Китти вновь обеспокоенно взглянула на Джеффри. Он жестом успокоил ее.

– Вы сказали, что сегодня в полдень мисс Пег прислала посыльного за одеждой, которую она велела доставить в Ньюгейт. За какой одеждой она прислала? Что вы смотрите? Отвечайте.

– Ну, сэр, я сама должна была выбрать. Она попросила только одно нарядное вечернее платье, темный плащ (вроде этого) и маску.

– Маску?

– Да, домино. Не знаю, зачем ей в тюрьме маска, а также вечернее платье. Но я послала.

– Опишите платье. Никаких деталей. Никаких дамских финтифлюшек. Только цвет.

– Кремовое. Оранжевая с голубым накидка. Расшито жемчугом. Другая одежда…

– Это несущественно. Поручение было передано устно или она послала с рассыльным записку?

– Конечно, записку. Она же не какая-нибудь простолюдинка!

– Надеюсь, вы уничтожили записку?

– Зачем? Я оставила ее в комнате мисс Пег.

– Это ужасно! Нужно спешить. Нельзя терять ни минуты. Перестаньте дрожать. Вы все сделали правильно. Пошли.

Они спустились в слабо освещенный вестибюль, теплый от пара, который был где-то рядом, но все равно ощущался здесь. Перед ними замаячил алый с кожаной отделкой мундир, и неожиданно они оказались лицом к лицу с капитаном Тобайасом Бересфордом, который выбирался из подвала после освежающей восточной бани.

Табби старательно отворачивался, делая вид, что не замечает их. Следуя неписаному закону, именно так полагалось вести себя, встречая знакомого в обществе женщины. Но по отношению к себе он встретил совершенно иное поведение.

– Табби, дорогой, – раздался приветливый голос. – Как дела? Какая встреча!

– А?

– Позволь познакомить тебя с моей приятельницей, Китти Уилкис. Китти, капитан гвардии Бересфорд. Как вы можете видеть, веселый человек.

Сначала Табби совершенно явно прикидывал, какое положение занимает в этом мире Китти, затем внимательно ее рассмотрел и был сражен ее внешностью. Потом, сорвав свою треуголку, которая была гораздо больших размеров и веса, нежели треугольная шляпа Джеффри, он склонился в таком низком поклоне, что шляпа коснулась пола.

– Д\'р\'гая, – выдохнул он. – Д\'р\'гая. Ваш п\'корный…

– На это я и надеюсь, Табби. К сожалению, дела удерживают меня здесь. Мисс Уилкис – племянница миссис Сомон, владелицы очаровательной Галереи восковых фигур, рядом с входом в Темпл. И она испытывает вполне естественный страх перед злоумышленниками на темных улицах. Если ты предложишь ей руку и проводишь до дому, это будет надежней любого портшеза.

– О сэр, – взмолилась Китти, всплескивая руками, – прошу вас, будьте столь любезны.

– Ну, разорви мне задницу!.. То есть, пр\'стите, д\'р\'гая, я хотел сказать, чтоб мне захлебнуться! В общем, я горд, это – большая честь для меня. И, Джефф, это чертовски мило с твоей стороны. Я имею в виду, после вчерашней размолвки. Ты не обиделся, а?

– Никаких обид, если только ты будешь помнить, что она боится воров.

– Ого! – воскликнул собеседник Джеффри, похлопывая по массивному эфесу своей шпаги. – Об этом я не забуду, можешь быть уверен.

– Тогда желаю вам обоим приятного вечера.

Поглядывая друг на друга, все трое подошли к открытой входной двери, за которой начинался дивный сентябрьский вечер. Мальчик-слуга пробежал мимо них, светя им своих факелом. Несколько мгновений Джеффри смотрел вслед Китти и Тобайасу Бересфорду, затем, мгновенно посерьезнев, поспешил в комнату на третьем этаже..

Брогден, весь поникший, сидел в кресле спиной к камину, держа руки на коленях. Он мгновенно вернулся в прежнее состояние, когда услышал, как открывается дверь, которой Джеффри хлопнул так сильно, что затрепетало пламя свечи.

– Ну, – сказал Брогден, – вы желали о чем-то спросить меня?

– Да, если получу ответ.

– Говорите.

