Однако сам граф всегда склонялся не к философскому, а метеорологическому объяснению происходящих в мире событий и явлений. Если выразиться точнее, граф твердо верил во влияние плохой и хорошей погоды. Он свято верил во влияние ранних заморозков и длинного, жаркого лета, легких дождей и тяжелых, свинцовых туч, тумана, солнца и снегопада. И в первую очередь граф верил в то, что малейшие колебания температуры способны до неузнаваемости изменить судьбу человека.

Мне стыдно перед Артуром Викторовичем и немного жаль того ореола, который окружал его в моих представлениях. Но я сразу понимаю, что и ореол сегодняшнего человека, который даже горе свое сумел обратить в творческую силу, постиг новое и с его помощью дерется против бед человеческих яростно и искусно, – ничем не хуже. Да и все-таки он немного из будущего, наш Багрий-Багреев-Задунайский-Дьяволов: где вы сейчас найдете начальника, который говорил бы подчиненному, что тот сильнее его и справится с делом лучше?

Чтобы доказать правильность теории графа, не надо было далеко ходить. Достаточно просто выглянуть в окно. Всего три недели назад температура едва достигала восьми градусов, и на Театральной площади было пустынно и серо. Но вот температура увеличилась всего на пару градусов, и зацвели деревья, запели птицы, тут и там на скамейках появились парочки самого разного возраста. Если изменение температуры на каких-нибудь несколько градусов изменило вид площади, почему оно не в состоянии было изменить историю всего человечества?

– Все, время! – шеф взглядывает на часы. – Точку финиша наметил?

Даже Наполеон, собравший 450-тысячную армию, верно оценивший недостатки сил неприятеля, изучивший рельеф местности и досконально продумавший план атаки, должен был признать, что температура имеет огромное значение. Температура воздуха не только определяет скорость продвижения наступающих войск, но и скорость доставки продовольствия и боеприпасов, а также отражается на моральном духе солдат. (Ах, Наполеон, вряд ли тебе удалось бы покорить матушку-Россию, если бы температура была, скажем, на десять градусов выше, но тебе бы точно удалось сохранить гораздо больше солдат, а не растерять подавляющую часть своей армии на пути от Москвы до Немана.)

Если вы не большой поклонник военной истории, то можно взять другой пример. Давайте представим, что поздней осенью группу друзей и знакомых пригласили на празднование дня рождения очаровательной княжны Новобацки, которой исполнялся двадцать один год…

– Да. Здесь же в 15. 00.

В тот день около пяти часов пополудни граф, выглянув в окно, убеждается, что погода совсем не праздничная. Чуть выше нуля, может быть, плюс один или плюс два градуса по Цельсию. Небо закрыто тучами. Идет мелкий и противный дождь. Граф думает о том, что гости княжны приедут замерзшими и мокрыми. Но когда в шесть часов вечера граф выезжает из дома, температура резко падает ниже нуля и начинает идти снег. Снежинки волшебным танцем кружат в вечернем воздухе. Все идет просто идеально до тех пор, пока мимо них не проносится галопом тройка, которой управляет гусарский офицер, стоящий в полный рост, как римский центурион в колеснице. Эта тройка сбрасывает карету Ростова в кювет.

– Хочешь убедиться? Не возражаю. Что-нибудь нужно к тому времени?

Потом целый час карету вытаскивают из канавы, и граф опаздывает к началу праздника княжны. Одновременно с графом прибывает один его старый друг, однокашник по университету. Друг расправляет плечи, выкатывает грудь колесом, вылезает из дрожек и тут же, поскользнувшись на льду, падает на пятую точку. Граф помогает другу встать и, взяв его под руку, входит с ним в дом, как раз когда все направляются из гостиной в обеденный зал.

В обеденном зале он быстро обходит стол в поисках таблички со своим именем, думая о том, что, учитывая его репутацию хорошего рассказчика, его посадят рядом с какой-нибудь тихой и скучной кузиной. Но, как выясняется, ему отведено почетное место, справа от молодой княжны. А слева от нее оказывается… представьте, тот самый гусар, из-за которого ему всего пару часов назад пришлось побывать в канаве.

– Рындичевича. С пивом и таранькой.

Графу становится понятно, что гусар рассчитывает на то, что привлечет внимание и захватит воображение княжны. Он собирается потчевать ее рассказами о своем полку и периодически подливать вина в ее бокал. Когда ужин закончится, он подаст ей руку, поведет в бальный зал и продемонстрирует, как хорошо он умеет танцевать мазурку. К тому времени, когда оркестр заиграет Штрауса, необходимость приглашать ее на танец отпадет, потому что они уже будут обниматься на веранде.

Но как только молодой офицер открывает рот, чтобы рассказать свой первый анекдот, три лакея вносят три блюда, накрытых сервировочными колпаками. Все, естественно, внимательно смотрят, что же приготовила повариха-англичанка княгини миссис Трент. Три сервировочных колпака синхронно поднимают, и мы видим, что княжне и ее гостям приготовили йоркширский пудинг и жаркое по-английски.

– Пожелание передам, пришлю… если он управится. Должен… – Сейчас Багрий без юмора принимает мои пожелания. – Все. Ступай в камеру!

В камере моей ничего особенного нет. Никакие датчики не нужно подсоединять к себе, ни на какие приборы смотреть – только на стены-экраны да на потолок: по нему уже плывут такие, как и снаружи, облака, только в обратную сторону.

Не приборам придется идти вверх по реке моей памяти – мне самому.

Армейскую еду никак не назовешь примером высокого кулинарного искусства. Можно смело утверждать, что эта кухня не отличается изяществом исполнения и высокими вкусовыми качествами. Поэтому, увидев идеально запеченную говядину (пятнадцать минут печется при высокой температуре, а потом два часа томится при более низкой до образования аппетитной хрустящей корочки), наш гусар решает отложить военные рассказы. Он ест, ни в чем себе не отказывая, и много пьет. Следовательно, в это время по этикету развлекать княжну увлекательными рассказами приходится самому графу Ростову.

Есть пультик на уровне груди (ни кресла, ни стула в камере тоже нет, я стою – стиль Багрия!) – ряд клавиш, два ряда рукояток: регулировать поток обратной информации, который сейчас хлынет на меня – темп, яркость, громкость…

Наконец гусар собирает последним кусочком пудинга остатки подливки со своей тарелки и обращает свое внимание на княжну, но тут начинает играть оркестр и все встают, гремя стульями. Он протягивает княжне руку, а к графу подходит его давний друг.

Друг графа любит танцевать кадриль. Несмотря на свой рост и вес, он может прыгать как заяц и выписывать ногами самые невообразимые кренделя. Но друг графа говорит, что сильно ударился копчиком и не в состоянии танцевать. Друг предлагает сыграть в карты, и граф соглашается. Тут выясняется, что гусар случайно слышит эти слова, и у него появляется необоримое желание преподать этим денди пару уроков игры. Гусар решает, что оркестр будет играть долго, а княжна никуда не убежит. Он, недолго думая, передает свою партнершу первому попавшемуся мужчине, подсаживается к карточному столику и делает знак официанту, чтобы ему принесли очередной бокал вина.

И вот – хлынул. Пошли по стенам снятые мною кадры: пятками и спинами вперед приближаются, поднимаются по склону поисковики с оборудованием. У Ивана Владимировича Бекасова ошеломленное выражение лица сменяется спокойным; он тоже пятится со смешными поворотиками вправо-влево, удаляется – и мы более не знакомы. Далее уже не мое: тугой гитарный рев двигателей набирающего высоту самолета, небо-экран над головой очищается ускоренно от обратного бега облаков – и обратная речь, молодой мужской голос:

Вот как-то так.

