– Да ладно, я пошутил.

Вместо травы он закурил обычную сигарету. Пожалуй, этот отрезок времени будет самым длинным из всех, что он провел без марихуаны за двадцать семь лет, включая пребывание в тюрьме в конце семидесятых. Не то чтобы у него была крутая ломка, но опыт этот приятным не назовешь. Первый раз он так путешествует: постоянное напряжение, отсутствие мест для курения. Облом...

– А, черт, Тони. Забыл сказать... Там один парень в аэропорту, похоже, он знает, кто я такой.

Они ехали по крутой извилистой дороге, которая петляла среди полей, и водитель держал темп на скоростной трассе, словно выписывая кривую, выруливая то в одну, то в другую сторону. Тони вцепился своей здоровенной рукой в спинку сиденья, стараясь сохранить устойчивое положение. Он спросил на удивление ровным голосом:

– Какой парень?

– Какой-то израильский чин, сказал, что его зовут Сэмми такой-то.

– Он сказал, как его зовут?

– Я сам удивился.

Тони щелкнул языком. Он не знал, что бы это могло значить.

– Что он сказал?

– Сказал: \"Не будь овечьей задницей\".

Дэвид знал, что это должно вызвать у Тони некоторые ассоциации. Когда они встретились в первый раз, Тони пошутил точно так же. Не сразу, конечно, а после недели знакомства, когда они уже подружились. Сейчас он не понимал, есть ли какой-то особый смысл в том, что израильский чиновник использовал это выражение.

– Ладно, давай не будем нервничать, – рассудил он. – Этот парень ничего не сделал. Не мог же он принять тебя за опасного террориста или профессионального киллера...

– О, Тони!

– Ну ладно, давай попробуем не придавать этому особого значения.

Дэвид понял, что Тони не знает разгадки. Он стал смотреть на дорогу, которая петляла среди песчаного ландшафта с силуэтами новых городков на горизонте. Похоже, дорога следовала рельефу местности, как контурная линия, обведенная вокруг холма. Микроавтобус ехал по кривой, и, когда они обогнули холм, Дэвид понял, что перед ними Иерусалим. Аэропорт, как ему было известно, находился на окраине Тель-Авива, значит, они проехали из одного конца страны в другой за сорок пять минут. Центральный Иерусалим был современным городом, со всеми его атрибутами. Они миновали автобусную станцию, переходящую в тоннель на обочине дороги, несколько отелей, множество светофоров. Большинство зданий были выстроены из характерного унылого желтого камня.

Вскоре Дэвид впервые увидел и старый Иерусалим. Микроавтобус проехал через несколько светофоров, взобрался на холм, и внезапно открылся Город – его стены, дозорные башни и летящие мосты, раскинувшиеся над поросшими травою рвами. В камне теперь было что-то брутальное, он был раскален и отдавал обратно белый солнечный жар. Архитектура слегка напоминала английские или уэльские замки, но Дэвид никогда раньше не видел замков такого масштаба. Дорога повернула, следуя линии холмов, которые вырастали все выше и круче. Шея Дэвида была сведена и напряжена – вполне достойный объект изучения для какого-нибудь физиономиста; микроавтобус уткой нырнул в узкий тоннель и вынырнул уже с другой его стороны, оставив Старый Город за холмом.

Минут десять спустя, на шестиполосной трассе, они попали в пробку. Радио сбилось с волны, и водитель пытался настроить его. Он нажимал кнопки до тех пор, пока не поймал какую-то арабскую станцию. Высокий голос певца ломался от чувства, которое с одинаковым успехом могло сойти и за боль и за радость. Дэвид не мог понять, о чем была песня, его арабский всегда оставлял желать лучшего, даже в те времена, когда он имел деловые отношения с арабами. Да и тогда он сталкивался только с палестинским и ливанским диалектами. Этот звучал как магрибский или средиземноморский. Но песня напомнила ему нечто слышанное ранее, и он начал кивать головой в такт песне, пока микроавтобус тащился вслед за каким-то старым фургоном. Тони предупредил:

– Сейчас будет граница.

Дорога заканчивалась КПП, до которого оставалось ярдов пятьдесят. Дэвид опять удивился, как быстро они доехали до границы, всего несколько миль от Центрального Иерусалима. Похоже, в этой стране нет расстояний, все заканчивается, едва успев начаться. Глядя вперед, он увидел, что на дороге стоят специальные знаки в виде конусов и пластиковые блоки, словно из гигантского конструктора \"Lego\", a также баррикады из мешков с песком.

Тони сказал:

– Возьми такси на другой стороне. Я должен вернуться в Иерусалим и рассчитаться с водителем. Позже свяжусь с тобой в отеле.

Дэвид подхватил свой чемодан, махнул Тони рукой и вошел в распахнутые двери КПП. Никто не обратил на него никакого внимания. Юные солдаты стояли на дороге, они проверяли документы у некоторых из водителей, другим махали, делая знак проезжать. Дэвид погладил себя по груди, нащупав твердую обложку ирландского паспорта. Это доставило ему даже большее удовольствие, чем тот факт, что солдаты не проявили к нему интереса.

Другая сторона КПП напоминала автомобильное кладбище. Побитые машины, по две и по три, стояли с обеих сторон дороги. Дэвид догадался, что это были машины палестинцев, из тех, что работали в Израиле и не имели права въезда на машинах. Сейчас через пропускной пункт шел постоянный поток людей, возвращавшихся из Израиля обратно в Вифлеем. Это была живописная смесь всех стилей – женщины в длинных черных платьях и расшитых передниках, некоторые из них несли на головах пластиковые корзины или коробки, кое-кто в паранджах, несколько женщин в джинсах и футболках, мужчины, одетые в западном стиле, разномастная смесь более пожилых и бедно одетых людей, мальчишки в джинсах и майках, несколько мужчин в арабских бурнусах, чалмах и тюрбанах. Дэвид опять был среди арабов. И надо сказать, что ему это даже нравилось. В прежние времена с этим было связано много удовольствий.

Он сразу поймал такси – длинный \"мерседес\", из которого задние сиденья были вынуты и заменены лавками, он помнил этот стиль по Ливану прошлых лет. Машина вмещала девять пассажиров, но водитель явно понял, что Дэвид один может оплатить всю эту роскошь. Дэвид не возражал.

Он сказал: \"Мархаб\" – \"привет\", – и сел на место рядом с водителем. По какой-то причине вместо фирменного знака \"мерседеса\" на носу машины красовалось павлинье перо. Дэвид смотрел, как перо вертится на пыльном ветру, и думал о косяке, который свернет, когда приедет в отель.

