Исправляя ошибки, внимательно оглядел жертву, в рекордном темпе про себя повторяя увиденное. Покойник полностью одет, брюки, рубашка, не до конца завязанный галстук, пиджак типа куртки, ботинки… минутку, ботинки уличные. Он собрался уходить или возвратился домой?

Взглянул на техника, который работал рядом, пальцем указав на обувь покойного. Слов не требовалось.

— По моему мнению, — ответил эксперт, — не успел войти в дом, как тут его и пришили. На подошвах еще следы влаги и грязи, хотя он и вытер ноги входя, но немного осталось, на придверном коврике мокро. Все, что было в карманах, лежит на столе, вон там. Хочешь портмоне? Уже можно. Казик сделал каждую вещь. Фотограф у нас шустрый.

Да, комиссар хотел заполучить портмоне. Остатки порошка на нем свидетельствовали, что он обработан, можно было взять в руки. Взял и хищно заглянул.

Мирослав Кшевец, сын Яна и Божены, вроде все совпадает с показаниями свидетельницы. Адрес, порядок. О, визитные карточки, садовая фирма «Флорена», очень хорошо, права, какие-то счета, множество разных бумаг, банковское извещение о состоянии лицевого счета, дата… Извещение еще с прошлого года. Тогда на счету у садовода было сорок две тысячи злотых, холера знает, сколько сейчас. Деньги, семейная фотография, довольно старая. Просмотрел весь хлам, находившийся в карманах, и засомневался. Откуда знать, что тут важно? Не было времени проанализировать как следует, да какой там может быть всесторонний анализ, когда в кухне ждет свидетель — подозреваемый, к тому же допрашиваемый не так, как следовало бы.

— Все это в отдельный пакет! — приказал он эксперту и повернулся к фотографу. — Казик?..

— Заканчиваю! — буркнул фотограф, который с ходу взял такой темп, словно ему дышала в затылок вся вражеская контрразведка. — Януш, слушай… Я тут вижу… и слышал… этот покойник — Кшевец?

— Кшевец, а что?

Фотограф говорил с перерывами, на каждое слово у него приходилось как минимум два щелчка.

— Видишь ли… я как-никак специалист… Фамилия известная. Он фотограф?

— Нет, садовод.

— Ну вот, бери, сам собой восхищаюсь — темп неплохой. А зовут как? Собеслав?

— Нет, Мирослав.

— Ну, значит не тот. Но может быть что-то общее? Собеслав Кшевец, отличный фотограф, портретами не занимается, потому и не прославился. Но вещи у него отличные, ни с кем не спутаешь, лучше его у нас нет.

Комиссар почувствовал, что на него как-то вдруг сразу валится целая гора тяжелой работы, и все срочное, и все надо запомнить. Он схватил записную книжку свидетельницы, предупредил фотографа, что будет кошмарно им нужен, не сказал, для чего, и ринулся в кухню. У двери опомнился, затормозил и вошел достойным шагом.

Габриэла Зярнак все еще сидела у стола за уже выпитой чашкой чая. Вольницкий положил перед ней записную книжку.

— Вот, берите. Говорил же — получите. Постарался поскорей вам ее вернуть. А теперь поговорим.

— Интересно, а что мы делали до сих пор?

Комиссар мог бы признаться, что до сих пор по его вине они говорили хаотично и глупо, а вот сейчас начнется настоящий допрос. Он уже прикинул, как поумнее теперь обращаться с посланным ему небом свидетелем, догадался, почему прихожая засыпана продуктами, но не собирался женщине говорить об этом, чтобы свидетель опять не взбрыкнул. Зачем раздражать свидетеля и настраивать его против себя?

— Во сколько вы сюда пришли? — как можно спокойнее поинтересовался следователь.

Ответ получил в уже привычном духе:

— А я откуда знаю? На часы не смотрела, но было уже темно.

— Давно было темно?

— Да порядочно. Когда куриные грудки из духовки вынимала, уже смеркалось, совсем серым все сделалось, а за продуктами я пошла уже потом. Совсем стемнело, когда я на автобус стояла.

— Долго вы стояли в очереди на автобус?

— Да минут десять стояла, а то и больше. Даже подумала — грудки остынут.

— А потом что было?

— Что было, что было! — проворчала баба, стремительно вскакивая со стула. — Вошла и увидела!!! Езус-Мария, своим глазам не поверила! А эта стерва, сука поганая, гангрена — как закаменелая! Я еще хочу чаю. Вам сделать?

Все это Габриэла выпалила на одной ноте, и на миг бедный следователь струхнул — откажется от чая, так она ему чайником врежет. Поэтому поспешил попросить стакан чая. Похоже, хозяйственные занятия успокоительно подействовали на сестру убитого. Она продолжала сыпать проклятиями, но уже тише, под нос бормотала.

— Давайте теперь вы мне все расскажете по порядку, — вежливо попросил следователь. — Вот вы сказали: «Вошла и увидела!» А как же вы вошли, если в руках была тяжелая сумка? Как вы открыли калитку?

— Никак. Она была открыта. Мне еще странным это показалось, но у нас бывает, замок иногда не защелкивается, а Мирек знал, что я приду, ну и не стал проверять, заперлось или нет. Просто прикрыта была, руки мне не понадобились.

С двумя стаканами чая она уселась за стол и один пододвинула Вольницкому таким жестом, что сразу видно было — думает не о чае. Вольницкий взял свой стакан, понюхал — запах восхитительный. За несколько минут он успел разобраться со временем. Солнце в это время заходило в семнадцать сорок две, в восемнадцать — смеркается, все сереет, в восемнадцать тридцать — темно. Ожидание на автобус, туда дорога, обратно дорога… Господи, да эта женщина пришла сюда почти в самый момент убийства, самое большее — через десять минут после убийства. Если, разумеется, лично не укокошила братишку и едва успела смыть с себя кровь. Смывать пришлось бы много. Да и мокрая ведь она была!

Сердце усиленно забилось, вроде бы все сходится.

— А теперь я попрошу вас хорошенько вспомнить, обдумать и рассказать мне подробно, что же вы увидели войдя.

— А чего мне вспоминать да обдумывать, — гневно заговорила свидетельница, пожав плечами и тоже присаживаясь к столу. — Ведь я ее тут застала, эту преступницу, змею. Тут она стояла, над Миречеком!

— Прямо над… — Комиссар запнулся, не желая произносить слова «убитый», щадя чувства сестры, и решил на этот раз постараться ничем ее не раздражать, а проявлять тактичность. И закончил: — Над вашим братом? Это что-то другое, раньше она стояла, по-вашему…

— Ну не совсем над Миречеком, а немного в стороне, — поправилась Габриэла. — В уголке, у самой двери, к стене прижавшись. Я ее не сразу и заметила, только бедного Мирека…

У свидетельницы сдавило горло, она схватила стакан и спешно сделала хороший глоток кипятку, это еще более ее разозлило, пришлось спасаться с помощью воды из-под крана. Вольницкий содрогнулся, припомнив бесконечные предостережения медиков относительно вредоносности некипяченой воды, которая даже для чистки зубов не рекомендовалась, особенно детям. А вдруг помрет здесь же, и будет у него два трупа. Но обошлось, свидетельница вернулась на место живая и пока здоровая.