– Вортем ичясыт евд уртемитьла оп. Яанчилто тсомидив. Срук ан илгел. (Легли на курс. Видимость отличная. По альтиметру две тысячи метров.)

Может быть, все дело в лишнем бокале вина? Может быть, в склонности гусара недооценивать хорошо одетого человека? А может, ему просто не повезло. Через два часа гусар проигрывает графу тысячу рублей. В руках графа расписанный счет игры, из которого следует, что гусар должен ему деньги.

Последнее сообщение борт-радиста – первое для меня. Он летит, набирает высоту, самолет БК-22, исполняющий рейс 312. Многие пассажиры уже отстегнули ремни (я так и не застегиваюсь при взлете, только при посадке), досасывают взлетные леденцы, начинают знакомиться, общаться… А в правом переднем винте надрезы под тремя лопастями становятся трещинами.

Но граф решает забыть о том, что гусар опасно ездит на тройке. Он не хочет его наказывать. «У княжны сегодня день рождения, – говорит граф. – В честь этого будем считать, что вы мне ничего не должны». Граф разрывает листок со счетом игры и бросает его в камин. Гусар роняет на пол свой бокал, опрокидывает стул и, пошатываясь, исчезает в ночи.

Несмотря на то, что в игре участвуют лишь пятеро и наблюдают за игрой всего три человека, история о том, что граф простил гусарскому офицеру карточный долг, быстро облетает всех гостей. Потом к графу подходит княжна и благодарит его за великодушный и галантный жест. Граф кланяется и отвечает: «Пустяки!» Тут оркестр начинает играть вальс, и у него не остается никакого выбора, как пригласить княжну на танец.

– Ачясыт атосыв… (Высота тысяча…)

Княжна божественно танцует. У нее легкие ноги, и она изумительно изящна. Но в зале танцуют сорок пар, в обоих каминах огонь горит, не переставая, температура в зале повышается до двадцати семи градусов… Щеки княжны розовеют, и она начинает тяжело дышать. Граф спрашивает, не хочет ли она выйти на свежий воздух…

Понимаете?

– Оньламрон илетелзв… (Взлетели нормально…) А вот еще и не взлетели: хвостом вперед катит с ревущими моторами самолет по глади взлетной полосы, замедляя ход, останавливается (в динамиках: «Юашерзар телзв…» «Вотог утедзв ок…» – «Ко взлету готов», «Взлет разрешаю»), после паузы рулит хвостом вперед к перрону аэровокзала. Хороша машина, смотрится – даже и хвостом вперед. И неважно, что это не тот БК-22 (достал Артурыч, наверно, видеозапись репортажа об открытии рейса) и не те пассажиры хлынули из откинутой овальной двери на подъехавшую лестницу – быстро-быстро пятятся вниз с чемоданами (я поставил рукоятки на «ускоренно»)… все это было так же. Сейчас многое уже неважно, обратное прокручивание стирает качественные различия с видимого. Пяться, сникай, мир качеств!



Если бы повариха-англичанка не была мастером своего дела, гусар мог бы сосредоточить свое внимание на княжне, а не на пятом куске жаркого с восьмым бокалом вина. И его бы в конечном счете не вырвало на снег после того, как он ушел с вечеринки. Если бы в тот день температура резко не упала, то дородный друг графа не поскользнулся бы и не упал, а ушел танцевать и не пригласил бы графа поиграть в карты. И если бы вид первого снега не заставил лакеев разжечь сразу два камина и постоянно подбрасывать в них дрова, то температура в зале не стала бы такой высокой, княжна чувствовала бы себя нормально, и граф не стоял бы на веранде, держа ее в объятиях.

Я чувствую себя сейчас пловцом– ныряльщиком в потоке времени, реке своей памяти. В глубину, в глубину!..

«Но в то же самое время, – думал граф, – тогда не произошли бы и другие, очень грустные события…»

– А вы кто? – неожиданно услышал он вопрос.

И вот уже не на экранах – в уме, обратные ощущения сегодняшнего утра: я бреюсь – из-под фрез электробритвы появляется рыжеватая щетина на моих щеках; я курю первую сигарету – и она наращивается! Идет в ощущениях обратное движение пищи во мне и многое другое шиворот-навыворот… только всё это то, да не то, обычного смысла не имеет. Я вырвался из мира (мирка) качеств на просторы Единого бытия – и теперь не существо с полусекундным интервалом одновременности, а вся лента моей памяти по самый ее исток. Дни и события на ней\'только зарубки, метки: одни глубже, другие мельче – вот и вся разница.

Граф повернулся от окна и увидел, что в дверях стоит пара в летах с ключом от номера.

– Что вы здесь делаете? – гневно спросил его муж.

– Я… гардины проверяю, – ответил граф.

…Далее было все, о чем предупредил Артур Викторович, и много сильных переживаний сверх того – все, о чем трудно рассказывать словами, потому что оно глубже и проще всех понятий. Я увернулся от Сциллы всепоглощающего экстаза-балдежа глубинных откровений в себе, настырно и грубо вникая в природу его; так сказать, поверил алгеброй гармонию с помощью шуробалагановского вопроса: а кто ты такой?!

Он вновь повернулся к окну и потянул за занавеску.

– Все в порядке, спасибо.

И постиг, и холодно улыбнулся: радость и горе, все беды и неудачи человеческие были простенькими дифференциалами несложных уравнений. Что мне в них!.. Так меня понесло, чтобы ударить о Харибду отрешенности и отрицания всего. Но я вовремя вспомнил о цели, о гневе, о противоборствующих вселенских процессах выразительности и смешения, в которых ты ничто без гнева и воли к борьбе, без стремления поставить на своем – щепка в бурлящих водоворотах. И, поняв, приобщился к мировому процессу роста выразительности.

Граф приподнял над головой несуществующую фуражку и быстро вышел в коридор.

* * *

– Добрый вечер, Василий.

– О, добрый вечер, граф Ростов.

– А где Нина? – спросил граф, постукивая кончиками пальцев по стойке регистрации.

– В бальном зале.

– Понятно.

Графу было приятно узнать, что Нина вернулась в одно из ее любимых мест в отеле. К тому времени девочке уже исполнилось тринадцать лет, и интересовалась она исключительно книгами, наукой и учителями. «Если она решила послушать, что происходит на собрании, которое проводят в бальном зале, – подумал граф, – значит, там происходит что-то интересное».

Но когда граф открыл дверь бального зала, то не увидел в нем массы людей. За столиком в центре зала под большой люстрой сидела Нина. Длинные пряди волос она заложила за ухо, что являлось показателем того, что занята она чем-то серьезным. Перед ней на столе лежал блокнот, в котором была нарисована таблица из шести столбцов, стояли весы, а также лежали измерительная рулетка и секундомер.

– Мое почтение.

– День добрый, ваша светлость.

– Чем занимаешься?

– Мы готовимся к эксперименту.

Граф обвел глазами зал.

– Мы?

Нина показала кончиком карандаша на балкон.

Граф посмотрел вверх и увидел, что за балюстрадой стоял мальчик приблизительно Нининого возраста. Мальчик был одет просто, но аккуратно, его глаза были широко раскрыты, и на лице было сосредоточенное и внимательное выражение. Граф заметил, что на балюстраде находились какие-то предметы разных форм и размеров.

– Граф Ростов, это Борис. Борис, это граф Ростов, – представила их Нина.

– Добрый день, Борис.

– Добрый день, граф.

Ростов повернулся к Нине:

– И в чем суть этого дела?