Радио играло ту же песню, что он слышал в машине Тони. Когда музыка закончилась, ее сменил женский голос. Дэвиду этот голос понравился, он искрился едва сдерживаемым смехом. Довольно часто мелькали неожиданные английские фразы – \"drive time\"[11] – и – немного погодя – «shiny happy people like all we Palestinians»[12]. В последней фразе прозвучала несомненная ирония. Следом пошла песня \"R. E. M. \", и Дэвид начал подпевать под писклявое монофоническое звучание радио. Голос у него все-таки получше, чем у Майкла Стайпа.

Теперь они ехали под горку по пологому холму, и такси выписывало виражи, чтобы объехать ямы и трещины на дороге. Дэвид увидел, что впереди еще одна пробка. Он удивился, как это колеса неподвижных автомобилей поднимают столько пыли. Но он продолжал подпевать радио, несмотря на то, что воздух стал таким густым от пыли, что у него першило в горле и кололо глаза. Пешеходам на дороге тоже приходилось несладко. Они бежали, закрывая лица шарфами и платками.

Только когда дымящаяся граната внезапно залетела в открытое окно машины, Дэвид понял, что идет газовая атака. Он сорвал куртку, пытаясь закрыть ею лицо и одновременно борясь с дверной ручкой. Глаза его распухли и горели, он не видел ничего, кроме разноцветных красно-желтых полос.

Кто-то открыл дверцу снаружи, и Дэвид вывалился на обочину, прямо на кучу битых камней, прокатившись по которым он оказался в кювете. Мимо него, задыхаясь от кашля, бежали мужчины и подростки со слезящимися, налитыми кровью глазами. Для них это была рутина, они почти привыкли к слезоточивому газу. Дэвид дергался и бился, как рыба на сухой выжженной земле.

4

София опрокинула третью рюмку текилы. Юсуф осушил свою, пытаясь вспомнить, в каком порядке положено употреблять этот напиток – соль, текила, лимон или соль, лимон, текила. На столе перед ними стояла спиртовка, над которой пузырились жарящиеся в сковородке бобы. Юсуф сказал:

– Ты делала рекламу для этого заведения, но никогда не пробовала их стряпни?

София сжала губы в куриную гузку, имитируя своих друзей из американского колледжа, и произнесла:

– Давай попробуй.

Как это ни странно, она была последней в ряду лиц, успевших побывать в новом мексиканском ресторане в \"Гранд-отеле\". София знала, что они будут настаивать на том, чтобы обслужить ее бесплатно в знак благодарности за рекламу. Но, хотя они и слышали, как она озвучивала рекламу, и знали, что она будет продолжать делать это каждую последующую неделю, все-таки в воздухе чувствовалось некоторое замешательство. Может быть, ей это просто показалось, может быть, она чрезмерно чувствительна. Так или иначе, но здешняя администрация, несомненно, учтет все ее бесплатные трапезы в этом заведении.

Метрдотель вновь и вновь возвращался к их столику с бутылкой текилы, спрашивая, не желают ли они повторить. Он явно стремился показать, что это презент от него им, от его бизнеса их бизнесу. Юсуф осушал рюмку, говоря: \"До встречи в Мексике\". София ничего не имела против отношений \"услуга за услугу\", но все-таки, пока радиостанция переживала трудные времена, она предпочла бы расчеты наличными. Юсуф закончил свой очередной акт соль-лимон, но мэтр не отходил от их столика, нянча бутылку с текилой у груди. София поняла, что он хочет что-то сказать.

Он спросил:

– Скажите, а что это сделалось с вашей программой?

– Вам что-то не нравится?

– Вы теперь называете ее \"Музыка, которую вы не хотите услышать\".

София начала вчера новое шоу и уже получила массу отзывов.

– Это альтернативная музыка, – объяснила она.

– Ладно, я понимаю. Но я думаю, что музыка, которую люди хотят услышать, лучше, чем музыка, которую они не хотят услышать. Это мое мнение.

Он имел в виду, что это его мнение как бизнесмена и специалиста по рекламе, хотя он и предпочел бы не платить за рекламу наличными. Он был старшим сыном в семье, владевшей этим отелем, и явно много думал о деньгах.

– Старая программа осталась, – сказала София. – На той же волне.

– Да, но с Юсуфом.

Тут уж Юсуф полез в драку. До сих пор он хранил молчание.

– Что вы имеете в виду? С Юсуфом, что, набило оскомину?

– Не обижайтесь, Юсуф. Но вы будто читаете новости. Вроде: \"Сейчас прозвучит ваша любимая музыка, и еще два человека умерли от сердечного приступа\".

Вообще-то Юсуф не хотел брать программу Софии. И теперь он чувствовал, что заслужил некоторую поддержку.

– Что вы хотите, я веду ее всего два дня. Имейте терпение. Что бы вы сказали, если бы на второй день после открытия вашего ресторана кто-нибудь из посетителей спросил бы у вас: \"Что с вашей официанткой?\"

– А что с нашей официанткой?

София встала и сказала:

– Извините меня. Я на минуту.

Она знала, что когда вернется из дамской комнаты, ситуация успокоится. Юсуф сбавит обороты, да и мэтр даст задний ход. Живя на пороховой бочке, лучше не играть с огнем. Конечно, проблема была еще и в том, что когда подавляется что-то одно, другое так и рвется наружу.

Проходя по фойе, София услышала, как какой-то англичанин разговаривал с одним из метрдотелей. Краем глаза она заметила, что ему где-то под сорок пять, на нем широкие хлопчатобумажные брюки синего цвета и белая рубашка свободного покроя – безразмерная, с ниспадающими складками. В нем не было ничего особенного, но, пройдя еще пару шагов, она вдруг остановилась, поняв, что знает его. София оглянулась. Он скрестил руки на груди и навалился на стойку перед портье, выясняя, действительно ли не было никаких сообщений для комнаты № 210.

София мыла руки и все пыталась вспомнить, кто же это такой. Она перебирала всевозможные варианты: заезжий профессор, писатель, чью лекцию она как-то посетила в университете, завсегдатай бара – англичанин, чувствующий себя в Париже как дома. Может, она просто видела его на фотографии – какая-нибудь второстепенная знаменитость. На обратном пути в ресторан она остановилась в дверях и осмотрелась по сторонам. Мужчина сидел один в углу у окна и изучал меню. Текиле он предпочел бутылку виски \"Black Label\", которая теперь стояла перед ним на столе.