— Я думала, ему нехорошо стало, — немного охрипшим голосом продолжила баба, глядя куда-то вдаль. — Или, может, споткнулся и так упал, что голову разбил. Гляжу — нет, голова, почитай, вся разбита. И тут увидела эту убивицу, стоит, гадина, глаза выпученные, и тут что-то со мной такое сделалось — убила бы подлюку, но какая-то я оказалась спутанная… ну, словно кто меня связал. А она стоит…

— Уже не стоит. Что было дальше? Она ушла? Убежала?

— Где там убежала! И не шелохнулась. Вваливается какой-то ирод, агромадный да страшный, хватает ее и утаскивает, ровно смерч какой, а я все спутанная стою, ни рукой ни ногой. Вот с тех пор как звонила в полицию, так с той поры и запутанная вся. А в полицию сразу позвонила.

Комиссар не знал, что и думать. Запутанная вся, связанная по рукам и ногам. Ничего не понятно… От того, что человека связали, он мокрым не будет. Вот разве кто вылил на нее ведро воды.

— А в скорую вы не звонили?

— Аккурат, в скорую, еще чего! Да их до смерти не дождешься. И еще, говорят, по дороге людей давят, как недавно в Лодзи. Полиция скорей приезжает, а я знаю, что они и доктора с собой привозят.

— А как выглядела та особа в углу? Вы ее знаете? Сумеете ее описать?

— Впечатляющая история, — говорит Кит, однако руки все же убирает. — Мне можно ее использовать?

— Ты можешь использовать что угодно, — отвечает Аллисон и вытряхивает содержимое сумочки по всей Скандинавии. — Мне из этого ничего не нужно. Полный бумажник денег, которые здесь никто не берет, завалявшиеся в сумочке мятные леденцы, и если тебе захочется повесить очки на шею, найдется веревка. Да, еще упаковка бумажных носовых платков, если ты вдруг всплакнешь, и набор для анализа на беременность.

— О господи! — восклицает Хиллари. Она застыла в дверях ванной, что, с одной стороны, довольно неожиданно, но с другой — очень даже предсказуемо. — О господи, ребята. Живо включайте телевизор. Включайте немедленно.

— Ты разве никогда не стучишь в дверь? — спрашивает Кит и нехотя натягивает рубашку.

— Произошла катастрофа, — говорит Хиллари, но Аллисон не видит глупого выражения ее лица, потому что в данный момент выполаскивает изо рта остатки рвоты и засовывает обратно в сумочку все ее содержимое.

— Я ненавижу тебя, — негромко говорит она Хиллари. — Твои комиксы — сущий идиотизм и к тому же ужасно нарисованы. К тому же ты дважды используешь одни и те же шутки. Например, заголовок твоих комиксов «Маскарад», но, не читая их, уже знаешь, чем там кончится дело. И ты, Кит, тоже. У твоих персонажей дурацкие огромные головы, и вообще, танцуя, не прижимайся ко мне своей джинсовой эрекцией.

Но Аллисон говорит едва слышно, и потому никто не слышит ее молитву. Прошу тебя, Адриан, возьми меня за ремень и избавь от этого судна, во имя баночки, в которой ты хранишь свои карандаши, во имя твоей стрижки. Аминь.

Но не сегодня. Аллисон заставляет себя пройти в спальню, где Хиллари и Кит в ужасе таращатся на пустой экран.

— Нет у нас никакого телевидения, — говорит Аллисон. — Потому что мы посреди океана.

— Как это нет? Разумеется, есть, — говорит Кит. — Разве ты раньше никогда не бывала в «Круизе комиксов»?

Медленно, мучительно медленно на экране возникает объятый пламенем город.

— Это Сан-Франциско, — говорит Хиллари. — Это то место, где живет твой муж, Аллисон. Один в один похоже на его произведение.

— Я тоже там живу, — говорит Аллисон, но в данный момент она на корабле.

— Продавщица из аптеки сказала мне, будто в новостях только что передали, что это вулкан, — говорит Хиллари. — Знаешь, Супруга, мне как-то не по себе. Сначала вулкан, как в его комиксах, а потом ты, беременная, как в его новых комиксах. И все это происходит во время «Круиза комиксов»!

— Переключите канал или выключите телевизор вообще, — говорит Аллисон. Она лежит на кровати, что в принципе входило в ее планы. — Не хочу на это смотреть.

— Не хочешь — не смотри, — говорит Кит. — Тебя никто не заставляет. Но это показывают по всем каналам, хотя я голову на отсечение даю, что это никакой не вулкан.

— Тот самый чертов вулкан, — доносится голос с телеэкрана. — Ад на земле. Вы только посмотрите, какие кадры мы получили, и сами скажете: «Ни хрена себе!»

— Ни хрена себе! — восклицает Кит. — Представляю, сколько зеленых положил себе в карман тот, что отснял эти кадры.

— О господи! — охает Хиллари. — Боюсь, мы теперь застряли в «Круизе комиксов» надолго, если не навсегда. По крайней мере пока этот ужас не кончится. Я вам не мешаю?

Аллисон лежит на полу и пытается слушать. Адриан должен быть здесь, на этом корабле посреди океана, или же она должна быть там, и пусть ее рвет в ее собственной ванной. Сан-Франциско, он куда больших размеров, и в нем больше ее личных вещей. Аллисон смотрит на кучу всякой всячины, которая возвышается посреди каюты, за которую она заплатит позже, если она правильно поняла то, что сказал мужчина за регистрационной стойкой. Она не нужна им одна. Они не хотят, чтобы она была здесь одна, без мужа. И она здесь не одна. Нет, такого просто не может быть. Вы только взгляните, что валяется на полу: бумажник, мятные леденцы, бумажные носовые платки. И среди этого мусора нет пистолета, чтобы проложить себе дорогу, как нет и ребенка, который бы составил ей компанию. У нее нет ничего, на чем можно было бы бежать с этого судна, и прошу вас, умоляю, вы только посмотрите на его пепел на полу! Такое часто случается. Но не настолько.

— Аллисон, ты только посмотри! — Хиллари скачет вверх-вниз, словно обезьяна.

Аллисон в задумчивости переводит взгляд на сумочку в надежде обнаружить нечто такое, чем можно было бы ее прикончить. Пожалуйста, только не пепел.

— О господи, о господи, о господи, о господи, о господи!

— Выживших нет, — доносится голос с экрана телевизора. — Хотя, возможно, и есть. Разумеется, в данный момент мы не можем быть уверены на тысячу процентов относительно каждой мелочи.

Аллисон кладет руку на свой живот. Она кажется себе толстой, хотя, может, это просто она. Может, она здесь одна.

— Помоги мне, — говорит Аллисон, но говорит едва слышно, а те, кого она любит, далеко.

Едва

Будьте осторожны в отношении того, что говорите, за две недели до вашего дня рождения. Если вы упомянете птиц — получите птиц. Если упомянете альбом любимой группы, лучше не покупайте его сами, потому что он уже ждет вас в пакете из магазина грамзаписи «Зодиак рекордс» — десятипроцентная скидка предоставляется в понедельник, среду и пятницу во второй половине дня, когда там работает паренек с курчавыми рыжими волосами и крошечной бороденкой, какую обычно отращивают все бас-гитаристы. Этот парень готов сделать десятипроцентную скидку любому, кто только улыбнется ему. За две недели не упоминайте ничего такого, чего вам не надо; в противном случае, стоит вам только заикнуться, как именно это вы и получите. Так что, повторяю, будьте осторожны.