– Мы собираемся провести эксперимент, чтобы доказать постулаты двух великих математиков. А именно: постулат Ньютона с его расчетом ускорения свободного падения и принцип относительности Галилея, согласно которому все физические процессы в инерциальных системах отсчета протекают одинаково, независимо от того, неподвижна ли система или она находится в состоянии равномерного и прямолинейного движения.

Стоявший на балконе Борис закивал.

Нина показала на таблицу, нарисованную в блокноте. В первой колонке таблицы были написаны названия разных предметов, выстроенные в порядке увеличения их массы.

– Где вы взяли ананас?

– Из фруктовой вазы в фойе отеля, – радостно ответил сверху Борис.

– Начнем с копейки, Борис, – сказала Нина. – Не забывай, что копейка должна лежать точно на вершине балюстрады и ты должен столкнуть ее вниз ровно по моему сигналу.

Граф задумался о том, достаточно ли высоко расположен балкон для того, чтобы повлиять на скорость падения предметов разной массы. Насколько он помнил, Галилей для проведения этого эксперимента забирался на верх Пизанской башни. Скорее всего, высота балкона не была достаточной для расчета ускорения свободного падения. Однако стороннему наблюдателю не стоило ставить под сомнение методы работы ученых. Поэтому граф попридержал свои сомнения.

Борис показал им копейку и положил ее на балюстраду. Нина взяла в руки секундомер.

– На счет «три», Борис. Раз, два… три!

Борис столкнул вниз копейку. Через несколько мгновений они услышали, как она звякнула об пол.

– Одна секунда и двадцать пять сотых! – крикнула Нина Борису.

– Ясно, – ответил он.

На отдельном листке Нина сделала несколько вычислений и подсчитала результат с точностью до двух знаков после запятой. Потом она сокрушенно покачала головой.

– Девять с половиной метров в секунду.

На лице Бориса появилось озабоченное выражение.

– Теперь яйцо, – произнесла Нина.

Яйцо, скорее всего, добытое на кухне ресторана на первом этаже, было отпущено по сигналу, и Нина записала время его падения. Далее эксперимент продолжился с чашкой, словарем и, наконец, с ананасом. Каждый из этих предметов долетел до пола за одинаковое количество времени. Двадцать первого июня 1926 года в бальном зале отеля «Метрополь» последовательно слышались звуки летевших на пол предметов, которые звякали, разбивались или просто падали с разной громкостью.

Из всех брошенных предметов графу больше всего понравился звук разбившейся чашки. Она не просто звонко разбилась, но после этого еще раздался звук разлетавшихся по полу осколков.

Нина закончила свои вычисления и с грустью заметила:

– Профессор Лисицкий говорил, что эту теорию неоднократно проверяли на практике…

– Да, – подтвердил граф. – Думаю, так оно и было.

Потом он заметил, что уже почти восемь вечера, и предложил девочке и ее юному спутнику поужинать в «Боярском». Но, увы, Нина и Борис планировали провести еще один эксперимент. Для проведения его были необходимы велосипед, ведро с водой и весь периметр Красной площади.

Расстроился ли граф оттого, что Нина и Борис отказались составить ему компанию? Конечно, немного расстроился. И все же граф считал, что бог, способный поделить день на темные и светлые часы ровно пополам, задумал сделать летние дни дольше как раз для проведения научных экспериментов вроде этого. Впрочем, в качестве утешения можно сказать то, что у графа появилась уверенность в том, что Борис будет первым в длинной череде ребят, которые будут помогать Нине сбрасывать яйца с балюстрад и кататься на велосипеде с ведром воды.

Хорошо приобщился: понял громадность диапазона выразительности во Вселенной – пустота и огненные точки звезд, почувствовал громадность клокочущего напора времени, несущего миры со скоростью света… и даже что созидательные усилия людей – одно со всем этим; малое, но той же природы.

– В таком случае я вас покину, – с улыбкой сказал граф.

– Ты хотел со мной поговорить? – спросила Нина. – Что-нибудь случилось?

И то порождение ума и труда людей, ради которого я пру, бреду, лечу обратно, от следствий к причинам, тоже принадлежит к звездной выразительности мира.

– Нет, все в порядке, – заверил ее граф. – Ничего не случилось.

Мне нужно отнять его у процесса смешения.

Он повернулся, двинулся к двери, но на полпути остановился.

И была ясная тьма, тишина, полет звезд. А потом адские звуки: топот, гик, ржанье… И опять ясная тишина ночи.

– Нина…



Она подняла голову и посмотрела на него.

– Несмотря на то, что эта гипотеза проверялась много раз, я считаю, что ты правильно поступила, решив проверить их еще.

Нина задумалась, глядя на графа.

VI. ДЕНЬ ВО ВТОРОЙ РЕДАКЦИИ

– Спасибо, – сказала она и кивнула: – Ты всегда понимал меня лучше всех остальных.

* * *

Звезды над головой. Темная стена леса позади. Я сижу на наклонном берегу, на чем-то белом; пластиковая простынка – постелил на траву от росы. Внизу гладкая, но подвижная полоса, размыто отражающая звезды, вода. Река.

В десять часов вечера граф сидел за столиком в ресторане «Боярский». Перед ним стояли пустая тарелка и почти пустая бутылка белого вина. День стремительно приближался к концу, и графу нужно было убедиться, что все шло по плану.

Утром он встречался с Константином Константиновичем, который принес ему очередную сумму денег, из которых граф оплатил счета магазина «Muir & Mirrielees» (уже ставший частью ГУМа), кондитерской Филиппова (превратившейся в Первую московскую булочную) и отеля «Метрополь». Сидя за столом, принадлежавшим некогда великому князю, он написал письмо Мишке и попросил Петю отправить это послание на следующий день. Он также побывал в парикмахерском салоне и сделал уборку в своих комнатах. Он надел пиджак цвета бургунди (который, надо признать, был необыкновенно элегантным), положил в карман золотую монету для гробовщика, а также записку, что он хочет, чтобы его похоронили в черном костюме (который аккуратно положил на кровать) на кладбище близ имения Тихий Час, где покоились многие его родственники.

Изредка слышны всплески рыб – негромкие, подчеркивающие тишину.

Светящиеся стрелки часов показывают начало двенадцатого. Да, но какой день?

Граф убедился в том, что все его земные дела находятся в полном порядке. Его утешала мысль о том, что после его смерти в мире ничего не изменится. Собственно говоря, мир уже давно без него прекрасно обходился. Буквально на днях он стоял у стойки регистрации отеля и наблюдал за тем, как Василий что-то объяснял гостю на карте Москвы. Василий показал пальцем маршрут от отеля до Садового кольца, и графа задело то, что он не узнал больше половины названий улиц. В тот же день Василий рассказал графу, что фойе Большого театра, которое раньше было расписано синей и золотой краской, полностью перекрасили в белый цвет, а знаменитую статую Гоголя, выполненную скульптором Андреевым и стоявшую на Арбате, сняли и заменили статуей пролетарского писателя Горького. Несмотря на то, что в городе переименовывали улицы, перекрашивали фойе театров и перетаскивали статуи с одного места на другое, ни москвичи, ни гости столицы не роптали и не испытывали от этого никакого неудовольствия.

Были две похожие ночевки подряд: на Басе, потом на Проне. (А имеет ли значение, какой день? И все дни? Вся эта смешная, мелкая конкретность?.. Это отзвуки только что пережитого сверх-заброса; мне еще долго возвращаться в человека, в свой полусекундный белковый комочек.)