Когда она вернулась на место, Юсуф уже пил за процветание гостиницы – они с метрдотелем все уладили. София кивком указала на мужчину и шепотом спросила:

– Кто это?

Метрдотель взглянул на него и сказал:

– Это? Какой-то ирландец, уже два дня как здесь. По прибытии его пришлось втаскивать в комнату. Дымовая граната угодила прямо в такси, когда он проезжал Гробницу Рахили. Он почти ничего не видел и едва дышал.

– Граната в такси? Это серьезно. Мэтр повел плечами.

– Его осмотрел доктор Алави. И сказал, что ничего страшного, что в конце концов он оклемается.

Все трое оглянулись, но постарались сделать это очень быстро.

Мужчина определенно был не в своей тарелке, сидел один и непрерывно то брал в руки меню, то откладывал его в сторону. То возьмет, то положит, то возьмет, то положит, словно вообще не знал, что это за штука. София стала отказываться от мысли про профессора, хотя, возможно, это слезоточивый газ так на него подействовал.

– Может, нам взять у него интервью? – предложила она.

* * *

Жизнь у Дэвида была очень бурной. По рассказам, его могли бы принять за путешественника мирового класса, а то и еще круче – за мастера самолетного спорта. Но в последние годы он что-то стал сдавать. Вот уже пятый день он валяется в Вифлееме кверху задницей, и все из-за газа \"си-эс\", который, наложившись на самолетную болезнь, так и приковал его к койке. А вчера ночью? Он почти совсем не спал. И спи он не спи, все равно невозможно ни на чем сконцентрироваться, даже на самых простейших вещах. Взять хотя бы аптеку. Он сразу нашел ее по знаку – стакан мартини с обвивающей его змеей, заключенный в красный полумесяц, – арабская версия международного знака \"Скорой помощи\". Но вместо того чтобы приобрести необходимые средства и гигиенические принадлежности, он купил по рецепту врача таблетки от тошноты да тюбик зубной пасты. О том, что нужна еще и зубная щетка, он даже не вспомнил, не говоря уж о тальке, чтобы решить проблему натирания в паху по этой жаре. А пластырь для стертых сандалиями ног, а пакетик \"Тумса\" от расстройства желудка – да мало ли что еще. В следующий раз надо ходить со списком.

Вифлеем показался ему шумным и не особенно привлекательным местом. Но, может, приди он в себя, все предстанет в ином свете. Он ведь еще не видел туристических достопримечательностей. Он и на двадцать ярдов пока не отходил от отеля, да и то тут же вернулся в комнату для сиесты. И не потому, что боялся оказаться в центре очередного волнения. В отеле человек за стойкой объяснил ему, что последнее время на Гробнице Рахили местная молодежь и солдаты пользуются слезоточивым газом только во второй половине дня. Он заверил Дэвида, что ему лично ничего не грозит. Дэвид согласно кивнул, признав, что просто устал.

Когда и голова, и тело, и душа его вновь соединятся воедино, он как следует все здесь изучит. Куда спешить? Пока что ему хочется только спать.

Сегодня днем Дэвид попытался устроить сиесту. Оставил он свои попытки, лишь когда на улице уже стемнело.

Он почистил зубы, выдавив каплю полосатой пасты себе на палец. Привкус налета так и не исчез. Он набрал полный рот воды прямо из-под крана, даже не спросив, можно ли ее пить. Единственная забота о своем здоровье, которую он проявил, заключалась в том, что он старался не слишком долго полоскать этой водою рот. Потом Дэвид уселся на кровать и в пятидесятый раз принялся все перерывать в поисках пакетика кайфа, который запропастился неизвестно куда по пути из аэропорта в отель. Вероятнее всего, пакетик вывалился у него из носка, когда сам он катался по улице, задыхаясь от газа, и теперь лежит себе преспокойненько где-то в грязи, а то и вообще прилепился, как жвачка, к чьему-нибудь ботинку. Все, что у него оставалось, – это пачка бумажек \"Ризла\", подаренная молоденькой хиппушкой в аэропорту.

Дэвид старался понять, когда именно он превратился в неудачливого путешественника. Южная Африка, Австралия, несколько лет странствий по Центральной Америке до того, как сначала осесть в Сан-Франциско, а затем пройти сквозь череду канадских городков, все более сбавляя темп. И дело даже не в том, что обороты падали – ведь, во-первых, он становился старше, а во-вторых, почти всегда был обкурен. Может, именно беспрестанное движение дало такой побочный эффект, что теперь он чувствовал, как теряет свой пыл.

Но даже если бы он и докопался до причины, легче ему от этого не стало бы.

Он надел чистую льняную рубашку и льняные же брюки, надеясь, что складки будут скорее подчеркивать стиль, чем выдавать неаккуратность одежды. Затем смочил волосы и спустился вниз поесть. По пути он справился, не оставлял ли для него весточки Тони. Узнав, что нет, и ощутив себя всеми брошенным, он медленно потащился в ресторан.

Хоть это и выглядело нелепо в самом центре Святой Земли, Дэвид почему-то обрадовался, что ресторанчик при отеле оказался мексиканским. Выбрав себе fajitas, он растерялся, только когда начал обдумывать, что заказать на закуску. Он чувствовал себя совершенно неспособным даже на такое сверхбанальное дело, как заказ блюд. Да еще официант то и дело отвлекал его внимание, он был очень похож на портье за стойкой приемной. Он все мельтешил вокруг Дэвида раз, другой, третий, вот уже принес бутылку виски \"Black Label\", а Дэвид по-прежнему не мог решить, с чего начать. Когда официант появился в четвертый раз, Дэвид уже хотел было махнуть ему, чтобы он еще подождал, но тот сказал:

– Нет, нет. Там за одним столиком приглашают вас к себе.

Дэвид оглянулся и увидел мужчину и женщину, обоим где-то лет по двадцать пять, может, немного больше. Хотя он в основном разглядывал женщину. Он был настолько расслаблен, что чрезмерная оживленность других вызывала удивление. Темные глаза женщины словно излучали электричество. Если бы он мог к ним подключиться, то, вероятно, подзарядил бы свои батарейки. Странно, как он ее не заметил? Может, когда он входил, ее тут не было. Потому что если она была, то у него явно что-то с глазами, или с рассудком, или еще того хуже. В общем, было о чем беспокоиться.