Это произошло на той неделе, когда буквально все как один запали на альбом «ClienteIe». Андреа и Сэм должны были уйти из дома пораньше, чтобы хозяин квартиры мог наконец отремонтировать стеклянную дверь душевой кабины, которую разбила другая Андреа — она просто прошла сквозь нее в тот вечер, когда состоялся концерт группы «Zumpano». Так что Первая Андреа и Сэм решили просто посидеть на тротуаре с кувшином «Маргариты», разложив перед собой одеяло со всяким барахлом, от которого им хотелось избавиться, — глядишь, что-нибудь да купят. Сэм продала юбку — мать всегда присылала ей на день рождения юбки, целых три, и вышедший в свое время ограниченным тиражом сингл группы «Unsuspecting Motorists» под названием «I Am Here». Этот сингл — настоящий раритет, но Сэм его разлюбила после того, как остальные участники дали под зад гитаристу, на место которого взяли молокососа с курчавыми рыжими волосами и крошечной бороденкой. Было одиннадцать утра, то есть еще слишком рано для голой дамочки на той стороне улицы, так что нет ничего удивительного в том, что Андреа и Сэм разговорились про парня по прозвищу Яйцо.

— Мне он нравится, — сказала Андреа. — Если бы он меня попросил, я бы с удовольствием подбросила его в аэропорт. Вот только вряд ли он меня об этом попросит.

— Тот, другой, как его там, тоже был такой, — согласилась Сэм, делая глоток из кувшина. Из окна комнаты доносились негромкие звуки первого альбома «Katydids». Этот альбом никто уже не помнит — одна только Сэм. Громкость поставили на малую, поэтому слышно было плохо, однако Сэм постеснялась крикнуть хозяину квартиры, чтобы тот сделал громче. Когда-то Андреа и Сэм снимали другую квартиру, ближе к зоопарку, вместе с другой девушкой по имени Андреа. И как будто двух девушек по имени Андреа было мало, по радио, как назло, вечно крутили хит группы «Waltzing Pneumonia» под названием «Andrea Says». Они еще тогда подружились с хозяином квартиры — тот называл их цыпочками, в особенности Сэм. Но потом Андреа и Сэм получили письмо, которое начиналось так: «Мои голенькие цыпочки», а в конверте оказалось несколько фотоснимков. В общем, они оттуда съехали. На новом месте было гораздо теснее. Можно даже сказать, места здесь не было вообще, потому что повсюду штабелями кто-то сложил коробки. Все как одна с пометками: «Осторожно, стекло» — судя по всему, надписи остались еще с последнего переезда, а теперь в коробки была сложена всякая всячина. В них не хранили никакое стекло, не хранили вот уже долгие годы, и было бесполезно распространяться на сей счет.

— Ты с чего на него так окрысилась, что отказываешься называть по имени? — спросила Андреа, словно они с Сэм не сидели какое-то время молча.

— Этого, как его там?

— Его самого, — подтвердила Андреа. — Ведь у него есть имя. Стивен, между прочим.

— Могу я и дальше называть его Яйцо? — спросила у подруги Сэм. — Надеюсь, ты не станешь возражать?

Андреа вздохнула так громко, что двое мальчишек, которые копались в коробке с комиксами, подняли головы. Эту коробку Андреа и Сэм обнаружили, только-только въехав в новую квартиру, и всякий раз, когда устраивались уличные распродажи, они вытаскивали ее на тротуар в надежде привлечь внимание мальчишек.

— Хорошо, Сэм, — сказала она и выразительно посмотрела на подругу. В ее взгляде читалось бесконечное терпение. — Яйцо.

Сэм потянулась через карточный столик и поддала большим пальцем большой черный значок, украшенный извилистой, сделанной вручную желтой полосой. Она нашла этот значок одним прибыльным вечером на тротуаре перед входом в бар «Черный слон». Значок покатился в сторону ее подруги, однако на полпути остановился, будто внезапно передумал.

— Комиксы не продаются, — сказала она мальчишкам и взяла в руки кувшин. — Как насчет «Маргариты»?

— Меня зовут Тони, — отозвался один из мальчишек и сделал шаг назад. Вот так всегда. Андреа и Сэм знали друг друга уже целую вечность или по крайней мере с момента выхода первого альбома «Morphine», что тоже было почти сто лет назад. Кто-то когда-то представил их друг другу на вечеринке по поводу чьего-то дня рождения, на вечеринке, с которой они слиняли. Дело проходило в картинной галерее, где все стены были увешаны картинами. В то время Сэм жила в промышленной зоне южного Сан-Франциско, но все равно, когда парень по имени Томас встал и сказал, что есть вещи, которые всем нужно знать, прежде чем он прочтет им отрывки из своего недописанного романа, и первое — это то, что его творение продвигается медленно, ей хватило ума понять, что все это лажа, и они с Сэм вдвоем слиняли оттуда, словно у них имелись свои собственные планы. Хотя «Зодиак» был закрыт, Андреа и Сэм убедили парня открыть магазин, и каждая купила по альбому с десятипроцентной скидкой, а он тем временем перетягивал резинками пачки долларовых банкнот. И моментально у обеих возник бзик: одной из них — Андреа — в срочном порядке приспичило приобрести альбом группы «Fallen Airlines» под названием «Give Up The Ghost», а Сэм сочла, что группа так себе, ничего выдающегося, за исключением дебютного альбома. Такого в их жизни еще будет немало. Поздним вечером в Сан-Франциско особенно негде поесть, но Сэм показала подруге небольшой ресторанчик, где продавали суши, — как раз напротив другого, под названием «Севен Гейблз», о котором уже Андреа рассказала подруге чуть позже. Подруги сидели, передвигая друг к дружке тарелку и предлагая огромные суммы за то, чтобы вторая съела ту часть, что похуже, после чего шлепнули холодный омлет на кучку риса в надежде, что в стране слепых это сойдет за суши. А еще они придумали игру — составить список песен, а вдобавок к ним разные прикольные вставки. В числе фаворитов были Тэмми Уайнет с ее знаменитым хитом «I Wasn’t Meant to Live My Life Alone» (с Винсом Гиллом) и Джонни Кэш с песней «Where Were You When They Crucified Our Lord» (с группой «Carter Family»).

Что касается обожателей, то их у обеих, как и у Фрэнка Синатры, было навалом. Например, Андреа обзавелась парнем по имени Бен, который после нескольких кружек пива развивал бурную деятельность. Он начинал названивать в универмаги, говоря, что непременно заглянет к ним днем, дабы приобрести норковую накидку, после чего неожиданно выкрикивал «Мех — это убийство!» и вешал трубку. Андреа и Сэм покатывались со смеху и ставили альбом «Salad Forks». Виски — его Бен обычно приносил с собой — также хватало ненадолго. «Мне всегда казалось, что алкоголик — это прикольно», — задумчиво произнесла Андреа в тот вечер, когда она послала его куда подальше, и они с Сэм отправились на концерт «Tish Brothers», чтобы отпраздновать это событие. А все потому, что Бен оказался совсем не прикольным — уходя, он в щепки разнес усилитель. Какое-то время подругам приходилось слушать свои любимые диски — записи Фила Спектора — в режиме «моно», в конце концов им это надоело, и они решили раскошелиться на новый усилитель.