После назначения «шахматного офицера» в «Боярский» там появился еще целый ряд совершенно неквалифицированных официантов, с той тенденцией, что теперь любой молодой человек со связями и без опыта может надеть белый пиджак, приборы убирать слева, а вино разливать в стаканы для воды.

Марина, чинившая графу порванные брюки, стала главной швеей и получила под свое начало молодую девушку-швею. Кроме этого, Марина родила ребенка (дай бог здоровья ей и ее ребенку).

Нина, которую он знал еще ребенком и которая в свое время интересовалась жизнью принцесс, переезжала с отцом в апартаменты в элитном доме, построенном для партийных функционеров.

Ни огонька до горизонта. Там, внизу, должны быть кусты и пойменный луг. А звезд-то наверху, звезд – сколько хочешь! (Пустота и огненные шары звезд – картина выразительного разделения материи, которая всегда у нас перед глазами… Не надо об этом.)

В июне прошел Четвертый съезд пролетарских писателей, но Мишка не участвовал в его работе. Он взял длительный отпуск, чтобы закончить работу над антологией рассказа (к тому времени антология разрослась до пяти томов), и уехал вслед за своей пассией Катериной в Киев, где та работала учительницей начальной школы.

Вдруг тишину разрывает ржанье, гик, топот многих копыт за рекой. Кто-то гонит лошадей, завывая, улюлюкая в ночи. Я даже вздрагиваю – и успокаиваюсь: теперь все ясно, я уже на Проне. Конец второго дня моего путешествия. (И тот раз я вздрогнул от гвалта, подумал, что, наверно, мальчишки так гонят табун в ночное. Но теперь я знаю, что хулиганит довольно ветхий старичок: утром он перегонит лошадей на эту сторону, попросит у меня закурить.)

Иногда граф выходил на крышу, чтобы выпить чашку кофе с мастером на все руки Абрамом и вспомнить летние ночи под Нижним Новгородом. Но за последние месяцы Абрам сильно сдал, зрение мастера ухудшилось, и ноги уже не так твердо его держали. Пчелы, словно почувствовав его скорый выход на пенсию, исчезли из ульев на крыше.

И снова тишина, изредка нарушаемая лошадиным фырканьем. Прежнее чувство ребячьей жути охватывает меня, как всегда при ночевке на новом месте: за спиной лес – кто-то из него выйдет? Рядом дорога к броду – кто-то по ней пройдет или проедет?.. Хотя и знаю теперь, что до утра никто не проедет и не появится.

Да, жизнь продолжалась, как и всегда.

«Тогда» и «теперь» – различия не по времени, по знанию. Я не раз вспоминал свой поход по Проне, мечтал как-нибудь пройтись здесь еще. А теперь получится даже интереснее: путешествие не только по прежним местам, но и по тому же участку 4-мерного континуума – все события, все происшедшее со мной как бы включается в пейзаж. (Меня все еще заносит: континуум… слово-то какое противное! Дети, услышав такое, говорят: «А я маме скажу!») Немного жаль, что я слишком точно попал, к кануну дня третьего… и последнего теперь; меня лошадиный бедлам «приземлил» здесь. Первые два дня были хороши – дни простого бездумного счастья: я шел по лугам и вдоль кромки леса на высоком берегу, купался в чистой теплой воде, глядел на рыбешек, лежа на обрыве над круговертью, бескорыстно прикармливая их кусочками хлеба. Сейчас конец июня, время сенокоса; колхозники на лугах ставили стога – шлемы древнерусских витязей – и холодно смотрели на мою праздную фигуру в белом чепчике и с рюкзаком на одном плече; я на них, впрочем, так же – людей и в городе хватает.

Граф вспомнил слова крестного, которые очень ему помогли, когда он только налаживал свою жизнь сразу после начала домашнего ареста. Это были слова о том, что человек должен преодолеть сложившиеся обстоятельства. Справедливости ради стоило бы вспомнить и другую историю, которую граф слышал от своего крестного отца. Это была история об одном из самых близких друзей великого князя – адмирале Степане Макарове, командире русской эскадры во время Русско-японской войны. Тринадцатого апреля 1904 года во время нападения японцев на Порт-Артур русская эскадра вступила в бой с японцами и оттеснила их корабли из бухты в Желтое море. Но после возвращения в бухту флагман эскадры наскочил на японскую мину и начал тонуть. Русские выиграли сражение, и берег был достаточно близко, но адмирал надел все ордена, поднялся на мостик и ушел под воду вместе со своим кораблем.

На столике графа стояла запотевшая бутылка белого вина. Это было шардоне из Бургундии, которое охлаждают до температуры двенадцать-пятнадцать градусов. Граф взял бутылку, вылил остатки вина в бокал и выпил за ресторан «Боярский» и те приятные минуты, которые он в нем провел. После этого Ростов встал и направился в бар «Шаляпин», чтобы выпить там последнюю стопку бренди.

Когда граф входил в бар, у него был следующий план: он выпьет бренди, расплатится с Аудриусом и засвидетельствует ему свое почтение, после чего поднимется к себе в кабинет и будет ждать наступления полуночи. Сидя над своей стопкой коньяка, граф услышал разговор двух находившихся в баре путешественников. Один из этих молодых людей был англичанином, а второй – немцем, потерявшим всякий интерес к путешествиям.

Место для ночлега я выбрал, как всегда предпочтя красоту удобствам: копны здесь нет. Я уже отужинал, сварив на костерке из шишек суп из половинки горохового концентрата, а затем чай. Пора укладываться.

Англичанин с энтузиазмом делился своими впечатлениями о России. Ему очень понравились архитектура церквей и неистовое произношение языка. Немец же утверждал, что единственным вкладом в общемировое достояние, который сделали русские, является водка. После чего, видимо, чтобы подтвердить свои слова, допил содержимое стакана.

– Перестань, – ответил англичанин. – Это же несерьезно.

Вытягиваюсь на пластиковой простынке, рюкзак под голову, укрываюсь пиджаком, закуриваю, пускаю дым к звездам – и мысленно редактирую завтрашний день.

Немец посмотрел на своего собеседника взглядом человека, который всегда говорит исключительно серьезно и повидал в этой жизни всякое.

– Я готов купить стакан водки любому человеку в этом баре, который перечислит хотя бы три достижения русских, – ответил он.

Заметим, что граф, несмотря на то что любил свою родину, очень редко пил водку. Он уже выпил целую бутылку белого вина, заканчивал свой бренди, и вообще у него были планы на вечер. Однако он не мог позволить постороннему человеку так плохо отзываться о России, особенно в ситуации, когда он уже изрядно пьян после бутылки белого вина и графина бренди. Поэтому граф написал на салфетке несколько слов, передал ее вместе с рублевой банкнотой бармену Аудриусу и громко откашлялся.

…Принцип – вариации реальности должны отличаться как можно меньше одна от другой – не исключает для нас возможности исправлять в забросах свои промахи и глупости; попутно, разумеется, не отвлекаясь от основной цели. У нас была дискуссия на этот счет – с привлечением произведений А. Азимова «Конец Вечности» и Р. Брэдбери «И грянул гром»; но мы решили, что почтенные авторы, доказывая, что от переложенного с полки на полку ящика с инструментами могут на века задержаться космические полеты или что от раздавленной в каменноугольном периоде бабочки может в современных Соединенных Штатах получиться фашизм, – перегнули. Связь причин и следствий далеко не так поверхностна и не столь жестка. Да и так подумать: мы отправляемся в прошлое, чтобы исправить ошибки, дурь людей и стихий – зачем же делать исключения для собственных!