Дэвид столь поспешно поднялся с места, что стул так и отскочил назад, проехался по отполированным плиткам пола и треснулся о стену. Он не стал его поднимать. Приглашение пришло к нему ниоткуда и столь нежданно, что могло оказаться просто недоразумением. Но он не хотел ничего знать. Он стремился обскакать время, чтобы, когда его коленки упрутся в их стол, этим людям было бы уже неудобно говорить, что они хотели лишь поздороваться и отнюдь не предполагали с его стороны такого вторжения в их воздушное пространство.

– Меня зовут Дэвид Престон, – протянул он правую руку мужчине.

Левой Дэвид уже придерживал за спинку третий, свободный стул. После приветствия он пододвинул стул поближе к женщине. Все было предусмотрено: если бы он не взял инициативу в свои руки, то мужчина мог бы подвинуться к женщине, и Дэвид оказался бы в одиночестве с другой стороны стола. Ему хотелось находиться между ними, немного ближе к женщине, но так, чтобы удобно было и поворачиваться к ней. Волновало его лишь то, что видок у него несколько потерянный и безнадежный.

Может, это он от одиночества теряет силы? И дело даже не в том, что ему не хватает общения. Дэвид еще не утратил своего чудесного дара ладить с людьми, кем бы они ни были и где бы он ни очутился. Но теперь он начинал побаиваться, что в один прекрасный день все это закончится. Переезжая с места на место, увядаешь быстрее, чем обычные люди, и кончается это тем, что тебя просто перестают замечать или – еще того хуже – смотрят через тебя. Вот это и есть настоящий кошмар.

Нет, в самом прямом смысле слова. Это кошмар. Именно так можно назвать его состояние на второй день пребывания здесь, после мучительной авиаболезни и отравления газом.

Дэвид отвернулся от мужчины, чье имя все равно тут же выветрится из памяти. В то же мгновение он вспомнил свой ночной кошмар. Он проснулся в уверенности, что увядает от одиночества, его охватил ужасный страх за собственное здоровье, подстегнутый некой публикацией, помещенной почему-то в газете \"Ванкувер сан\". Пять минут Дэвид провел, уставившись на собственную руку, изучая линии на ней и стараясь добиться того, чтобы линии жизни и здоровья проступили яснее, а линия любви превратилась в толстую косицу с бесконечными тупиками. Дэвид обычно не помнил своих снов, но этот сразу ожил в памяти при пожатии чужих рук. Особенно сухой и теплой женской ручки.

– София, София, София.

Он думал, что, повторив имя трижды, уже никогда не забудет его. Вернее, надеялся на это. Гарантии не было, в прошлом он забывал и гораздо более важные вещи.

– Мы знакомы? – спросил Дэвид.

Он и сам не знал, хочет закадрить ее или нет. Он почему-то об этом вообще не думал. А внутренний голос все твердил ему: вспомни, вспомни, вспомни. Он, как мог, старался улыбаться. Никаких причин для паники не было, тем более что паника ему не помогла бы.

– По-моему, нет.

Но и она чувствовала себя как-то неловко. Что-то все же было в ее движениях, но Дэвид никак не мог понять что. Поэтому он просто сказал:

– То есть пока нет. Может, мы встречались в будущем?

Он и сам не осознавал, что нес. Изо всех сил он пытался удержать улыбку на лице, больше ни о чем и думать не мог. Он вспомнил, как когда-то слышал, насколько трудно приходится пловцам в синхронном плавании, какое напряжение они вынуждены терпеть с неизменными улыбками на лице.

Но чепуха, которую он порол, каким-то чудом разрядила ситуацию. Спутник женщины расхохотался и похлопал Дэвида по спине, говоря:

– В прошлом, в будущем – откуда нам знать?

Дэвид решил, что либо в его словах уловили некий тайный смысл, либо парень просто сильно пьян. Дэвид воспользовался случаем и переспросил, как его имя. Тот представился Юсуфом, и Дэвид вновь с энтузиазмом пожал ему руку. Каким-то образом он уже знал, что этот парень и прекрасная София – просто друзья, и ничего больше.

Дэвид вновь повернулся к ней:

– Нет, правда. Я не знаю, как это объяснить, и чувствую себя ужасно неловко, но мне все-таки почему-то кажется, что я вас знаю.

– Сомневаюсь, – улыбнулась она.

Ее можно было бы назвать скромной, если бы слово это не несло в себе некий оттенок слабости. А София отнюдь не выглядела слабой.

Он все рылся и рылся в уголках своей памяти и наконец нашел:

– Ваш голос.

– Голос? Нет, это невозможно.

Он мог поклясться, что она покраснела, и одно это уже подействовало на него ободряюще.

– Точно, осталось только вспомнить, где именно я слышал этот голос раньше.

– Да нет же, правда.

Тут уж она совсем залилась краской. Кроме того, в голосе ее звучала даже какая-то угроза. Обычно, когда Дэвид чувствовал, что внедряется в некую запретную область, он давал задний ход. Но в данном случае нечто въелось ему прямо под кожу, а именно ее голос. Если он где-то видел ее раньше, то память его стала совсем плоха. Такое лицо невозможно забыть. И он сказал:

– Ну, пожалуйста, помогите мне.

И повернулся, заламывая пальцы, за помощью к ее другу Юсуфу. Тот рассмеялся:

– Вы что, шутите? Она как раз и известна благодаря своему голосу.

– Хватит. – София поморщилась.

– Ее голос – это голос \"Музыки, которую никто не хочет слушать\", – пояснил Юсуф.

На мгновение в голове у Дэвида словно кто-то нажал кнопку \"Стоп\". Он замер в тупом оцепенении. Потом отпустило. Ее голос звучал по радио.

– Вы диск-жокей для тех, кто в пути. Я слышал вашу передачу перед тем, как оказался в облаке газа.

София узнала того самого священника из парка. Она просто леденела от ужаса при одной мысли о том, что Дэвид – отец Дэвид – тоже может ее вспомнить. Но, в конце концов, существует же тайна исповеди. Даже если тебя исповедуют в парке, а не в кабинке. Она не могла без боли вспоминать о той своей исповеди, было ужасно стыдно. А этот человек, этот священник-инкогнито, кто он, что она знает о нем? Может, он на пенсии, ушел в отставку, да мало ли что еще. А может, он вообще порядочное помело, из тех, кто чуть поддаст да тут же все и выложит, а потом: \"Ой, я, кажется, что-то не то сказал\". Так что, как только он упомянул про радио и про газовую гранату, брошенную израильтянами, она тут же перевела разговор на эту тему и попросила его обо всем рассказать.

