целует в Ветхом Завете замки запертых дверей? Пророк Моисей? Царь Давид? Или, может быть патриарх Авраам и сын его Иаков?

— Как пища… то есть… отчего тело растет?

Ганцзалин, не смущаясь, отвечал, что замок целовала соблазнившая Соломона царица Савская, равно прославленная как своими женскими прелестями, так и волосатыми ногами.

— Хороший вопрос, Дуглас. — И он постучал по изображению. — Пища, после того как поступит в организм, расщепляется, усваивается и…

– Хватит болтать глупости, – оборвал его Загорский. – Не читал ты никакой Торы, ты даже Евангелия не осилил, а оно в три раза меньше Ветхого Завета. И вообще, скажи спасибо, что тебя не слышит никто из народа израилева, а то стал бы ты до конца времен врагом всех евреев – вроде Амана, чьи уши едят в Пурим благонравные иудеи…

Я слушал и прекрасно понимал, что именно пытается со мною сделать мистер Джордан. Недолгие годы моей предшествующей жизни отпечатались во мне, как отпечатывались на мягком сланце древние растения и животные. Мистер Джордан пытался стереть, загладить отпечаток. И в конце концов все должно стереться, все, во что я верю, и все, что думаю. Мать изменяет мое тело пищей, мистер Джордан делает то же самое словами.

И я, чтобы не слушать, начал рисовать на бумаге. Стал мурлыкать себе под нос, начал придумывать новый, свой собственный язык. До конца дня я уже не услышал больше ни слова. Я отбил нападение, сумел противодействовать яду.

– Объясните лучше, зачем вы сказали Картеру, куда мы направляемся? – перебил его помощник. – Когда он освободится, он наверняка потащится за нами.

Но после школы я, проходя мимо лавки миссис Сингер, купил большую конфету. Не удержался. И, когда съел, написал на обертке: «Это самая последняя конфета, которую я съел в своей жизни. Даже на субботнем сеансе, когда увижу на экране Тома Микса и Тони, я не буду больше есть конфет».

– И очень хорошо, – не моргнув глазом, отвечал хозяин. – Мы вырвали змее ядовитые зубы, но этого мало. Нужно, чтобы она ползла по нашему следу.

Я посмотрел на груды сладостей на полках — словно собранный в стога урожай. Оранжевые обертки, с небесно-голубым словом «ШОКОЛАД». Желтые и фиолетовые, с мелко напечатанными на них синими словами. Я чувствовал конфету внутри себя, чувствовал, как мои клетки от нее растут. Каждый день миссис Сингер продает сотни конфет. Так, значит, она тоже участвует в этом заговоре? Неужели она не знает, что происходит от ее конфет с детьми? Почему она это делает? Может, завидует их молодости? Хочет, чтобы они скорей состарились? Я готов был убить ее!

Ганцзалин открыл было рот, чтобы спросить что-то еще, но в этот миг их внимание отвлек чрезвычайно темпераментный разговор начальника станции, толстого медлительного американца в длинной теплой шинели и фуражке железнодорожника и совсем молодой особы в темно-зеленом пальто и в шляпке с вуалью.

— Что ты делаешь?

– Мисс Остин, вы совершенно напрасно волнуетесь, – меланхолически говорил железнодорожник, глядя куда-то поверх окружающего пейзажа, главную достопримечательность коего составлял горный перевал Со́лджер Са́ммит, настолько крутой, что для преодоления его к поездам в качестве помощников прикомандировывались паровозы-толкачи, которые и помогали одолеть этот перевал, отчего сама станция и расположенный рядом с ней город и получил свое имя – Хэлпер, то есть помощник. – Скоро будет следующий поезд, вы сядете на него и поедете, куда вам нужно.

Это подошел ко мне сзади, пока я писал на обертке, Билл Арно. С ним была Кларисса Меллин. Она смотрела на меня своими голубыми глазами и не говорила ни слова.

– Но, помилуйте, мистер Смит, я же говорила вам, что я отстала! – карие глаза барышни, в обычное время, вероятно, веселые и игривые, сейчас полны были слез и глядели тревожно. – Сами посудите, как же я поеду, если все мои вещи уехали с предыдущим поездом?!

Я быстро спрятал бумажку.

– Ничего страшного, – отвечал начальник станции, имевший самую, вероятно, распространенную английскую фамилию. – Мы телеграфируем в Гранд-Джанкшен, там ваши вещи снимут, и вы сможете их забрать в управлении шерифа. Если, конечно, их до этого не украдут.

— Ничего, — сказал я.

Мы пошли втроем. Вокруг ребята играли в классы, в перышки, гоняли консервную банку, и я повернулся к Биллу и сказал:

И солидный с виду железнодорожный чиновник неожиданно весело хрюкнул. Барышня посмотрела на него с яростью. Однако взгляд ее не произвел на собеседника никакого впечатления.

— Через год, а может, два нам уже нельзя будет этим заниматься.

– Мне хотя бы выдадут новый билет? – спросила барышня, которая, видимо, уже почти смирилась с постигшими ее неприятностями.