– Простите, господа, – произнес Ростов. – Так получилось, что я услышал то, о чем вы говорите. Мне думается, mein Herr, что вы, говоря о вкладе русских в мировую культуру, несколько преуменьшаете значение этого славянского народа. Я с удовольствием приму ваше предложение и перечислю вам три причины, по которым русских можно считать великим народом.

А в походе по новой местности без ляпусов не обходится. Перво-наперво утром, умываясь возле брода, я забуду мыло и мыльницу… Забыть и на этот раз? Да.

– Ну и дела! – воскликнул англичанин.

– Но при одном условии, – сказал граф.

Это не требует движений да и мыльница слова доброго не стоит; пусть лежит на песочке. Дальше: выпадает обильная роса, я буду идти по лугу в кроссовках, пока они не раскиснут – и только потом догадаюсь снять их перекинуть, связав шнурками, через плечо, чтобы сушились. Теперь я сразу их понесу на плече, пойду босиком.

– Каком? – спросил немец.

Часах в трех пути отсюда, за линией высоковольтной передачи, нелегкая занесет меня внутрь многокилометровой подковообразной старицы – и заболоченной, какую не переплывешь; я буду долго блуждать внутри подковы: сначала пойду влево, через пару километров передумаю, поверну вправо… кошмар. Полагаю, что от того, что я теперь обогну ее издали справа, едва завидев кайму кустов, у американцев тоже исторических потрясений не случится.

– Я назову три вещи, являющиеся серьезным вкладом русских в общемировое культурное достояние, и после каждой из них мы с вами выпьем по стакану водки.

Потом, в одиннадцатом часу, будет привал у того родникового ручья. Там все пусть останется без изменений: я буду лакомиться водой (ах, какая там вода!), ладить костер для горохового супа и чая – но приплывут два рыбака, живо отговорят меня, и я буду есть с ними уху из только пойманных подустов.

Немец сделал жест рукой, словно отмахивается от графа. Точно таким же жестом можно было сопроводить сделанный им чуть ранее пренебрежительный комментарий о русских. Тем не менее незамедлительно после слов графа рядом с ними появился Аудриус, который начал разливать водку по трем стаканам. Бармен наполнял каждый стакан до краев.

Ах, какая будет уха: жирная, вкусная, с лучком – и в волю… еще и с собой мне рыбину дадут! У меня заранее слюнки наворачиваются.

– Спасибо, Аудриус.

Еще часа через два пути я выйду к бывшему болоту – осушенному полю в крупных кочках. С бугра оно будет видно целиком: небольшое, с километр до сосенок на песках; и хотя дорога его огибала трехкилометровым извивом, я рассужу, что она для колесного транспорта, а у меня-то ведь ноги… и попрусь напрямик.

– Пожалуйста, ваше сиятельство.

Этот – «прямой» километр мне будет стоить восьми: на кочках я не сделаю двух одинаковых шагов кряду, перепрыгну, сначала перекидывая рюкзак, с десяток дренажных канав – да еще взопрею от жары и тяжелой работы, и вокруг лица будет виться туча мух, кусачих тварей… Так что дудки, на этот раз пойду в обход.

– Во-первых, – начал граф и сделал небольшую драматическую паузу, – Чехов и Толстой.

Немец хмыкнул.

А еще три часа спустя, перед деревней, на высоком берегу я встречу двух девушек… и дальше начнется вариант. Жаль прежнего, который перейдет в категорию нереализованной возможности, – но я здесь по делу, а не для своего удовольствия, по серьезному делу.

А теперь спать!

– Я понимаю, что вы сейчас скажете – у каждого народа есть свои великие писатели и поэты. Это так, но мы, русские, Чеховым и Толстым установили бронзовые подставки для книг на каминной полке литературы. То есть всех писателей, пишущих прозу, можно поставить на определенное место внутри границ жанра, которые этот жанр как бы начинают и заканчивают. Кто, спрошу я вас, с большим мастерством и изяществом писал рассказы, как не Чехов? Точность, лаконичность и ясный слог – вот характерные черты творчества Чехова, который, описывая сцену на кухне, на самом деле грустно говорит об общечеловеческих проблемах, с которыми сталкивается каждый из нас. Теперь другая сторона. Попробуйте назвать мне произведение более эпохальное, чем роман «Война и мир». Действие этого романа происходит в салонах и будуарах, потом перемещается на поле брани и снова продолжается в салонах. Это роман, в котором автор исследует то, как история создает личность, а также и то, как личность создает историю и влияет на нее. Пройдет много лет, но в мире больше не появятся писатели, которые смогут превзойти этих русских авторов, написавших книги, ставшие альфой и омегой литературы.

Под утро посвежело, продрог. Развел костерок из сбереженных сухими в целлофановом мешочке еловых шишек, взбодрил себя крепким сладким чаем. На восходе солнца через реку перебрел на эту сторону табун со старичком на белой кляче впереди. Он угостился у меня сигаретой, крепко обложил своих животных и исчез с ними на лесной дороге. А я собрался, перешел брод на луговую сторону и двинул босиком по росе. Кроссовки болтались за спиной.

– Я бы согласился с этим утверждением, – заметил англичанин. Он поднял стакан и выпил его до дня. За ним выпил граф, а после него с ворчанием и немец.

– Во-вторых? – спросил англичанин в то время, пока Аудриус вновь наполнял их стаканы.

Солнце поднималось в ясном небе. Коварную старицу я заметил издали, взял вправо. Вышел к широкому плесовому изгибу Прони: туман плыл над гладкой водой, под обрывом на том берегу водоворот медленно кружил хворостину. Мне нужно теперь на тот берег. Техника переправы нехитрая: разделся догола, одежду и рюкзак в пластиковый мешок, завязал его концом длинного шнура, другой конец его захлестнул петлей себе через плечо – мешок в воду и сам туда же. До противоположного берега было метров пятьдесят, но – так ласково приняла меня утренняя, туманящаяся от запасенного тепла, чистая вода, что я плыл, буксируя мешок, вниз по течению добрый километр – наслаждался.

– Первая сцена первого акта «Щелкунчика».

Вышел, оделся, шел далее по высокому берегу мимо красно-ствольных сосен вдоль полуобвалившегося, засыпанного хвоей бесконечного окопа времен войны.

– Чайковский! – с усмешкой произнес немец.

Река вольно петляла по широкой пойме: уходила к деревне, серевшей избами на другом краю ее, возвращалась, текла ровно внизу, потом вдруг, совершив пируэт, описывала загогулину, похожую на человечское ухо, снова возвращалась. Я шел, дышал чистейшим воздухом, вникал в посвистывание птиц над головой, смотрел на реку и небо – благодушествовал.

– Не стоит смеяться, mein Herr. Я готов спорить с вами на тысячу золотых, что вы точно представляете себе эту сцену. Ночь перед Рождеством, семейное празднество. Комната украшена гирляндами, Клара спит на полу рядом со своей новой игрушкой. Часы бьют полночь, на старинных настенных часах, как сова, появляется Дроссельмейер, елка начинает расти…

Ах, Проня, радость моя – один я тебя понимаю! Географы скажут, что этот поворот обратно ты совершила потому что такой уклон, уровень дна… как бы не так! Это ты текла, текла и – бац! – вспомнила, что нужно что-то поглядеть позади, у того края долины, или подмыть там берег с наклоненной осиной или что-то еще – и пошла обратно. Сделала свое – вернулась. Я сам такой, Проня, река моя, поэтому мы с тобой и свои в доску.

Граф медленно поднимает руки, демонстрируя, как растет елка, англичанин же начинает насвистывать известный марш.

…Что-то в рюкзаке давило мне правую лопатку. Снял, развязал, посмотрел: те полкирпича горохового концентрата, которые я так и не употреблю. Э, приятель, мало того, что я тебя несу, так ты мне еще спину давишь!..