Дэвид и не предполагал, что все уже знали о газовой атаке. Но ему польстило такое внимание к нему, и он представил длинную и развернутую версию произошедшего с ним, прервавшись лишь для того, чтобы сделать заказ официанту. На его взгляд, соус гуакамоле[13], хумус[14], оливки и фалафель[15] представляли собой совершенно несовместимую мешанину. Юсуф пустился в объяснения, что, хоть это и мексиканский ресторан, не стоит все же сходить с ума, а лучше поесть чего-нибудь более обычного.

Уже наступил полдень, когда официантка принесла Юсуфу третью чашечку кофе, а Дэвид, извинившись, вышел в туалет.

София подождала, пока он совсем не скрылся в дверях, и сказала:

– Знаешь, кто это? Тот самый священник. Юсуф об этом не знал. Но удивлен тоже не был, в Вифлееме всегда полно заезжих священников. Правда не все они сразу по приезде попадали под газовую атаку.

Он присвистнул и игриво добавил:

– Вот так так.

И только спустя какое-то время он спросил у Софии, с чего бы это священнику платить за номер в гостинице, когда он мог бы остановиться у францисканцев в церкви Рождества Христова, или у университетской братии, или у любого другого римско-католического ордена в городе.

Она уже думала об этом.

– Может, у него сейчас кризис?

Юсуф поводил губами: может, и так. Он подозвал метрдотеля, который согласился с таким предположением, но не мог сказать ничего более определенного, не переговорив со своим братом. Они уже и официантку стали расспрашивать на этот счет, как тут в дверях показался Дэвид. Софии пришлось цыкнуть на них, ведь если у бедолаги действительно кризис, все эти сплетни у него за спиной сейчас ему совершенно некстати.

Дэвид приковылял обратно, взялся было рукой за спинку стула, обвел взглядом смущенные лица новых знакомых.

– Вы чего, ребята, ссорились?

– Не совсем, – ответила София. – Я предлагала переместиться куда-нибудь. Вы как?

Она вдруг вспомнила, что Шади рассказывал ей об одном новом местечке и уже давно предлагал посетить его. Может, сегодня как раз подходящий для этого вечер.

Она продолжила:

– Заведение называется \"Розовый зонтик\". Но Юсуф чего-то ломается.

– Так в чем загвоздка? Это что, низкопробное заведение? – спросил Дэвид.

– Да, там даже проблемы с санитарией.

Она передернула плечами так, что можно было сразу представить себе возможность подцепить какую-нибудь инфекцию.

– Тогда что в нем привлекательного?

– Ничего, если только не иметь в виду возможность покурить, – сказал Юсуф.

– Ну, если так... – Дэвид почувствовал, как его губы складываются в ухмылку от предвкушения покурить настоящего, без всяких примесей ближневосточного гашиша. Это перевешивало все. – Можно было бы тусануться и пошабить.

– В самом деле? Вы хотите пойти?

София желала удостовериться, что он не шутит. Он был абсолютно серьезен.

Подземная автостоянка под \"Гранд-отелем\" выглядела так, словно ее вырыли вручную. Машина Юсуфа цеплялась протекторами за грубый пол под немыслимым уклоном. Когда они выехали на улицу, Юсуф опять вернулся к рассказанной Дэвидом истории.

– Как вы добрались до гостиницы после газовой атаки? Вам кто-нибудь помог?

Дэвид сидел на заднем сиденье. Отвечая Юсуфу, он наклонился вперед, махая рукой в направлении ветрового стекла, словно улица по-прежнему была заполнена дымом и криками.

– О, боже! Там была полиция, бунтующие подростки, полно народу. По-моему, даже монахи, не знаю. Я ослеп от газа, ничего не видел...

Тут он вдруг сделал паузу, словно какая-то мысль пришла ему в голову.

– Юсуф? Вы говорили, что тоже работаете на радио, передаете новости?

– Так точно. Сначала почасовые новости и потом каждые два часа текущие.

Дэвид вдруг удивился собственной глупости.

– Слушайте, вы не собираетесь рассказать об этом в своих новостях?

– Конечно, собираюсь.

В ушах Дэвида словно прозвучал сигнал предупреждения – пятнадцать лет свободы, закачивающиеся лязгом тюремных запоров.

– Я бы предпочел, чтобы вы не делали этого. Я стараюсь не особо высовываться.

Они затормозили возле стеклянной витрины, освещенной горящими над ней огнями. София выбралась из машины и сказала:

– Вы шутите. Вы теперь притча во языцех. Юсуф задержался, проверяя, хорошо ли закрылись дверцы машины, в то время как София уже двинулась ко входу в бар. Дэвид остановился на тротуаре.

– Слушайте, Юсуф, но это же устаревшие новости. Кому нужны события пятидневной давности?

Юсуф обходил машину, кивая. Дэвид открыл перед ним дверь бара, другой рукой почти обнимая его.

– Так меня не будет в новостях, да? – шепнул он ему на ухо.

– Вы правы, – сказал Юсуф. – Но здесь есть еще и религиозный аспект. Священник прибывает в Вифлеем, и в первые же пять минут израильские солдаты бросают гранату в его машину.

Дэвид не понял.

– Какой священник?

* * *

Заняв свободный столик, София первым делом увидела Шади, сидящего в другом конце бара в компании своих пятнадцати кузин. В тот момент, когда он заметил ее, ему как раз передавали ходящий по кругу кальян, и с ним в руках он и направился к ее столику. Шади нес кальян очень осторожно, чтобы не потревожить тлеющие в нем угольки. Сев за столик, он спросил:

– Что это за парень возле двери, с открытым ртом?

София оглянулась. Дэвид был в метре за спиной Юсуфа. Он словно замер в дверном проеме, будто был собственным портретом в раме. Юсуф направлялся к столику со слегка озадаченным и глуповатым видом. Если бы Софии надо было угадать, что случилось, она бы предположила, что Юсуф сказал Дэвиду, что они знают о его священстве. Она думала теперь, стоит ли ей признаться, что это она раскрыла его тайну. Тогда ей придется рассказать, откуда ей все известно. Нет, она этого не сделает. Дэвид отделился от рамы и догнал Юсуфа.

– Вы хотите сказать, что я священник? Это что, то, что называется черная пропаганда?

Юсуф удивился.

– Пропаганда?

– Ну, чтобы очернить израильтян.

– Ну нет, хотя и обелять их я не собираюсь. Но вы же священник, разве нет? Все так говорят.

Юсуф взглянул на Софию, ожидая поддержки. Она сказала:

– Да, все так говорят. Человек, который пострадал при газовой атаке, – священник.