– В деле Хэмнита Тониша, которого вы держите на Боу-стрит, располагаете вы хотя бы половиной улик, которые у вас есть на гораздо более опасного майора Скелли?

– Нет.

– Тем не менее вы считаете, что против Скелли вам не завести дело. Почему? Что за хитроумный заговор вы плетете на этот раз?

– Никакого заговора – хитроумного или какого другого – здесь нет. Если, конечно, вы ничего не задумали. Но тогда, наверное, судья Филдинг научит вас более аккуратно выполнять свои обязанности. Тогда судья Филдинг…

– Судья Филдинг, судья Филдинг… Честно говоря, я уже устал постоянно слышать это имя.

– И конечно, не собираетесь долго оставаться у него на службе?

– Возможно.

– Да, – сказал Брогден, глядя на него поверх очков. – Так мы и думали. Именно об этом я и хотел с вами поговорить. Следите за собой, мистер Уинн. Следите за собой и не лгите, когда в следующий раз его честь станет спрашивать вас о чем-то.

– Я послежу за собой. А пока скажите: сегодня утром вы проводили Пег в Ньюгейт, как обещали?

– Да. Я хотел оказать услугу ей и вам. И напрасно.

– Она вам что-нибудь говорила по дороге?

– Можно сказать и так. Она ругала вас и была весьма несдержанна на язык, поскольку вас не было рядом, и некому было пожать ей руку или подбодрить словами. Я защищал вас, пытаясь объяснить, что его честь услал вас с поручением, – и это была чистая правда.

– Она что-нибудь сказала по этому поводу?

– Да. Тоже в весьма несдержанных выражениях. Но мне показалось, что она задумалась.

– Что было, когда вы пришли в Ньюгейт?

– Молодой человек, разве это важно?

– Уверяю вас, очень важно, если вы хотите, чтобы я ее отыскал. Так что было в Ньюгейте?

– Что там могло быть? Нас встретил мистер Гудбоди, начальник тюрьмы, который, как обычно, потребовал «магарыч». Я велел мисс Ролстон заплатить: если бы она отказалась, другие заключенные содрали бы с нее платье и пропили бы его. Когда она по моему совету достала кошелек и в нем оказалось множество соверенов, мистер Гудбоди сразу помягчел. Он сказал, что может предоставить ей комнату у себя в доме за полгинеи в день.

Брогден встал с кресла, проследовал к окну. Его дурное настроение явно боролось с какими-то иными чувствами. В свете свечей голова его четко вырисовывалась на фоне окна.

– Я помог ей, – сказал он.

– Мистер Брогден, пожалуйста, не думайте, что я не испытываю к вам благодарности.

– Правда? – Клерк потряс кулаком. – Я заставил Гудбоди сбавить цену за комнату, равно как и плату за то, что она будет столоваться у него. Я отпугнул толпу улюлюкающих мегер, которые измывались над ней, и грязных мерзавцев, которые тянули к ней свои лапы. Когда в «Опере нищих» изображают идиллическую картинку Ньюгейта, где воры танцуют под музыку, я хочу посоветовать им сходить и посмотреть, как это бывает на самом деле.

– Это было бы нелишне. Думаю, что Пег первая согласилась бы с вами..

. – Она просила разрешения отправить записку своей бывшей горничной, некоей Китти Уилкис, чтобы та прислала ей одежду. Она также просила, чтобы ей дали горячей воды и деревянный чан вместо ванны. Обе просьбы были выполнены.

– За деньги, разумеется?

– И немалые, будьте уверены. Но что было делать? Так там заведено. И не нам менять этого, как не нам менять законы.

Тут Брогден вытянул вперед палец.

– Теперь я понял: все это время она обдумывала побег. Я покинул тюрьму незадолго до одиннадцати. В середине дня, к изумлению моему и судьи Филдинга, приходит посыльный от мистера Гудбоди сказать, что, когда они в два часа сели обедать, обнаружилось, что девушка отсутствует.

– Что было после?

– После сам мистер Гудбоди является на Боу-стрит и ругается на чем свет стоит – таким я его прежде не видел. На полу в ее комнате обнаружили дорожный плащ, в котором она явилась в тюрьму. Опрошенные надзиратели припомнили, что видели женщину, явно молодую и хорошенькую, которая выходила из главных ворот вместе с посетителями тюрьмы…

– Что на ней было? Какое платье?