У Сэм дома жил постоялец — поселился у нее примерно в то же время, когда распались «Spinanes». Он был чей-то бывший — не то друг, не то муж, и в конце концов застрял на несколько недель. Они тогда вместе играли в настольные игры, которые Андреа спасла после развода, и каждый вечер все меньше и меньше разговаривали друг с другом. Какое-то время, не иначе как под влиянием очередного альбома, этот гость спал в постели то одной, то другой из них — на свое усмотрение. Андреа и Сэм решили между собой, что кого он выберет — не играет особой роли. Постоялец выбрал Сэм, и какое-то время так оно и было. Затем ему все ужасно надоело — той ночью «Whistledown» не могли начать свой концерт, и все потому, что банджо упорно отказывалось подсоединяться к усилителю. Постоялец устал. Сэм сказала, что вместо «Whistledown» она бы послушала «Smoke Room» — она где-то слышала, что солист группы, Брэд Вули, исполняет кавер-версии песен Берта Бакарака. Сэм так и не поняла, почему постояльца не оказалось дома, когда она туда вернулась, для нее осталось тайной, почему она не застала его, как обычно, на диване перед телевизором, увлеченного очередной передачей про природу.

Постоялец женился, свадьба состоялась за городом, за неделю до того, как в магазине грамзаписи «Зодиак рекордc» появился новый альбом «Ruins in the Country». Андреа и Сэм несказанно удивились, когда получили приглашение на свадьбу. Такого навороченного конверта в их квартирку почта еще ни разу не приносила, и главное, он был внутри еще одного, большего конверта. Сэм надела одну из тех юбок, что ей подарила мать. Однако подруги ушли со свадьбы рано и вернулись в гостиничный номер. Где-то посередине гостиничного коридора они сбросили туфли и несли их в руках вместе с бутылками вина, которые им дали с собой официанты. Они прошли в свой номер, на ходу переворачивая таблички на дверях — с «Не беспокоить» на «Просьба убрать в номере». Придя к себе в номер, оставили отпечатки пальцев на телеэкране, а сами растянулись на полу и слушали «Asking Prices» и «Stone Roses», слушали «Perfect Teeth» и «Ev’rythin’s Coming Up Dusty». В гостиничном номере была плохонькая стерео-установка. Андреа и Сэм завели разговор о том, что список их друзей скукоживается изо дня в день.

— Вторая Андреа перебралась в Нью-Йорк, к своему голубоватому приятелю, который помешан на Бобе Дилане, — произнесла Андреа Первая. — Кейт так и не окончила школу, а Карла-Луиза, если не ошибаюсь, работает шофером такси и по вечерам всегда занята. Собственно, и днем тоже. На Эде и Дон можно поставить большой жирный крест, не пара, а тоска зеленая, зато у нас есть эта, как ее там, англичанка, мы ее постоянно встречаем на концертах.

— Она нам не подруга, — заметила Сэм.

— Полагаю, здесь можно что-то придумать, — ответила Андреа. — Кларк все еще работает в «Зодиаке», а Порки — ну, там, сама знаешь где.

— Они нам тоже не друзья, — упорствовала Сэм. — Нам даже толком неизвестно, как этого Порки по-настоящему звать.

— Порки его звать, — сказала Андреа и взяла обе бутылки. — Промочить рот шампанским и глотком «кьянти» — вот мой рецепт розового коктейля, который готовится прямо во рту. Ты, собственно, на что намекаешь?

И тут до Сэм дошло и, кстати, не впервые, что они с Андреа скорее похожи на двух сварливых лесбиянок, чем на тех, кем они являются на самом деле. За несколько лет, проведенных вместе, в их отношениях появился налет искренности поверх иронии поверх искренности. Своего рода ироничный сандвич, который на вкус был почти сама искренность — как, впрочем, любой другой дешевый сандвич. Они обе отращивали волосы, пока не наступал момент их подстричь, они жили вместе в очередной квартирке, и пол в их ванной комнате было невозможно надраить до блеска. Стену неизменно украшал постер с портретом Элвиса Костелло — такой найдется практически у всех. Слушая музыку «Колибри», они как-то раз увидели настоящую колибри — что обе восприняли как своего рода знак и купили кормушку для колибри, и обе ее так и не повесили, рассчитывая заманивать колибри некими приворотными чарами, а не сахарной водой. А ту колибри они окрестили Певунчиком, но Певунчик так больше никогда и не прилетал к ним, а если и прилетал, то они все равно не смотрели. Кроме того, обе умудрились сделать так, что Сэм выперли с работы — и все потому, что она в личных целях использовала офисный сканер и принтер. Она и Андреа сканировали и печатали, причем не единожды, взятый в скобки заголовок с одного битловского альбома, сканировали и печатали шрифтом начала шестидесятых («This Bird Has Flown»). Они печатали его на стикерах, после чего носились по всем близлежащим кварталам, лепя поверх объявлений, которые то и дело появляются, приклеенные липкой лентой, на телефонных столбах. Это объявления о пропаже волнистого попугайчика. Их ни за что не застукали бы за этим делом, не забудь они принадлежащие Сэм ключи, бутылку джина и две бутылки тоника, плюс лимон, плюс пакетик со льдом, плюс нож, с помощью которого резали тот лимон, на столе у секретарши, на котором они расположились бивуаком в ожидании, пока сканер сделает свое дело.

— Я подумала о ком-то другом, — сказала Андреа.

— А, о Майке. Я тоже подумала о нем. Кстати, передай мне вино, — ответила Сэм. Альбом Дасти Спрингфилд доиграл до самой душещипательной песни — в ней Дасти поет, что сама не раз ошибалась в жизни. Эта песня, как правило, требовала еще вина.

— Ну ладно, пусть будет и Майк, — согласилась Андреа. — Хотя я подумала про голую женщину на той стороне улицы.

Та женщина тоже не была их подругой, зато у нее самой имелись друзья. А еще у нее не было занавесок на окнах, и подруги не раз наблюдали за ней со своей стороны переулка. Порой то, что они видели, вызывало легкое замешательство — приятель этой женщины становился к плите и готовил, а сама она тем временем выбирала пыль из швов в своих джинсах и что-то читала на боку коробки с чаем, но не вслух. Иногда к ним приходили друзья и, пробыв не больше часа, уходили — после того как помогли ей повесить на стену дешевые картинки в рамках. Но чаще эта женщина бывала одна и тогда без видимых причин расхаживала по квартире голой. Была она не красавицей и не уродкой, так что какой в этом имелся смысл, трудно сказать. Сэм и Андреа могли следить за ней целый день, ломая голову, зачем ей это понадобилось.