Говоря это, она взглянула на Дэвида, пожимая плечами и улыбаясь невинной улыбкой, которую использовала всегда, когда хотела, чтобы ей поверили. Дэвид заметил, что, когда она улыбнулась, ее верхняя губка слегка завернулась внутрь и надулась. Это был скорее детский жест, чем нечто призванное подчеркнуть ее сексуальность. Хотя как сказать. После такой улыбки Дэвиду меньше всего хотелось, чтобы она считала его священником.

– Я что, похож на священника?

Он поднял брови, стараясь привнести некоторое озорство в свою мимику, эдакую чертинку. Но, похоже, это не очень убедило ни Софию, ни Юсуфа.

Что они могли сказать? Он не был похож на священника. Но, если ты вырос на Святой Земле, то знаешь, что священники и монашки могут пребывать в любой упаковке.

Дэвид думал, что делать дальше. Все что ему оставалось – это играть пьесу в стиле дзен. Хотя была и другая возможность, прямо под рукой. Подоспевший к их столу мужчина обнимал здоровенный кальян, который дымился и был готов к употреблению. Дэвид сложил пальцы в жесте благословения над кальяном и сказал: \"Аллилуйя на скромные милости\".

Шади протянул ему гибкую трубку с мундштуком на конце, и Дэвид сделал хороший пас. Дым, который попал в его рот, не был похож ни на что из пробованного раньше. Ему показалось, что его душат. Он начал кашлять и отплевываться еще до того, как понял, что было так необычно, абсолютно неприемлемо в смеси, дымящейся в кальяне.

Это был табак, ароматизированный шоколадом.

Шади с трудом оторвал пальцы Дэвида от трубки с мундштуком. Дэвид отдал ему шланг, продолжая кашлять в надежде избавиться от приторного вкуса шоко-табака в гортани. Как же он раньше не заметил, что в клубах дыма, которые поднимались над столиками, не ощущалось даже малейших признаков запаха гашиша! Здесь пахло малиновым табаком, клубничным табаком, табачным табаком, не говоря уже о шоколадном табаке, от которого он безуспешно пытался отплеваться. Голова у него кружилась.

Юсуф поймал взглядом глаза Софии. Она прекрасно знала, о чем он сейчас думал, глядя на то, как Дэвид задыхается и потеет: \"Точно это один из тех священников, что испытывают кризис веры\".

5

София шагала по истертым ступеням старой лестницы и думала о том, что Дэвид, конечно, священник. Или бывший священник, поп-расстрига, как бы он там ни назывался. Ступеньки были скользкими от гнилых фруктов. София прокладывала путь между ручейками сточной воды, текущей с рыночных рядов вниз к площади Яслей. Дэвид шел метрах в десяти сзади, его лохматая голова возвышалась над толпой. Он не видел Софии, увлекшись наблюдением за жизнью улицы. Казалось, он не может пройти мимо чего бы то ни было без того, чтобы не вникнуть в детали. Стиль у него был хаотическим – он делал зигзаги то влево, то вправо, от витрины к витрине, между разнообразными уличными прилавками. Он заглядывал в лавчонки, торгующие специями, обращал внимание на мальчишек, которые жарили куриный горошек в больших бронзовых сковородах и раскладывали его черпаками по бумажным пакетикам. Интересуется экзотикой, подумала София. Однако он интересовался и обувными лавками, и скобяными лавками, и аптеками.

София держала в одной руке бумажный пакет с лекарствами для отца, в другой – коробку с лазерными дисками. Она вскинула руку с коробкой вверх, чтобы взглянуть на часы. До начала ее программы двадцать минут; немного времени, чтобы остановиться и поболтать. Она пошла вниз и тут наткнулась на своего дядю Тони, выходящего из меняльной лавки с тонкой пачкой долларов в одной руке и с толстой котлетой шекелей в другой. Он засунул деньги в нагрудный карман и помахал ей рукой.

– София, куда торопишься? – Казалось, что даже от вида быстро двигающегося человека у Тони перехватывало дыхание. – Как ты можешь бегать по такой жаре? Что, опаздываешь на свою \"Музыку, которую никто не хочет слушать\"?

– Пока нет. – И она указала на Дэвида, осматривающего сладости на прилавке кондитерской лавки на углу. – Хочу поприветствовать сумасшедшего священника.

Тони посмотрел, моргнул два раза, прищуриваясь. Рот его внезапно раскрылся, подбородок пополз вниз, и уже ничто не могло удержать его лицо от расплывания по плечам.

– Это он? Это и есть тот священник, о котором все толкуют?

– Ты бы видел его в баре. Он набрал полный рот дыма и начал кашлять. Лицо у него было как в фильме ужасов. Он, наверное, никогда раньше не видел кальяна. Потом он начал говорить: гром и молния. Спрашивал: это что, шутка? А когда пришел в себя, начал бегать вокруг бара и приставать ко всем.

– Он хотел купить гашиша.

– Ты слышал об этом?

– Об этом все слышали.

Тони смотрел поверх голов мальчишек, стоявших возле прилавка со сладкой кукурузой. Дэвид возвышался над ними, заглядывая в чан, в котором варились кукурузные початки.

– Я просто по-другому его себе представлял. Он что, сам назвался священником?

– Да. В конце концов он признался в этом.

– Пойдем поздороваемся. Познакомь меня с ним.

Дэвид говорил что-то мальчику, торгующему кукурузой; вежливое \"шокран\", арабское спасибо с сильным английским акцентом. Затем он завернул за угол мечети и вышел на площадь Яслей. На площади располагались церковь Рождества, полицейский участок и несколько сувенирных лавок. София подумала, что, быть может, он хочет купить несколько сувениров. Он явно что-то искал, двигаясь в замедленном темпе. А может, он готовился зайти в церковь и помолиться? Вероятно, из-за этого он и двигался так медленно, скользя безразличным взглядом по витринам сувенирных лавок. Если у него кризис, то, вероятно, он боится чувств, которые могут его охватить, когда он вновь окажется под сенью Христовой церкви, и он пытается оттянуть этот момент. София пожала плечами. Кто знает, что происходит в душах священников, особенно когда они пребывают в сомнении. Другой причиной того, что он двигался так медленно, могло быть похмелье от вчерашней текилы.

Когда София окликнула его, он резко повернулся на голос. На улице было людно, и он заметил ее, только когда Тони вывел племянницу из толпы.

– Дэвид, как дела? Это мой дядя, Тони Хури. Дядя, это отец Дэвид.