– Этого они сказать не могли. На ней был черный плащ с поднятым капюшоном, а к глазам она прижимала платок, как будто плакала по кому-то, приговоренному к смерти. Такое там часто можно видеть.

– Но вы, я полагаю, не все мне сказали. Что еще?

– Ну, – проговорил клерк, и одно плечо его поднялось. – Пришлось поставить в известность сэра Мортимера. Откуда мы могли знать, что он заболел накануне вечером? Так что я послал письмо за подписью судьи Филдинга. Только недавно лакей принес ответ.

– С чего тогда все эти разговоры о том, что он при смерти? Если он может написать ответ, то состояние его совсем не так уж плохо.

– Ответ написан не самим сэром Мортимером. Письмо нам прислал его врач, доктор Уильям Хантер. Положение действительно не было опасным до тех пор, пока… – Брогден замялся. – Когда сэр Мортимер взял в руки мое письмо, его хватил апоплексический удар, от которого он до сих пор не оправился.

Джеффри всплеснул руками.

– Кто в этом виноват кроме девушки?

– Естественно. Никто никогда не виноват. Что дальше?

– Почему-то примерно в то же время, в половине пятого, пришел еще один врач. Не зная его, миссис Крессвелл и слуги отказались его впустить.

– Его звали доктор Джордж Эйбил?

– Об этом в письме не говорится. Однако, когда сэр Мортимер рухнул, миссис Крессвелл закричала, что надо позвать того, другого врача, наверх, чтобы он присмотрел за сэром Мортимером, пока не придет доктор Хантер. С тех пор оба врача находятся у постели больного; оба считают, что надежды мало.

– Значит, миссис Крессвелл тоже читала ваше письмо?

– Она и дала его сэру Мортимеру. Мы все можем предъявить этой даме свои претензии. – Брогден отошел от окна. – Ну вот, теперь вы знаете, как обстоят дела. Если вы можете поклясться, что девушка не говорила вам, где она намерена укрыться…

– Нет, ничего она мне не говорила. Но у меня есть кое-какие соображения по этому поводу.

– В таком случае вам лучше бы вернуть ее.

– Это только дичайшее предположение; вполне возможно, что абсолютная чушь. Кроме того, если я даже и отыщу ее, как мне вернуть ее в Ньюгейт сегодня вечером: ворота закрываются в девять. После девяти их не откроют даже самому королю.

– Я отправляюсь на Сент-Джеймсскую площадь, – сказал Брогден, – и постараюсь сделать, что смогу. Его честь вполне устроит, если вы доставите девушку туда, с тем чтобы сэр Мортимер мог ее увидеть. Если он выживет, что маловероятно, не исключено, что он откажется от обвинения против нее. В любом, случае…

Пламя свечей, заколебавшись от сквозняка, бросило широкие колышущиеся блики на картину, изображающую Венеру и Марса. Брогден сделал еще несколько шагов по направлению к Джеффри и стоял, глядя прямо на него, крепко стиснув кулаки и прижав руки к бокам.

– Лучше будет, если вы найдете ее, – произнес он, – Лучше будет, если вы найдете ее. Лучше будет, если вы найдете ее.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Выстрелы над озером

Далеко вверх по реке, мимо полей и деревьев, растущих на том берегу, где располагается Челси, плыла лодка.

Лодочник размеренно греб, налегая на весла. Белый глаз луны отражался, мерцая, в легкой ряби, плывущей навстречу лодке. Влажный ветерок обдувал сидящего на носу Джеффри, забираясь ему под шляпу и парик. Откуда-то из-за деревьев подкрались по воде робкие звуки музыки, усиленные ничем не нарушаемой тишиной. Поначалу Джеффри едва мог различить их сквозь скрип уключин.

– Пусть мне повезет, – молился он про себя. – Пусть хоть раз упадут кости как надо. Ведь если я ошибся – а это вполне может случиться, – у Пег нет больше шансов, и, значит, я снова ее подвел.

Что-то пробурчал лодочник. Глядя через плечо, он начал табанить левым веслом и, гребя правым, развернул лодку в сторону Челси.