– Вот именно, – сказал граф англичанину. – Многие считают, что англичане лучше представителей всех других народов умеют веселиться в сочельник и справлять Рождество. Но, при всем уважении к англичанам, необходимо сказать, что настоящую зиму и радость, которую она приносит, можно ощутить только в краях, расположенных значительно севернее Лондона. Зиму во всей красе можно наблюдать только выше пятидесятой параллели, где дуют ледяные ветра и лучи солнца не так сильно согревают землю. Именно в холодном климате России, с ее снегами и зимней темнотой, дух Рождества горит наиболее ярко. И именно поэтому Чайковскому как никому другому удалось передать музыку Рождества. Более того, я скажу так – в ХХ веке каждый ребенок в Европе будет не только знать эту мелодию из «Щелкунчика», но и представлять себе Рождество именно таким, каким его изобразили в этом балете. И даже когда эти дети вырастут, во время Рождества их воображение будет рисовать им елку Чайковского, которая будет расти до тех пор, пока им не придется задрать вверх голову, чтобы посмотреть на ее вершину.

Размахнулся с обрыва – желтый комок улетел на середину Прони. Кушайте его вы, рыбы, поправляйтесь. А я уж лучше вас…

Англичанин рассмеялся и выпил залпом.

Но стоп! Я опережаю график. За этим поворотом реки начнутся заросли орешника, а сразу за ними – тот ручей. Там мне надлежит быть в начале одиннадцатого, а сейчас девять с минутами. Это из-за обхода той старицы – да и вообще по знакомой дороге шагается быстрей. Самое время искупаться на этом пляжике-мыске…

– На самом деле эту историю написал прусский автор, – заметил немец и тоже выпил.

К ручью прихожу в 10.05. Чистейшая вода течет по ложу из песка и камешков среди травянистых берегов с кустами; в километре отсюда, где ключ выходит из земли, стоит деревянный крест, прикрытый по здешнему обычаю от дождей углом из дощечек. Святая криница. Меня всегда удивляет чудо родников: из земли – из грязи, собственно, – течет вода, чище, вкуснее, настоящее которой не бывает… Становлюсь на колени на бережок, склоняюсь, зачерпываю, ладонями, пью. Ох, вода! Сажусь, достаю из рюкзака алюминиевую кружку, зачерпываю, пью еще. Ну, и вода! Вина не надо. Впечатление такое, будто она не через пищевод и желудок, а прямо от рта расходится по всем мышцам и клеткам тела, наполняет их бодрой свежестью. От холода ее слегка заломило зубы.

Передохнул. Ну-ка еще кружечку. Эх, и вода.

– Совершенно с вами согласен, – сказал граф. – Но если бы не Чайковский, эта история так бы в Пруссии и осталась.

Снизу по реке доносятся гупающие удары. Это приближается моя уха. Рыбаки промысловые, от колхоза – они ставят сеть (сейчас за ближним поворотом), разъезжаются в лодках и, ударяя по воде боталами, загоняют рыбу. У них норма 30 килограмм в день, да и себе же надо… Давайте, давайте, ребята!

Аудриус опять наполнил их стаканы и чуть заметно кивнул, когда почувствовал на себе вопросительный взгляд графа.

Для декорума я все-таки вырезаю из ореха две рогульки и перекладину, наполняю котелок водой, собираю немного хворосту, вешаю котелок… Уху-то будем варить не здесь: вон, метрах в десяти, отогнут горизонтально целый ствол от куста, под ним кострище; на ствол они повесят свой котел. «Здесь наше стационарное место», – объяснит рыбак в очках и с зачатками интеллигентности, любитель покалякать. Другой, небритый, будет помалкивать да помешивать.

– А вот, наконец, и третья причина, – продолжил Ростов и показал рукой на вход в бар «Шаляпин». Они увидели направлявшегося к ним официанта, который нес что-то на блюде под сервировочным колпаком. Официант приблизился к барной стойке, поставил на нее блюдо, поднял колпак, и они увидели блины и две большие вазочки: с черной икрой и сметаной. Тут улыбнулся даже немец, который после обильных возлияний очень хотел закусить.

А вот и они, двое в клеенчатых фартуках. Выскакивают из лодок и первым делом идут к ручью, умываются, пьют воду. Приближаются ко мне, здороваются, садятся на бугорок рядом, закуривают, заводят разговор: откуда да куда, где живу, кем работаю – прежний. Я отвечаю, спрашиваю сам – и все медлю поджигать бумажку под хворостом, жду, когда начнут отговаривать.

Любой пивший стаканами водку человек должен признать, что количество выпитого на всех отражается по-разному. Есть небольшого роста люди, которые прекрасно функционируют после семи стаканов, и гиганты, которые падают на пол после двух. Судя по всему, пределом возможностей нашего немецкого друга были три стакана. Толстой его сильно подкосил, от Чайковского у него в глазах поплыло, а черная икра его окончательно добила. Немец погрозил пальцем Ростову, отошел в угол бара, прилег на барную стойку и сладко заснул.

– Что варить-то собираетесь? – спрашивает рыбак в очках.

Граф посмотрел на спящего немца и начал вставать со стула, но англичанин его задержал.

– Да горох… то есть чаек. (Чуть не оговорился.)

– С икрой у вас получилось просто гениально, – сказал он. – Как это вам удалось? Вы же от нас ни на шаг не отставали.

– Ну, это не еда. (Правильно.) У нас здесь стационарное место, всегда уху варим. (Правильно!) И вас бы угостили… да что-то на этот раз невезуха. Мы от колхоза, норма тридцать килограмм, да и себе же надо… а и на завтрак не наловили. (Неправильно!) И куда рыба делась?

– Фокусник никогда не раскрывает своих секретов.

Только теперь я замечаю, что лица у рыбаков невеселые. Начинает говорить второй, прежде молчавший.

Англичанин рассмеялся и посмотрел на графа с еще большим интересом, чем раньше.

– Я знаю, куда она делась: это любители прикармливают, сманивают. Ни себе, ни людям. Он на прикорм лишних два хвоста поймает, а у нас из-за этого верные места пустеют!.. Захватил бы такого… да надавал веслом по одному месту.

– Кто вы?

– Ладно, пошли, – очкарик поднимается, кидает окурок; обращается ко мне. – Если желаете, подождите нас часок. Мы сейчас вверх пройдемся, на уху добудем. Никуда рыба из реки деться не может… Из подустов уха с лучком – ух, объедение!

Ростов пожал плечами.

– Нет, спасибо – отвечаю я, – ждать не могу.

– Я – просто человек, которого вы встретили в баре.

Рыбаки садятся в лодки, уплывают вверх. М-да… это меня надо бы веслом по тому месту: мой гороховый концентрат все натворил. Ну, конечно! Он со специями, раскис – и пошла от него вкусная струя в чистой воде. Вся окрестная рыба устремилась туда – отведать или хоть поглядеть, чем так вкусно пахнет. Рыбаки там возьмут свое, это факт. Вот так дал я маху!

– Не совсем так. Я вижу перед собой человека эрудированного. И я слышал титул, который использовал бармен, когда к вам обращался. Кто вы на самом деле?

Граф скромно улыбнулся.

Не кипячу я постылый чай, да и аппетит пропал. Для подкрепления сил все-таки ем хлеб с сахаром (все, что осталось), запиваю родниковой водой; она-то все равно на высоте, не хуже чая. Сижу здесь примерно столько времени, сколько требуется, чтобы сварить и выкушать уху из подустов да с лучком, а потом перекурить в приятной беседе; затем поднимаюсь и быстрым шагом дальше. Мимо креста, грунтовой дорогой, вьющейся по высокому берегу, откуда открывается отличный вид на долину, луга, рощи и на белые выразительной лепки облака в синем небе. Но мне не до пейзажей, на душе неспокойно.