— Мы с ней не знакомы лично, — заметила Сэм, хотя на самом деле однажды эта женщина вышла на тротуар и купила моток пряжи, который неизвестно какими путями к ним попал — ни Сэм, ни Андреа не помнили, чтобы они его покупали.

— Такое впечатление, что у нас с тобой не осталось друзей. Мы с тобой как те брошенные канарейки из книжки, которую нам когда-то читала твоя мать.

— Та книжка была не про канареек, — возразила Андреа. — Там бросили кого-то еще.

Кстати сказать, ее мать была не большой любительницей читать детям вслух книжки. Она скорее была из тех матерей, которые будут учить вас танцам.

— Знать не знаю, первый раз вижу, а описать могу. Она вся красная была.

— В каком смысле красная? Лицо красное?

— Послушай, ты бы не хотела оказаться сейчас в снятом напрокат зале вместе с мужем, ну или не обязательно с мужем? Как их сейчас называют, этих ребят? Ты видела, как дядя засовывал в клетку деньги — там была еще такая специальная клетка, чтобы народ засовывал в нее деньги. Свадьба за свадьбой, свадьба за свадьбой — и, наконец, твоя. Скажи, ты бы испытала по этому поводу то, что сейчас принято называть счастьем?

— Где там лицо? Лицо она руками закрыла, вот так.

И баба продемонстрировала, как преступница закрыла лицо.

— Нет, нет, нет и еще раз нет, — со всей категоричностью заявила Сэм. Она попыталась схватить подушку, но та была слишком высоко, и потому ей не удалось заткнуть себе нос и рот.

— А красная она была вообще: то ли жакет, то ли платье, а волосы черные. Из тех, на которые каждый мужик непременно оглянется. Молодая.

— Тогда нечего ныть, — сказала Андреа.

Некоторые из надежд следователя увяли сразу же, он понял, что на портрет по памяти, составленный свидетелем, нечего и рассчитывать. Раз лицо преступницы закрыто… впрочем, может, отдельные его фрагменты сможет описать?

В течение нескольких месяцев после того, как «Сороки» выпустили свой первый сингл под названием «How Good Are You», в Сан-Франциско поговаривали, что вот-вот надо ждать катастрофу, либо природную, либо человеческими руками сотворенную — какую именно, никто не знал. Об этом постоянно кричали газеты, причем с каждым разом все истеричнее. Андреа представила себе, как они с Сэм переживут этот катаклизм — кто знает, вдруг они окажутся в ситуации, где на счету будет каждая секунда, они застрянут в дорожной пробке или на острове, с которого не уехать, или же кто-то из них будет вести машину, а вторая будет смертельно больна и будет умирать прямо в машине. Андреа поделилась этими своими историями еще до того, как они сделали первый глоток, но, по мнению Сэм, им обеим будет нелегко и дальше представлять себе, что они единственные, кто выжил после миллиона ужасов, потому что на самом деле ничего такого не случилось. Вообще-то давным-давно они вместе побывали на одном концерте — тогда Принц вышел на сцену, чтобы вместе с «Bangles» спеть знаменитый хит «Manic Monday» и неряшливую, плохо отрепетированную версию «Gotta Whole Lotta Shakin’ Going On». Однако все чаще и чаще могло показаться, будто и этого недостаточно.

— А какие у нее глаза? Не заметили?

— По крайней мере у нас нет таких проблем, как у Хэнка Хейрайда, — заметила Сэм вслух. Это была избитая шутка об одном парне, с которым Андреа училась вместе в школе, правда, сама Сэм с ним ни разу лично не встречалась. С другой стороны, Сан-Франциско — город маленький, так что в один прекрасный день они непременно встретятся и от души повеселятся.

— Заметила, а как же! Вытаращенные!

— Но какие? Голубые, черные?

Но только не сегодня. Сегодня было утро после концерта «Sinways», и Андреа и Сэм, сидя в баре, пили бельгийское пиво и слушали от начала до конца альбом «Cottontails» под названием «How Can You Believe» — в исполнении музыкального автомата. Перед ними была горка наличности, которую они заработали, продав старые ненужные книги. Андреа и Сэм продали «Айвенго» и «Цвет пурпура». Они продали книгу, озаглавленную «Сороки. Среда обитания и особенности поведения черноклювых и желтоклювых сорок», которая, по всей видимости, была библиотечной, а также книгу «Вороны над пшеничным полем» и «Сэра Гавейна и Зеленого рыцаря». А еще они продали «Гарвардский музыкальный словарь», и «Красный знак мужества», и «Любимых», и еще один экземпляр «Любимых». Сэм хотела продать «Гли-Клуб», но Андреа ей не позволила, зато они продали сборник стихов Джона Донна, и Уоллеса Стивенса, и Элизабет Бишоп, и Стивена Спендера, и по крайней мере четыре книги советов, плюс «Английского пациента» и «Рай находится на Земле», которые в то время пользовались безумной популярностью. Такое впечатление, что на полках остались тосковать в одиночестве лишь «Следы губной помады», «Девушка на две недели» и «Площадь Похмелья».

— Да точь-в-точь как у всех этих продажных тварей — намалеванные на один манер.

— Я только что пропила «Остров сокровищ», — произнесла Андреа. — Можно сказать, пустила в расход долговязого Джона Сильвера.

— А руки?

— Зря мы ее продали. Следовало оставить, — вздохнула Сэм. — Для Яйца. Ведь это книжка не для нас, девушек, мы не охотимся за сокровищами и не отсасываем друг у друга.

— Что руки?

— Руки какие? Может, колечко, может, обручальное кольцо?

— Там никто ни у кого не отсасывает, в «Острове сокровищ», — возразила Андреа. — Ты спутала с «Морским волком». Кстати, не сделаешь мне одно одолжение?

— Руки как руки. Когти, ясное дело, красные, но не так чтоб слишком длинные. И вроде как колечко… или два? Но какие — не скажу. Тоже небось красные. А волосы вовсе не кудлатые, гладкие, теперь у них такая мода. Вот только не знаю, длинные или короткие.

Сэм вопросительно прищурилась, что был своего рода трюк.

— А тот идол, что как смерч ворвался, он как выглядел?

— Ты говорила это пять песен назад, — сказала она и неожиданно добавила: — Что именно?

— Жутко агромадный, но вида никакого.

— Что вы хотите сказать?

В этот момент зазвучала песня «Girl Hurricane», и несколько других посетителей бара тоже ее узнали. Еще бы, не узнать такой суперхит! День был темный, пелось в этом суперхите, и становилось все темней, я сидел в кресле-качалке и пил джин с лимонным соком.

— То, что сказала, — решительно повторила Габриэла. — Ничего в его фигуре нет такого, чтобы запомнилось. Да и не присматривалась я к нему. Не до него мне, тут как раз меня эти какие-то шнурки обмотали. А он влетел, за руку ее схватил и выволок.

Андреа допила пиво.

— И это все, что вы успели заметить?

— Будь с ним поприветливей, — сказала она.

— Ну, он еще как-то дернулся, и уже их не было.

Сэм издала такой звук, будто у нее был младенец, и этот младенец много лет назад свалился в вулкан, но она по-прежнему грустит.

— Значит, вы пришли, как всегда, с продуктами, вошли, увидели брата…

— Чем он тебе не угодил? — не унималась Андреа. — Почему ты не можешь быть с ним поприветливей?