Теперь уже священник широко открыл рот, и, хотя у него и был подбородок, не позволяющий лицу расплыться, выглядел он все равно не лучшим образом. Он попытался растянуть губы в некоем подобии улыбки, но смог изобразить только отмороженную куриную гузку, словно хотел поцеловать кого-то, кто был гораздо больше и сильнее его самого; казалось, что он умирает от смущения.

– Вы в порядке? – спросила она.

Он затряс головой и сказал:

– Этот бар вчера. Вы знаете. Я чувствую себя очень глупо.

Так это было смущение.

– Мне кажется, вам надо слегка причесаться, – заметила она.

Ее собственная прическа была безукоризненна. София стояла и смотрела, как он, запустив пятерню в волосы, пытается привести в порядок свою шевелюру. Она не знала, как помочь ему. Он выглядел таким потерянным и смущенным.

– Хотите аспирину? – спросила она.

Он промычал что-то в ответ, трудно было понять что, поскольку одновременно он скреб свою двухдневную щетину.

– Пожалуй, – ответил он наконец. – Меня что-то подташнивает. Да и спал я неважно. Может, у вас здесь какая-нибудь лихорадка гуляет?

– Может, вы съели что-нибудь не то?

– Вряд ли, у меня и аппетита никакого нет.

– Добро пожаловать в Палестину, родину всех проблем со здоровьем, – сказал Тони. – Чего-чего, а стресса у нас предостаточно. – Он протянул Дэвиду руку для пожатия. – Вы, наверное, заметили, что в городе много аптек. У нас до сих пор действует старинный закон, согласно которому расстояние между аптеками должно быть не менее пятидесяти ярдов. Так что здесь через каждые пятьдесят ярдов аптека, куда бы вы ни пошли.

Дэвид пожал большую мясистую руку Тони. Ее ширина и твердость пожатия словно хотели приободрить его. Он уже оправился от удивления, узнав, что София и Тони оказались родственниками, но опять не мог поверить, что Тони умудрился так располнеть.

– Вы собираетесь сегодня в церковь Рождества? – спросила София.

– Не знаю. А это далеко?

София ответила, что трудно ее не заметить, и указала рукой. Церковь полностью занимала одну из сторон площади.

– Эта, похожая на крепость? Что, хорошая церковь?

– Это всемирно известная туристическая достопримечательность, – объяснил Тони. – Хотите, я покажу ее вам?

Дэвид кивнул: отлично. Он жалел только, что София собиралась их покинуть. Она сказала, что ей пора на радио, вести программу, и кивнула в сторону улицы сбоку от церкви:

– Радиостанция там, возле магазина сувениров.

Он смотрел, как София пробирается среди автомобилей. Площадь Яслей на самом деле оказалась большой, уродливой автостоянкой, находящейся сейчас в состоянии ремонта. Тони объяснил, что это часть приготовлений к празднованию миллениума. Дэвид сказал, что видел, как рабочие клали свежий асфальт. \"Вифлеем-2000\" должен стать большим праздником.

Прямо перед ними из автобуса стала высаживаться группа туристов. Гид уже ждал, чтобы повести их к церкви. Дэвид послушно направился за Тони в том же направлении. Как сказал Тони, церковь представляла собой всемирную достопримечательность, и, когда группа туристов поравнялась с ними, Дэвид расслышал славянскую речь, скорее всего словацкую. Потом их захлестнула группа из Скандинавии, все пялились на эту самую церковь, и отступать было уже некуда. Дэвиду даже стало казаться, что в Вифлееме никто больше и смотреть ни на что не хотел, кроме как на церковь Рождества. Вот странно. Его, например, уже многое заинтересовало в городе. Да, здесь было чем заняться, надо лишь не терять времени впустую и хорошенько все исследовать.

Правда, прошлой ночью ему так и не удалось выспаться. Может, он уже отоспался за те первые три дня, что приходил в себя от газового отравления. Теперь же его одолевала другая беда – бессонница, и даже хорошая выпивка с ней не справлялась. Последние две ночи он провел в своей комнате, уставившись в темноту и нащупывая пути для выхода из болезненного состояния, надеясь, что это всего лишь грипп, потому что в противном случае напрашивался вывод, что он загрузился приличной дозой депрессии. Беспокойство длилось до тех пор, пока Дэвид не решил отправиться на ночную прогулку. Ему пришлось обходить стороной своры собак и военные патрули, ловя свежий ветерок, налетающий из пустыни. Рассвет застал его шагающим прямо на восток по дороге, ведущей к площади Яслей. Днем окрестности Вифлеема были похожи на постоянно работающую каменоломню. И только на рассвете они очищались от утомительного желтого цвета дешевого цемента, так что сердце замирало от красоты. У Дэвида заиграл румянец, и он уже забыл, каким разбитым был недавно. По крайней мере, ему почти удалось включить второе дыхание. То, чего он не мог раньше. Дэвид по-прежнему любил красивые рассветы, но не придавал им больше никакого романтического значения.

Он повернулся к Тони и сказал:

– Жаль, что ты не встретил меня раньше. Тусанулись бы, закрутили бы чего-нибудь.

– Вот уж вряд ли. И я прошу тебя, не пытайся больше покупать на улице гашиш.

– Да я уже понял. – И он повращал глазами. – Ну, а что еще ты обо мне слышал?

– Давай разберемся. За истекшие пять дней ты стал жертвой несчастного случая с газовой гранатой, оказался под опекой доктора Алави, тебе нравится бродить по ночам, – перечислял Тони, загибая свои толстые коротенькие пальцы. Что-то еще... – Ах да, ты же у нас священник. Как это все вяжется?

– Ни за что не догадаешься.

Дэвид выждал какое-то время, сознавая, что слишком многого хочет от Тони. Он сам только-только все осознал. И он принялся рассказывать об упрямой двенадцатилетней девчонке, из-за которой его чуть не арестовали, тогда, давным-давно.

– Это была София? – не мог поверить Тони, хотя понимал, что все сходится. София как раз в тот день была в Лондоне. Вся их семья остановилась тогда в отеле \"Бэйсуотер\", и племянница еще удивлялась, почему это дядя Тони так неожиданно решил уехать из страны. – Что-то непохоже на Софию. Она никогда не была религиозна, даже в детстве.

– А в тот день была. И даже неистовствовала, как какая-нибудь обезумевшая Жанна д\'Арк.