– Раньше я был графом Александром Ростовым, кавалером ордена Святого Андрея, членом Клуба жокеев и егермейстером…

Повесить такую пену! Думать же надо, помнить хотя бы, из-за какой малой причины, приведшей к страшным последствиям, ты в забросе… Ну, это разные вещи, успокаиваю себя, природа не техника, она из кожи вон не лезет, вольна и избыточна, в ней от малости серьезных последствий не бывает. Так что все ограничится тем, что я остался без ухи.

Англичанин протянул ему руку.

Убедив и успокоив себя, я выхожу на бугор, с которого открывается вид на кочковатое экс-болото и дорогу в обход его. И… иду прямо. Трухнул. Ну его к черту – может, на обходе по грунтовке меня уж укусит, комар забодает, машина собьет (ни одной не видел за весь путь). И я снова ступаю то на кочку, то мимо, то прямо, то вбок, перекидываю рюкзак через канавы, полные болотной жижи, сигаю с разбега сам. И палит полуденное солнце, и вьются надо мной столбом мухи, присаживаются отведать меня, безошибочно выбирая самые нежные участки кожи около глаз, губ и носа; и я в поту и в мыле… Наконец, выбираюсь к реке и, уже не разбирая, пляжное или не пляжное это место, скидываю одежду, бухаюсь в воду – и добрый час купаюсь, отхожу от перегрева и стука в висках.

– Чарльз Абернети, предполагаемый наследник графа Вестморландского, работаю в банковской сфере, баковый гребец команды Кембриджа, проигравшей в Хенли[44] в 1920 году.



Два джентльмена пожали друг другу руки и выпили. Потенциальный наследник титула и состояния графа Вестморландского внимательно рассматривал лицо Ростова.

И вот та деревня вдали; идут от нее навстречу мне по песчаной дороге две девушки. Одна высокая и полная, светло-рыжая, в выцветшем сарафане и в очках-фильтрах, на плече у нее нечто вроде треугольника – мерная сажень.

– Вы, должно быть, пережили очень непростое десятилетие…

– Мне повезло больше, чем некоторым другим.

Другая сильно пониже, в серых шортах и ситцевой кофточке, лихо завязанной узлом на смуглом животе; в руке у нее клеенчатая тетрадь. Между нами еще метров двести и не виден ни узел, ни какая тетрадка – но я-то знаю.

И еще я знаю, что у нее серые глаза, напевный голос, милые, какие-то покорные плечи, стройные, хоть и полноватые ноги с маленькими ступнями и небольшие крепкие груди – каждая врозь. Я все о ней знаю. Это Клава.

– Вы пытались покинуть страну после революции?

Сейчас мы сблизимся, я спрошу, далеко ли еще до Славгорода и как лучше идти.

«А зачем вам идти, – ответит рослая, – когда через час из деревни автобус туда! Тридцать копеек – и вы там». – «Так мне интереснее, ножками», – отвечу я. – «А… ну, вольному воля», – «Вы, наверно, не деревенские?» И высокая охотно сообщит, что они студентки сельхозакадемии в Горках (в верховьях Прони и Баси, откуда я шел), здесь на практике и идут обмерять покос.

– Напротив, Чарльз, я вернулся в страну после революции.

А меньшая ничего не скажет, только будет смотреть на меня светло и проникновенно, будто говорить взглядом: «Ну, придумай же что-нибудь! Иначе мы сейчас расстанемся – и все… Придумай, ты же мужчина». И мне так захочется обнять ее милые покорные плечи.

Тот с удивлением посмотрел на Ростова.

…И я придумал: когда они пошли и она оглянулась, я окликнул ее: «Девушка, можно вас на минутку!» Она переглянулась с подругой, подошла. Мы проговорили не минуту, а пять; полная нетерпеливо звала ее, но я сказал: «Вы идите, она вас догонит!» – и Клава тоже кивнула, что догонит. И действительно, через минуту побежала ее догонять – только босые ступни замелькали в пыли. А я пошел не к деревне и не дальше, а налево к стогу над обрывом в красивой излучине Прони. И хоть мы условились, что голова у Клавы разболится через час, я решил ждать ее три часа – уж больно мила.

Она пришла через два часа. Села рядом над обрывом, свесив ноги, взглянув блестящими глазами, сказала:

– Вы вернулись?

– А Светка говорит: «Знаю, почему у тебя голова заболела!» – и мягко рассмеялась.

– Когда взяли Зимний, я находился в Париже и вернулся в страну… из-за стечения определенных обстоятельств.

И там, в нашей излучине, у нашего стога, мы с ней провели три дня. Утрами она убегала в деревню, как-то улаживала свои практикантские дела, приносила от хозяйки, у которой они квартировали, или из магазинчика какую-нибудь еду – а дальше время было наше. И погода была в самый раз по нас, теплая даже ночами. Мы блуждали по лугам и над рекой – и целовались, купались, разговаривали, пели песни (оказалось, что нам нравятся одни и те же) – и целовались; ночью я показывал ей, где какие звезды, или рассказывал смешное – она смеялась благодарно, терлась лицом о плечо или грудь… и мы опять целовались. Я не великий знаток женщин, не много у меня их было; но она была – как родниковая вода.

Но на третий день я заскучал… не заскучал, если честно-то, забеспокоился: не может все далее у нас продолжаться просто так, надо что-то решать… а я не был готов решать. И сказал ей, что мне пора, в понедельник-де на работу (это была неправда). Она проводила меня до автобуса, держала мою руку, пренебрегая взглядами деревенских теток и подруг по группе, прижималась к ней лицом и все повторяла: «Напиши мне… напиши!»

– Вы, случайно, не были анархистом?

Я обещал… и не написал. Удержало соображение, которое часто посещает мужчин после того, как они «добьются своего»: уж больно легко она мне поддалась. Мне поддалась – и другому так поддастся. Да и вообще она не очень соответствовала образу «девушки моей мечты», который маячил в моей интеллигентной душе. Тем все и кончилось. А сейчас и не начнется…

Девушки приближаются. Порыв ветра относит волнистые распущенные по плечам волосы Клавы в сторону – и на миг придает ей сходство с той женщиной на фотографии, которую показывал мне Багрий; сходство не внешнее, они не похожи – у той удлин-ненное лицо, у этой круглое и с приподнятыми щеками, фигуры разные… а в чем же? Мне становится не по себе, душу обдает холод – холод понимания и непоправимой утраты.

Граф рассмеялся.

Что же сейчас будет?.. Вот приближается женщина, которую я любил и предал.

– Ни в коем случае.

Ведь настоящее же у нас с ней было, настоящее – теперь я отчетливо понимаю это. И чего я ей не написал? Встретил ты «девушку своей мечты», идиотина, за истекший год? Как же… Да и мечта-то эта, образ – ведь от впечатлений кино, от пластинок, от показухи. А у этой – все безыскусственное, подлинное, свое… как она лицом-то к тебе, хлюсту, прижималась, к руке твоей!

– Так почему же вы вернулись?

Сходимся. Первое побуждение у меня: пройти мимо, не глядя, – лишь бы скорее все осталось позади. Но нет, для минимизации различий надо повторять все до момента колебаний: окликнуть ее или не окликнуть? Варианты начинаются с колебаний.

Граф посмотрел на свой пустой стакан. Он уже много лет и словом не упоминал о тех далеких событиях.