— Да, вот еще! — вспомнила Габриэла. — Как я входила, там машина стояла, как раз перед калиткой. Тут все так останавливаются, чтоб в калитку войти можно было, брат тоже так поставил свою, малость сбоку. А этот так встал, что если бы кто из дома бежал, то прямо на него. Если бы стоял так долго, то я бы ему на этот счет неудовольствие выразила, а так… Только глянула на него и пошла себе.

Чуть позднее тем же вечером, слушая альбом Ника Дрейка, они заключили между собой пакт: не касаться таких болезненных тем, как деньги, мамочки, мужики, наркотики и гомики. Пакта оказалось недостаточно. Можно подумать, поется в песне, что все рухнуло, когда появился Яйцо, но на самом деле все началось, когда одна ну очень популярная группа, которая не дала согласия, чтобы я упомянул ее название, выпустила новый сингл, и его слова Сэм ужасно не понравились.

И опять, уже в который раз в Вольницком вспыхнула надежда — может, машина что даст? А то следствие идет через пень-колоду. Правда, сестра покойного не очень походила на автомобилистку.

— Какая это была машина?

— Ты хочешь меня? — спрашивалось в песне, или, может быть, спрашивал сам певец. — Что ж, приди и разнеси к чертям собачьим дверь. Я буду ждать тебя с ружьем и стопкой бутербродов.

— А мне откуда знать? Такая, что их кругом здесь тыщи ездят.

Сэм отказывалась верить, что там действительно поется про бутерброды, а не про сигареты. Ну кто в своем уме принесет с собой стопку бутербродов туда, где надо разнести к чертям собачьим дверь? Чтобы как-то взбодриться, она взяла фильм, который ей ужасно нравился — «Снежная Королева», — и посмотрела его по видику. Именно в тот день и объявился тот, кого она называла Яйцо.

— А какого цвета?

— Я познакомилась с парнем по имени Стивен, — сказала Андреа. — Не поверишь, он был в прачечной-автомате! Мы с ним договорились пойти на концерт «Friendly Skies».

— Вроде как серебряная, но не поручусь, уже фонари зажглись, могла и отсвечивать.

— Это же полный отстой.

— Номера вы не заметили?

— То же самое можно сказать и о моем гардеробе, — ответила Андреа, встав перед телевизором, — но мне ведь надо же что-то надевать. Послушай, кажется, звонят.

Габриэла пожала плечами и не ответила.

— Наша соседка прекрасно обходится без одежды, — возразила Сэм, помахав рукой в сторону обнаженного бюста на той стороне улицы, однако Андреа уже плескалась в душе, оставляя на полу лужи. Сэм посмотрела пару кадров, после чего неожиданно последовала сцена, в которой Яйцо впервые, причем без стука, входит в их квартиру.

— В машине еще кто-нибудь сидел?

— Там у вас было открыто, — сказал он и посмотрел на телеэкран. Сэм тотчас подумала, что он сейчас, независимо от темы разговора, непременно скажет нечто вроде: «Я тащусь от кино». И точно.

— Тоже не знаю. Может, кто-нибудь и сидел. Я внутрь особо не смотрела.

— Я тащусь от кино, — сказал он.

— Людей вокруг вообще не было? Может, кто из соседей вышел и с собаками гуляли?

— Андреа будет через минуту. Как насчет «Маргариты»?

— Опять же откуда мне знать, если уже темно было. Да, тут у многих собаки, почитай, в каждом доме зверь, да я не интересовалась. И не знаю.

— Меня зовут Стивен, — представился он, обходя их квартирку.

Комиссар тяжело вздохнул и опять засомневался в правдивости показаний бабы. Ну вот, скажем, не выдумала ли она вообще красную девицу? А заодно и ирода. Поговорить с соседями он решил еще сегодня, а сейчас над ним нависла другая проблема. Мотив. Обязательное наличие мотива просто не позволяло ему больше ни о чем думать.

— А меня Сэм, — ответила Сэм.

— Ну, ладно. Теперь о другом. Брат был женат?

— Сэм, значит, Сэм, — сказал он. — Все равно как парня?

— Верно, — подтвердила Сэм. — Все равно как парня. Я парень по имени Сэм.

В Габриэле что-то вдруг изменилось, кажется, что все в ней напряглось. Вольницкому так и виделись котлы с кипящей смолой, расставленные ею по стенам башни, в которой он ее осадил. Януш даже удивился себе: с чего вдруг такие исторические представления? Никогда историей не интересовался…

— А, кормушка для колибри! — произнес Стивен, он же Яйцо. Наверху груды коробок с надписью «Осторожно, стекло» стояла нераскрытая коробка. — Что, если мне так назвать мою группу? «Кормушка для колибри».

— Нет, — прошипела свидетельница. — Разведенный.

— У тебя есть своя группа? — удивилась Сэм.

— Дети были?

— Как бы это выразиться… Ну, типа того, можно сказать, в проекте. Эй, как тебе Андреа? Правда, классная девушка?

— Нет.

— Мы с ней знакомы уже много лет, — ответила Сэм. — Но кто ее знает.

— Давно развелся?

— У нас у всех свои недостатки, — ответил он.

— Года три будет.

— Послушай, — обратилась к нему Сэм, однако гость смотрел на телеэкран, и Сэм ничего не оставалось, как выключить ящик. — Я серьезно. Я тебя знаю. Ты околачиваешься в прачечной самообслуживания и подслушиваешь до тех пор, пока у тебя не возникает возможность влезть в разговор, если какая-нибудь девушка стирает белье одна, без соседки по квартире.

— А теперь? Молодой человек, симпатичный, не крутится поблизости от него какая-нибудь невеста? Приятельница?

— Я тут ни при чем, — спокойно возразил гость. — Я был в баре. Андреа угостила меня коктейлем.

— Невеста! — проворчала Габриэла, и в голосе ее прозвучали раздражение, презрение и глубокая обида. — Сто невест! Летят на него как саранча на мед. Миречеку одному отделываться от них не по силам, нахальные такие, на куски бы разорвали. Вот и приходится о нем заботиться, сам ведь пропадет. А они когтями готовы его друг у дружки вырывать.

— Ага, в баре, — кивнула Сэм. — В том самом, что рядом с прачечной самообслуживания.

Будь комиссар постарше и поопытнее, он бы сразу распознал в старшей сестре материнский комплекс. Любимый сынок, а вокруг — сплошные вампирши, готовые зубами вырвать бесценное сокровище у любящих родителей. Старшая сестра явно чувствовала себя матерью младшенького братца и относилась к нему соответственно. До комиссара все эти отношения, бесценный сынок — любящая мамаша, не доходили, ни в какую психологию он не углублялся, а изо всех сил пытался понять, в чем именно его обманывает эта хитрая баба. Почему-то он решил: свидетель лжет как нанятый, слова правды ему не сказал.

— Мне белье стирают китаянки, — произнес Стивен-Яйцо. — А сам я электрик. Погоди пару минут, и я тебе все расскажу. Ты представляешь, как строится дом? Сначала дело идет споро, а потом строительство будто замирает, пока внутри прокладывают электропроводку. Так вот это я. Я и есть та самая причина.