Они протискивались меж двух стоящих автобусов, тесновато, зато никаких туристов. Вдруг Тони остановился, но Дэвид не мог понять, в чем дело, так как тот загораживал собой все на свете. И место для остановки было неподходящим. Полуденное солнце отражалось от блестящей обшивки автобусов и накладывалось на тепло двигателей и пары бензина. В конце концов Дэвид разглядел зеленые, цвета хаки полувоенные машины.

– Что такое?

– Подожди, что-то случилось, – насторожился Тони. Он знаком велел Дэвиду поворачивать назад. Они выбрались тем же путем между автобусами и обошли площадь дальней стороной позади проволочного ограждения, отделявшего разобранную часть мостовой. Дэвид не спускал глаз с военизированной техники, которая выстроилась перед приземистым каменным домом.

– Это что?

– Не видишь? Перевозят заключенного.

Приземистое здание оказалось полицейским участком. Грузовики и джипы были в распоряжении полицейских. Дэвид все никак не мог увидеть преступника и уже собирался спросить у Тони, как вдруг до него дошло, что заключенный, должно быть, в среднем грузовике, окруженном усатыми молодчиками с автоматами.

Они подошли к церкви Рождества, и Тони перешагнул низкую цепь, которой была окружена церковь. Дэвид задержался, остановившись на стоянке и наблюдая, как себя поведет заключенный. Если он заслуживал такой охраны, то, должно быть, являлся врагом палестинского народа номер один, никак не меньше.

На окнах грузовика были решетки, и за ними Дэвид разглядел силуэт лысого толстоватого мужчины. Полицейский постучал по стенке грузовика, и заключенный обернулся. Осунувшееся лицо его выражало полную беспомощность.

Тони уже почти прошел всю площадь, смешавшись с плотной толпой туристов, выстроившихся в очередь на вход в церковь. Он оглянулся, увидел Дэвида и свистнул ему. Подбоченившись, он всем своим видом словно говорил: \"Тащи сюда свою задницу\".

Дэвид перешагнул через цепь и встал в очередь.

– Что натворил этот парень? – спросил он.

– Что натворил? Да то же, что и мы собираемся.

– Он тоже хотел вступить в сделку с израильтянами?

Тони кивнул.

– Они затащили его в полицейский участок и держали там на сегодня уже семь дней. Наверное, теперь решили его перевести. Удивляюсь только, что бедняга еще жив.

– И что, теперь они его того... ну... – Дэвид пытался подобрать эвфемизм. – Потеряют где-нибудь в пустыне, что ли?

Тони пожал плечами. Дэвид вспомнил этот характерный жест, отличавший Тони еще в давние времена. Теперь из-за лишнего веса он делал это как-то вполсилы.

– Не знаю. Может, ничего и не будет. Полицейский участок скоро переселится отсюда, здание снесут, и здесь построят новый туристический центр. Может, они просто перевозят его в другую тюрьму, а может, он так никогда до нее и не доберется...

Площадь была полна туристов, терпеливо поджаривающихся на полуденном солнце. Тони указал поверх голов на узкий вход в церковь Рождества.

– Что ж, можем помолиться за него. Или за себя.

– Я поставлю за него свечку, – сказал Дэвид. – Коли уж все так уверены, что я священник, заодно и посмотрю, есть ли у меня какой-нибудь религиозный дар.

Тони как раз думал об этом.

– Знаешь, пожалуй, стоит зацепиться за эту историю о священнике. Тогда я смогу пригласить тебя в дом, и никто ничего не заподозрит. Для всех это будет обычной вежливостью, и все.

– Я священник? Кончай, Тони. Будь хоть немного серьезным.

– Да я серьезно. Все получится.

Проблема состояла в том, что юрист действовал медленнее, чем рассчитывал Тони.

– Мы официально переведем на тебя мою собственность в Иерусалиме. Ты продашь это место от своего имени, и меня не убьют за предательство и сотрудничество.

– Но как все организовать?

– Это юридические сложности, дело техники. Не знаю. Нам придется подождать еще пару недель, может, больше. Если меня будут видеть каждый день с тобой, то заинтересуются тем, кто же ты такой. А если ты прикинешься священником...

– А когда все всплывет, ты скажешь, что тебя надули, как и всех остальных. Кто бы мог подумать, что международный преступник станет выдавать себя за священника?

– Вот именно, – кивнул Тони. – Как раз это я и имел в виду.

Дэвид уставился прямо перед собой. Он не представлял, как себя должен вести священник. Единственными примерами для него были Цезарь Борджиа[16] из старых телесериалов Би-би-си да еще тот священник у него на свадьбе. Или взять за образец Пэта О\'Брайена из «Ангелов с грязными лицами»[17], может неплохо получиться. Вот в церкви он как раз и посмотрит на этих типов. Но они с Тони ждали уже десять минут, а очередь продвинулась только наполовину. Дэвид спросил, нет ли здесь другого входа. Тони показал ему на дверь всего в нескольких ярдах от них, перед которой очереди не было.

– Там вход в католическую часовню. А здесь в православную, где родился Иисус.

Дэвид решил остаться стоять, надо учиться страдать за свою веру. Еще спустя десять минут он понял, почему очередь еле ползла. Вход был три фута в высоту, а по ширине вмещал только одного человека. И так как люди и входили, и выходили, дело шло медленно.

Но вот наконец он оказался внутри, в холодном помещении с деревянными колоннами и истертым камнем. Воздух был тяжелым, запах ладана смешивался с перегаром, облачками духов и тусклым светом от ламп. Тони подтолкнул друга вперед, и они оказались в большой, пустой комнате с каменным полом и потолком, почерневшим от дыма ламп и свечей. В дальнем конце виднелось небольшое возвышение, окруженное латунной цепью и свисающими латунными лампадками. На задней стенке красовался огромный барельеф с библейскими сценами, который, если бы он был вполовину своей высоты и не возвышался бы до балок под самой крышей, мог сойти за алтарь. Это напоминало уэльский комоде портретами святых, сделанный по проекту византийских краснодеревщиков. Дэвид узнал православный стиль. Да будь у них все права на действительное местонахождение ясель Христа, они бы разукрасили его, как если бы то было место рождения Маленького Лорда Элвиса.

Он показал на другую очередь, огибающую византийское панно.

– Там место, где родился Иисус? Тони кивнул.

– Хочешь пройти?

Очередь начиналась возле узкой кривой лестницы, ведущей в похожий на пещеру подвал церкви. Вглядываясь вниз, Дэвид тихонько запел: \"Младенец Иисус, что лежит здесь в яслях...\"

– Пожалуйста, не надо. – Тони начал краснеть.