Останавливаюсь, завожу тот же разговор, получаю те же советы и ответы от высокой рыжей Светы: об автобусе и что на практике здесь… И Клава, имя которой я не знаю и не узнаю, так же смотрит: у, придумай же что-нибудь!

– Уже поздно, – ответил он. – Это долгая история.

Сейчас расстанемся – и все… И мне даже по-дурному кажется, что она сейчас возьмет и бросится мне на шею – что я тогда буду делать?

Вместо ответа англичанин позвал бармена и заказал еще бутылку водки.

Они идут дальше. Я смотрю вслед. Клава оглядывается. Я ее не окликаю. Метров через двадцать оглядывается еще раз. Я спохватываюсь; чего это я стою, как дурак, уже начался вариант. Иди своей дорогой по своему делу. Вскидываю рюкзак, иду.

После этого граф рассказал Чарльзу о событиях, которые произошли осенью 1913 года, когда Ростов попал на день рождения княжны Новобацки. Упомянул он и лед, и кулинарное искусство английской поварихи, и порванную им долговую расписку, а также и то, что в конце вечера на веранде он держал княгиню в объятиях, пока гусара рвало на свежевыпавший снег.

Через четверть часа из ее памяти изгладится образ парня в белом чепчике и с рюкзаком.

Чарльз рассмеялся.

Я иду своей дорогой по своему делу, спешу к деревеньке, к автобусу – и на душе муторно от тоски и одиночества. Иду мимо не – нашего стога на не нашей излучине… а теперь бы я ей написал! Вот так и буду куковать один в жизни, как Багрий.

– Чудесная история, Александр. Но в ней ни слова о причине, вынудившей вас покинуть Россию.

И серое солнце светит с серого неба, освещает темно-серый лес на том краю долины, серые луга и серую ленту реки. Только теперь это не от отрешенности.

– Совершенно верно, – ответил граф и продолжил свой рассказ: – Прошло семь месяцев, Чарльз. Весной 1914 года я вернулся в наше имение. В библиотеке я поприветствовал бабушку и вышел искать свою сестру Елену, которая любила читать под высоким вязом у излучины реки. Она действительно оказалась там, в своем любимом месте. Но тут я вижу, что она на себя не похожа. Я вижу, что она взбудоражена и возбуждена. Ее глаза блестят, и я чувствую, что она хочет поделиться со мной какими-то хорошими новостями, которые я тоже очень хочу услышать. Я иду к ней через луг и наблюдаю, как она оборачивается через плечо и улыбается еще ярче, чем до этого улыбалась мне. И тут я вижу, что к ней подъезжает всадник в гусарском мундире…

Совсем наоборот.

Надеюсь, что вы, Чарльз, поняли, в какую ситуацию я попал. Пока я был в Москве, гусар нашел мою сестру. Он сделал так, чтобы их представили. И потом начал методично и терпеливо за ней ухаживать. И, представьте, сестра ответила ему взаимностью. Когда он спрыгнул с лошади и наши глаза встретились, я увидел, что он торжествующе улыбнулся. Но как я мог объяснить всю эту ситуацию Елене? Она же считала, что он – ангел во плоти. Как мог я объяснить, что он влюбил ее в себя только для того, чтобы свести со мной счеты?



– И что же вы сделали?

Дальше было просто. Автобусом до Славгорода, оттуда другим до Быхова.

– Что же я сделал? Ох, Чарльз… Ничего я не сделал. Я думал, что он сорвется, совершит ошибку, что поведет себя так же недостойно, как вел себя на праздновании дня рождения княжны. Надеялся, что он покажет сестре, кем является на самом деле. Прошло несколько недель. Я наблюдал за тем, как развивался их роман. Мучился во время обедов и ужинов, скрежетал зубами, наблюдая, как они прогуливаются по саду. Я ждал, что он совершит ошибку, но он оказался очень терпеливым человеком. Он отодвигал для нее стул, собирал цветы в полях, читал стихи, черт возьми, он даже писал ей стихи! И каждый раз, когда наши глаза встречались, я видел его подлую ухмылку.

Билетов на идущие на юг поезда по случаю начала отпускного сезона нет – десятку проводнице купейного вагона, прикатил в город, на окраине которого тот авиазавод и КБ Бекасова.

Труднее всего оказалось попасть на прием к Ивану Владимировичу.

Утром в тот день, когда моей сестре исполнилось двадцать лет, мы с ней ненадолго отправились верхом к соседям. Гусар был тогда на маневрах, но, когда мы вернулись в усадьбу, его тройка стояла у нашего подъезда. Я посмотрел на Елену и понял, что она в восторге, что он приехал поздравить ее с днем рождения. Она быстро спрыгнула с лошади и взбежала по ступенькам. Я шел за ней, как приговоренный к смерти идет к эшафоту.

«Генеральный конструктор сегодня не принимает. Генеральный конструктор вообще крайне редко принимает посторонних посетителей. Обратитесь с вашим делом к заместителю по общим вопросам, по коридору пятая дверь налево. Не желаете?

Граф выпил водки из стакана и медленно откинулся на спинку стула.

Ну, изложите вашу просьбу письменно, оставьте у секретаря – она будет рассмотрена…»

– Но когда я вошел в дом, то не увидел сестру в его объятиях. Елена сидела на полу в двух шагах от двери и вся дрожала. В противоположной стороне коридора стояла служанка сестры по имени Надежда. Ее блузка была изорвана, и руками она закрывала грудь. От стыда и унижения лицо Надежды покраснело. Служанка посмотрела на Елену и стремительно взбежала вверх по лестнице. Сестра поднялась с пола, упала в кресло и закрыла лицо руками. А гусар? Гусар улыбался довольной улыбкой.

Пришлось объявить прямо:

– Я по поводу недавнего падения БК-22 в Сибири. Знаю причину.

Когда я выразил свое возмущение его поведением, он сказал так: «Полно, Александр! Сегодня день рождения Елены, в честь этого праздника будем считать, что мы квиты». Потом он громко расхохотался и вышел за дверь, даже не посмотрев на сестру.

Всполошенный референт скрылся за обитой кожей дверью – и Бекасов сам вышел встретить меня.

Чарльз тихо свистнул.

Далее было все: мое сообщение о надрезах, немедленный звонок Бекасова на завод – проверить, очень быстрый ответ из цеха, что проверили и подтверждается, немедленная команда поставить такие винты на полные аэродинамические испытания, образовать комиссию, ревизовать склад, проверить винты у всех собранных и работающих самолетов… Но уже в момент встречи с Иваном Владимировичем я почувствовал: отлегло, отпустило. Спокойно пролетит тот самолет над Гавронцами, спокойно долетит и сядет. Не будет больше рисок на винтах.

Граф кивнул.

Единственно, о чем я еще похлопотал перед Бекасовым, это чтобы Петр Денисович Лемех (он дорабатывал в КБ последние недели) непременно был включен в комиссию. Генеральный конструктор не возражал – а в остальном можно положиться на обстоятельства и характер Петра Денисовича. Неприязни к несчастному начцеха Феликсу Юрьевичу я более не испытывал, но правило наименьших различий между вариантами должно быть соблюдено.

– И вот тогда, Чарльз, я наконец что-то сделал. Я подошел и открыл сервант, в котором лежали пистолеты. Сестра схватила меня за рукав и спросила, куда я собрался, но я вышел на улицу, не сказав ей ни слова.

– Откуда вы узнали о надрезах? – допытывался Бекасов.

Граф сокрушенно покачал головой.

– Не могу сказать, Иван Владимирович, не имею права.