Билл рассмеялся только и сказал:

Мистер Смит, однако, отвечал, что новый билет ей совершенно не нужен, поскольку у нее есть старый.

— Еще что! Кто это, интересно, нам запретит?

– Да, но он уехал со всеми вещами, – возразила она.

— Они, — ответил ему я.

– Если в Гранд-Джанкшен обнаружат ваши вещи, а с ними – билет, вы сможете ехать дальше без всяких препятствий, – заметил начальник станции, приходя в прежнее меланхолическое состояние.

— Кто «они»? — спросил Билл.

– Но ведь он же там, а мне надо будет сесть на поезд здесь, – воскликнула барышня. – Без билета меня ведь не пустят.

— Неважно кто, — сказал я. — Вот увидишь.

Однако собеседник ее успокоил, сказав, что лично посадит ее на поезд – если, конечно, будет доказано, что билет у нее есть.

— О-о-о, — протянул Билл. — Да ты спятил!

– А то, знаете, много тут желающих прокатиться бесплатно, а дорогу не затем строили, чтобы всякий катался туда и сюда даром, – закончил он важно и, приложив руку к козырьку, пошел прочь.

— Не понимаешь! — крикнул я. — Мы играем, бегаем, едим, а они в это время незаметно для тебя делают так, чтобы ты думал по-другому, поступал по-другому и даже двигался по-другому. И вдруг, пожалуйста — в один прекрасный день ты перестаешь играть и сам начинаешь все время о чем-то думать и тревожиться!

Девушка же упала на обшарпанную деревянную скамейку и закрыла лицо руками.

Мое лицо пылало, руки сжались в кулаки. Ярость слепила мне глаза. Билл повернулся и с хохотом зашагал прочь. Кто-то, распевая «Все кончено, все кончено, Анни», перебросил через крышу соседнего дома мяч.

Верещагин с жалостью посмотрел на нее.



– Это жестоко, – сказал он. – Барышня осталась одна, без средств к существованию, без билета, а с ней разговаривают, как с какой-то форточницей.

Можно прошататься весь день без завтрака или обеда; ну, а без ужина? Желудок мой вопил, когда я сел тихонько на свое место за столом. Я смотрел вниз, на колени, и крепко держался за них руками. Не буду есть, говорил я себе. Посмотрим еще, кто сильнее.

– Почему без средств? – пробурчал Ганцзалин. – Есть у нее средства.

Отец сделал вид, будто меня понимает.

– Вы же слышали, все ее вещи уехали в поезде, от которого она отстала.

— Не заставляй, пусть идет из-за стола, — сказал он матери, видя, что я не ем. Он подмигнул ей. — Поест потом.

Но Ганцзалин покачал головой и сказал, что при барышне есть сумочка. А это значит, что в ней наверняка имеются губная помада, пудра, румяна – в общем, все, необходимое для жизни.

Я провел весь вечер, играя с другими детьми на теплых улицах городка, у кирпичных одноэтажных домов; уже стемнело, а мы все гоняли гремящие консервные банки и лазили по деревьям.

Верещагин поглядел на него с изумлением: как пудра и помада помогут девушке выжить без копейки денег?

Войдя в десять часов вечера в кухню, я понял: сопротивляться бесполезно. На холодильнике лежала записка: «Ешь сколько захочешь. Папа».

– Многим удается, – философски отвечал китаец, – но я сейчас не о том.

Я открыл холодильник, и на меня дохнуло морозом и заиндевелой пищей. Я увидел развалины чудесной курицы. Поленницей лежали стебли сельдерея. Из зарослей петрушки выглядывала земляника.

Загорский кивнул: молодец, Ганцзалин, если бы ты был индейцем, тебя бы звали Острый Глаз или как-нибудь в этом роде. Потом повернулся к художнику.

Теперь нельзя было понять, сколько у меня рук. Похоже было, что не две, а целая дюжина. Совсем как у восточных богинь, которым поклоняются в храмах. В одной помидор. Другая ухватила банан. Третья — клубнику! В четвертой, пятой, шестой — маслина, редиска, кусок сыра!..

– Мой помощник имеет в виду, что раз при барышне есть сумочка, в этой сумочке наверняка имеются деньги, а, значит, ситуация вовсе не такая уж безнадежная. Даже странно, что свой железнодорожный билет она не положила туда же, а оставила в чемодане или с чем она там ехала в поезде.

Верещагин присмотрелся к сумочке барышни, которая лежала сейчас у нее на коленях.

Через полчаса я опустился на колени перед унитазом и откинул сиденье. Разинул рот и стал проталкивать ложку за язык, в свое сопротивляющееся горло — глубже, глубже…

– Сумочка совсем небольшая, – сказал он. – Может быть, носить в ней кошелек с деньгами и билетом не очень удобно. Или она просто забыла его в чемодане – барышня, судя по всему, довольно рассеянная.



Нестор Васильевич одобрил ход рассуждений художника.