— Значит, какой-нибудь одной постоянной девушки у него не было? — попытался он уточнить у изворотливой бабы. — Ни жены, ни детей, ни содержанки. Так?

— Благодарю за то, что отнимаете у меня время, — съязвила Сэм.

— Так! — твердо стояла на своем ушлая баба.

Собеседник хохотнул — так, как она и предполагала: «Ха!» Всего один раз.

— Тогда к кому же перейдет его имущество? — оглоушил он свидетельницу.

— Тут-то и начинаются интересные вещи.

Та не поняла:

Сэм не услышала эту часть его рассказа. Потому что Андреа вышла из ванной, одетая в платье, которое Сэм больше не могла надеть туда, куда она раньше его надевала, потому что она там накричала на кого-то. Платье смотрелось отпадно. Стивен-Яйцо моментально заткнулся и уставился во все глаза, как та птица, что клювом стучит в окно.

— Чего это вы?

— Послушай, где эта вонючая мазюка? — спросила Андреа у Сэм, сжимая в руке волосы.

— Спрашиваю, кто является наследником вашего покойного брата. Кому перейдет его состояние?

— Вот, только что пришел.

— Состояние? Наследником? Что-то не пойму я вас, пан следователь.

Теперь вдруг ее голос прозвучал резко и недоверчиво.

— Да о каком наследстве вы мне тут байки рассказываете?

— Я имею в виду не его, — возразила Андреа. — Кстати, Стивен не заслужил такого прозвища. Я имею в виду бальзам для волос.

Комиссар рассердился:

— Хватит притворяться! Отвечайте на вопросы. Не знаете, что такое состояние, имущество человека? Чей это дом? Кому принадлежит машина? Деньги на счету? И вообще, чем ваш брат зарабатывал на жизнь?

— Ну как же, фирму садовую содержал, — помолчав, ответила Габриэла, уставясь неподвижными глазами в угол кухни. — Сады людям устраивал, растения доставал, деревья высаживал. Он так любил природу!

— Тебе не нужен никакой бальзам, — подал голос Стивен, беря ее лицо в свои ладони, и он и Андреа комично поцеловались. Квартирка была тесной, Сэм было даже некуда отвернуться. Где-то в стопке пластинок на новом усилителе лежала песня под названием «The Dream of Evan and Chan», такая громкая ритмичная песня о том, как сейчас вот-вот заиграет оркестр. В общем, песня про любовь, ну или почти про любовь, в ней певец поет о том, что никогда не отпустит свою возлюбленную, даже если услышит «нет» в ответ, он ее не отпустит, нет, нет, нет. А еще это песня про грезы, и в самом ее конце звонит, не умолкая, телефон, и его звон пробуждает ото сна целый оркестр, и сон на этом кончается. Сэм точно знала, что песня где-то там, а еще она знала — словно знание это явилось ей во сне, — что если бы их гость послушал эту песню, то наверняка бы решил, что ее в сопровождении электронной ударной установки поет какой-то гомик. А еще — Сэм точно знала — он так бы и сказал. Она буквально слышала, как он это говорит, хотя рука ее сжимала пульт от телевизора, сжимала все сильней и сильней, пока пластмассовые кнопки не взмолились о пощаде. Но Сэм не испытывала ни малейшего сострадания к крошечным пластиковым кнопочкам — особенно в такой момент, когда Андреа и гость целовались у нее на виду. Так что пусть кнопки плачутся хоть всю ночь напролет, она их не отпустит, даже если они скажут «нет» в ответ, о нет, нет, нет.

Вольницкий стал разглядывать визитную карточку.

— И та фирма находится на улице Собеского? Что она собой представляет? Теплица, питомник или еще что?

Наконец Андреа и гость перестали целоваться.

Габриэла замялась,

— Я возьму твою сумочку, — сказала Андреа. — Моя все еще порвана.

— Да нет, там у него такая контора небольшая, снимал угол у огородника… А так… брал товар у разных людей, и с базы, и из питомников. Точно не скажу, я там никогда не была, а как он работает — не видела.

Стивен смотрел на стопку пластинок на новом усилителе.

— Да, а вы как зарабатываете? Где работаете?

— Что это? — спросил он. — Похоже на вещи восьмидесятых годов.

Ему на глаза попался альбом «Clash» под названием «Sandinista!».

— Деньги, — сказала Сэм. — Сумочку можешь взять, только выложи деньги.

— Постоянно нигде. А так — где придется. Работы разные выполняю.

— Я так и сделала, вот только денег у тебя нет, — ответила Андреа. У нее тоже не было денег, когда в парке должен был состояться Большой ретро-гала-концерт, так что Стивен одолжил ей денег на билет, а Андреа заплатила за суши, которое они ели после концерта. Обслуга в баре просто из кожи вон лезла. В заведении было практически пусто, и поэтому все старались вам угодить.

— Какие именно?

— Я просто тащусь от этого заведения, — сказал Стивен.

С большой неохотой Габриэла выдавила из себя признание, что в принципе она связана с одной фирмой и выполняет для нее работу кухарки. Если там кому надо устроить свадьбу, прием, поминки, именины, да что угодно, — обращаются к ней. Хозяйка, скажем так, или много работает, или не умеет, так фирма ей Габриэлу порекомендует. А уж она расстарается. Бывает, не только еду готовит, но и на весь вечер остается, обслуживает гостей, посуду помоет. Хотя теперь у всех есть посудомоечные машины, вымыть — плевое дело. А вызывают ее часто, недостатка в работе нет, потому как кулинарка она знатная, готовит отлично и не боится браться за новомодные блюда. Хотя предпочитает традиционные.

— Я рассказывала о нем Сэм, — ответила Андреа и положила ему в рот кусочек чего-то.

Из-за этих последних информаций бедный комиссар вдруг почувствовал, что жутко голоден, и невольно значительно ускорил темп допроса.

— Так есть ли у брата завещание?

Сэм в тихом бешенстве жевала свой кусок. Не будь Андреа и Яйцо влюблены друг в друга, можно было бы сказать, что это все равно входит в их планы. Возможно, в данный момент Андреа и не клала ему в рот кусочек чего-то. Сэм поняла, что это просто выдуманная ею же самой история, причем история вовсе не про этих двоих.

Габриэла пожала плечами и покрутила головой.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она Стивена.

— Где там, никакого завещания нет. Как Миречек разводился, так адвокат отсоветовал, сказал — сейчас дело очень простое. Закононаследников две штуки, и никого больше, брат и сестра, или, там, два брата, на что нам все эти учреждения. И так осталось.

— Лучше не надо, — возразила Андреа.

Комиссар испытал вдруг такое огромное облегчение, что с трудом удержал себя от крика радости.

Стивен поднял кусочек имбиря и нацепил себе на палец словно крошечную шляпу.

Финансовый мотив понравился ему больше всего, но он чувствовал — надо покопаться глубже, ведь покойный и в самом деле был приятной наружности, так что тут запросто могла вмешаться какая-нибудь девица. Опять же, способ убийства казался следователю более подходящим женщине, а не мужчине. Хотя над этой идеей он еще не подумал как следует, но уже чувствовал ее где-то у себя внутри.

— Хорошо, я кое-что тебе расскажу, — ответил он. — Ты имеешь в виду анекдот? Что тебе хочется услышать: историю или анекдот о том, как кто-то нашел на улице деньги? Или погоди, я уже все запорол.

— А что вы можете сказать о знакомых брата? О женщинах, которые, по вашим словам, так нахально лезли к нему? Кто-нибудь из них отличался чем-то особенным?

— Ничего страшного, — успокоила его Андреа. — Этот анекдот мы знаем.

Габриэла все с большим трудом отвечала на расспросы следователя, это просто бросалось в глаза.

На самом деле Сэм и Андреа никогда не слышали этот анекдот. Сэм вообще сидела на такой мели, что ей уж точно запомнился бы анекдот про найденные на улице деньги. Она сжала в руке чашку — очевидно, импортную. В Японии живут миллионы людей, многие наверняка несчастны и сидят без денег, и все равно по какой-то неведомой причине бутылки саке обычно маленькие-маленькие.

— Можно подумать, что пану следователю больше нечем заниматься, как этими отбросами. Что я могу о них сказать? Некоторых видела, других нет, но знаю, что бесстыдные и настырные — дальше некуда. Как их звали, не знаю или уже позабыла. Когда я приходила к брату, редко их тут заставала, хотя видно было, что были. Вечно забывали свои шмотки: шарфик, духи, не мое это дело.

— Сменим тему, — сказала Сэм.

Будь опять же следователь постарше и поопытнее, знал бы, что это как раз ее дело, а братец, по всей видимости, старался не показывать своих курочек строгой сестре, избегая скандалов. Она же наверняка, приходя, обнюхивала — в полном смысле весь дом, чтобы опять убедиться: приходили стервы.

— Думаю, я сменю тему, — кивнула Андреа. — Что нам предпринять по поводу дня рождения Сэм?

Следователь повторил:

— Лишь бы не дома, — заметила та.

— А из тех девушек, что за ним ухлестывали, кто-нибудь отличался чем-то особенным?

— Если мы выберемся куда-нибудь, вдруг Майк не сможет с нами пойти, — возразила Андреа.

— А как же, очень даже отличилась — убила его, сука!

— Какая разница, — отозвалась Сэм. Она перевернула свою пустую чашку и прижала ладонью к столу, словно боялась, что та убежит. — Эти объявления о птичках копятся и копятся, хоть ты тресни. Пропал попугайчик Петти, звонить туда-то. Читать невозможно — тоска, да и только. Можно подумать, они его найдут.

— А все другие?

— Он улетел, — согласилась Андреа.

— Ну откуда же мне это знать? — вспыхнула свидетельница. — Совсем вы меня к стенке прижали, одно долдоните, а я ведь на голове у него не сидела, всего не знаю! Только то, когда сам о которой скажет, но о девках мы говорили мало, он мне больше о работе своей рассказывал. Как ему трудно, какие проблемы, с клиентами мука мученическая, то им достань, сё, а потом растение засыхает, а брат виноват. Да и о клиентах так, общими словами, ни одного по имени не называл, просто говорил: это хороший клиент попался, а этот — совсем дрянь.

— Нет, что вы, — возразил Стивен. — Обычно, когда такие птицы теряются, в парке их ждет стая, и тогда они начинают порхать все вместе. Я читал об этом в журнале. Там еще были картинки.

Следователь не огорчился, все эти данные отыщутся в бумагах покойного, так что он не стал больше расспрашивать о клиентах. И адреса и телефоны найдутся. А вот есть все сильнее хотелось. И одна проблема так и оставалась не выясненной.

Журналы. Скажет тоже!

Он встал, сделал вид, что собирается уходить. Даже шагнул к двери, но остановился.

— Брехня! — махнула рукой Сэм. — Я постоянно бываю в парке и ни разу ничего подобного не видела. Все это враки. Люди просто гуляют и решают свои проблемы. Именно для этого и существует парк. Там еще есть лошади, за которыми любят наблюдать девочки.

— Вот еще что. Вашего брата уже забрали врачи, так что можно свободно пройти по квартире. Мне надо знать, что, на ваш взгляд, украдено или вообще пропало из дому. Чего не хватает? Или, может, с места передвинуто? А случается, появилась какая-то новая для вас вещь? Помогите следствию, пройдите со мной по квартире.

— Неправда, — стоял на своем Стивен, он же Яйцо. — В парке всегда есть стая ярких красивых птиц. Все эти потерянные попугаи, зеленые волнистые попугайчики, как тот Петти, канарейки, туканы и еще такие черные птицы — не знаю, как они называются, они еще воруют блестящие предметы.

Габриэла, ни слова не говоря, лишь угрюмо взглянув на комиссара, послушно поднялась со стула и вышла из кухни, перекрестившись в дверях.

Стивен вытер рот салфеткой — один раз, а затем, медленно-медленно, второй.

Самой привлекательной была комната внизу, следы преступления во всей красе отразились на полу и некоторых предметах меблировки. Правда, мусор и скорлупу с пола старательно подмели, но все остальное осталось не тронутым. Остановившись в дверях, Габриэла внимательно, не торопясь разглядывала как место боя, так и его не затронутые катаклизмом окрестности. Потом, опять молча, поднялась на второй этаж, вошла в спальню, заглянула в декоративный сундучок, скрывавшийся за могучим кактусом, вытаскивала ящички из стола, просматривала их содержимое. Кивнула головой — в порядке. Затем изучила содержимое двух стенных шкафов, посетила ванную и вторую комнату, — наверное, для гостей, — было видно, что она редко используется. Затем опять вернулась в гостиную и еще раз внимательнейшим образом осмотрела стенные полки. Комиссар неотступно следовал за ней.

— Ну, Сэм? Что бы ты хотела на день рождения?

Сэм выпустила из рук бесполезную чашку.

— О бумагах в столе я ничего не знаю, — наконец открыла она рот. — А деньги он носил с собой в портмоне. Когда вот так поглядела — вроде все в порядке, не обокрали его. Кружек стеклянных не хватает, так я знаю — разбиты, видела их осколки на полу. Одного только не хватает, а оно ведь вечно тут стояло, так, может, его панове полицейские для изучения забрали? Потому как его нет,

— Птицу, — неожиданно солгала она. До дня ее рождения оставалось еще две недели.

— Чего нет? Что это было?

Стивен улыбнулся обеим девушкам и, словно новыми вставными челюстями, клацнул палочками.

— Вроде как настольная зажигалка, так Мирек говорил, что зажигалка, я ни разу не видала, чтоб зажигалась, да и сама бы нипочем не догадалась, уж больно она большая да разукрашенная была. Или газ из нее за давностью лет вышел, или она была вообще не на газ, а на камни, знаете, такие в давности бывали вещи, чтобы огонь высекать. Вроде как на память нам оставлено, краем уха слышала. Мирек ведь некурящий был. Но она стояла вот тут, сколько раз сама с нее пыль стирала, даже след от нее остался. Глядите.

— Хорошо, — сказал он и откусил кусочек холодного яйца.

На полке резко отпечатался овал, отчетливо выделялся, хоть и присыпанный полицейскими экспертами порошком.

Какое-то время именно он был участником нашей истории.