…Я лежал в постели, радуясь, что сумел избавиться от еды, которую так жадно глотал, и я вздрагивал каждый раз, когда едкий вкус исторгнутого напоминал о себе моему рту. Я лежал дрожащий, опустошенный, снова голодный, но теперь слишком слабый, чтобы есть…

Я был очень слаб и утром и, очевидно, очень бледен, потому что мама обратила на это внимание.

– Недурная дедукция, – кивнул он и посмотрел на помощника. – Скажи, Ганцзалин, тебе нравятся рассеянные барышни?

— Если в понедельник не станет лучше, — сказала она, — пойдешь к врачу.

Китаец отвечал, что ему нравятся все барышни, особенно – молодые и симпатичные.



– В таком случае идем, познакомимся с ней. Может быть, можно будет чем-то ей помочь, а заодно и проверить наши с Василием Васильевичем умозаключения.

Была суббота. День, когда можно кричать в полный голос и серебряные колокольчики учителей не заставляют тебя умолкнуть; день, когда во мраке длинного зала кинотеатра «Элита» движутся на светлом экране черно-белые гиганты; день, когда дети — просто дети, а не растущие существа.

– Но будет ли это прилично? – неожиданно забеспокоился художник. – Трое мужчин и совсем юная девушка – это как-то…

Не видно было ни души. Раньше, утром, когда я, как все ребята, должен был бы шагать вдоль Северобережной железной дороги, где на уходящих вдаль параллельных полосах металла вскипает жаркое солнце, я вместо этого слонялся, не зная куда податься, ужасающе растерянный. И когда я в конце концов, часа в три дня, оказался у оврага, в овраге уже никого не было: все мальчишки и девчонки сидели в кино, на дневном сеансе, и сосали лимонные леденцы.

Таким первозданным, старым, зеленым, до краев полным одиночества я не видел овраг еще никогда — мне даже стало не по себе. И я еще никогда не видел его таким тихим. С деревьев свисали плети винограда, на дне бежала по камням вода, а высоко на деревьях пели птицы.

Нестор Васильевич, однако, отвечал, что три таких солидных джентльмена, один из которых к тому же обременен семейством, никак не могут скомпрометировать барышню. С этими словами он двинулся прямо к девушке. Однако тут его обогнал Ганцзалин.

Прячась за кустами, останавливаясь и снова пускаясь в путь, я двинулся вниз по тропинке, которую знали только школьники. Подходя к мосту, я увидел, что с той стороны, навстречу мне, по нему идет Кларисса Меллин. Она возвращалась домой, под мышкой у нее было несколько маленьких свертков. Мы поздоровались смущенно.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

– Погодите, – заявил он, – вы не умеете знакомиться с барышнями, вы все испортите!

— Да гуляю просто, — ответил я.

— Один?

– То есть как это – не умею? – нахмурился коллежский советник. – У меня вполне достаточный опыт общения с женским полом…

— Угу. Все ребята сейчас в кино.

Она помедлила, потом спросила:

– Это так, – не возражал китаец, – но только потому, что они сами на вас вешаются. А знакомиться с ними по своей воле вы не умеете. Вы только напугаете девушку. Позвольте мне – и через минуту она упадет к нашим ногам, как созревший плод.

— Можно, я погуляю с тобой?

— Конечно, — сказал я. — Пойдем.

Загорский только головой покачал: он и не подозревал, что Ганцзалин – поэт. Что ж, пусть попробует.

Мы пошли вдоль оврага. Он гудел, как большая динамо-машина. Все замерло в оцепенении, ничто не двигалось. Только розовые стрекозы носились, проваливаясь в воздушные ямы, и повисали над искрящейся водой речки.

Мы шли по тропинке, и иногда рука Клариссы задевала мою. Я чувствовал влажный теплый запах оврага и ласковый, незнакомый запах Клариссы.

Спустя полминуты барышня Мэри Остин, печально сидевшая на холодной своей скамейке, услышала чуть хрипловатый голос с явным акцентом:

Мы подошли к месту, где тропинки перекрещивались.

– Позвольте прикурить?

— Вон на том дереве мы построили в прошлом году шалаш, — сказал я.

— На котором? — и Кларисса, чтобы увидеть, куда я показываю, шагнула ко мне и теперь стояла совсем вплотную. — Я не вижу.

В полном недоумении она подняла глаза вверх и увидела, что над ней возвышается косоглазый джентльмен с чрезвычайно скабрезной ухмылкой на желтом лице – может быть, даже китаец. Впрочем, для китайца он был одет слишком хорошо, да и во всем облике его улавливалось что-то совершенно не китайское – несмотря на желтое лицо и общее косоглазие.

— Вон на том, — сказал я дрогнувшим голосом и показал снова.

Совсем спокойно она обняла меня рукой и притянула к себе.

– Простите? – пролепетала она.

Я чуть не вскрикнул, до того я удивился и растерялся. Потом трепещущие губы поцеловали меня, но мои руки уже поднялись обнять ее, и я сотрясался в беззвучном крике.

Зеленым куполом сомкнулось над нами молчание. Все так же журчала вода в ручье. Я не мог дышать.