– Приехали! – возвестил он. – Вам нужно было к Больничной пристани или в Рэнилег?

– Я же сказал: в Рэнилег.

– Точно. Я так и помню. Там в ротонде сегодня маскарад. У них почти каждый вечер или концерт, или маскарад. Только что это вы за такой странный тип, что отправляетесь ночью в Рэнилег по воде?

– У странного типа есть на то свои причины.

– Это уж точно, осторожно, приятель!

Нервы у Джеффри были на пределе. Он встал лицом к лодочнику, который сидел сейчас спиной к берегу, и огляделся.

В этой заброшенной местности к востоку от деревушки Челси – кучки заблудившихся домишек – возвышались два строения, освещенные бледным светом луны. Слева находился сложенный из потемневшего кирпича массив Королевского госпиталя, где сейчас спали запертые в этом нищем приюте ветераны прежних войн. Справа поднималась раковина ротонды увеселительного сада, отделанная внутри с невиданной роскошью[49]. Оба здания находились в глубине парка и были отделены от реки ровными рядами деревьев. Королевский госпиталь уже погрузился в темноту. Что касается ротонды, – внутри она вся сияла огнями и гремела праздничными звуками марша, который наяривал огромный оркестр, – то за ее окна, закрытые бархатными шторами, проникали наружу лишь узкие полоски света и – изредка – музыка.

Сильно загребая веслами, лодочник поднял голову и обратил к Джеффри лицо, черты которого несколько искажал лунный свет.

– Днем – другое дело. Когда в парк едут гулять. А вечером, на маскарад, когда джентльмены – все пьяные, а леди – почти что без одежды, – тогда никто по воде не едет. Я такого не слышал. Тогда едут по суше, до Рэнилегской дороги и по ней – прямо к ротонде. У задней калитки в саду – там даже сторожей нет.

– Совершенно верно.

– Это я знаю, – добавил лодочник заговорщицки. – Уж я-то знаю.

Он перестал грести. Лодку слегка развернуло, она проплыла еще немного и ткнулась в каменные ступеньки пристани. Лодочник ухватился за металлическое кольцо, вделанное в ступеньку, и удерживал лодку.

– Ну, выходи. – Голос его зазвучал резко и грубо. – Это у тебя пистолет, там, под камзолом, так? Ты ведь бандюга, так? А дружок твой тебя уже здесь поджидает, нет, скажешь?

– Дружок?

– На военного похож, в синем камзоле с белой жилеткой. Здоровый, а ступает, как кот. А-а! Догадался, про кого я говорю!

– Да, я думаю, про майора Скелли.

– Ну, вы там грабьте кого хотите, а я никого не трогаю. Так что заплати – от Миллбэнк досюда – и проваливай.

Джеффри выпрыгнул на пристань. На крик лодочника он обернулся и протянул руку, в которой были зажаты деньги.

– Вот плата, – сказал он. – Вы не согласитесь подождать меня?

– Я – нет! Можно подумать, будто у нас только одна виселица – в Тайберне, так? Нет, куда ни пойдешь, в какую сторону – везде развешаны рядами: знай, мол. И половина – грабители и разбойники. Подождать? Только не я!

– А если еще столько же? – спросил Джеффри, разжимая кулак.

С жадностью лодочнику было не совладать, и из уст его посыпалась отчаянная брань.

– Тише! Не так громко!

Брань перешла в шепот, уносимый холодным речным ветром.

– Хотите – верьте, хотите – нет, я не вор и не грабитель. А поплыл я от Миллбэнк, хоть это и рядом, потому что у меня нет билета, чтобы войти со стороны ротонды. К тому же на маскарад я все равно не собираюсь. У меня дело к некоему Чарлзу Пилбиму и его жене; они живут в коттедже при парке. Это совсем ненадолго.

– Старина Чарли Пилбим! Он следит за парком? А что вам до него?

– Неважно. Так подождете?

– Конечно. Но если я услышу стрельбу…

– А что, этот мой «дружок» – он вооружен?

– Так же, как вы; шпага и пистолет.

– Тогда, возможно, услышите. Но если уедете не дождавшись меня, это может стоить вам жизни. Понятно?

Лицо, освещенное светом луны, исказилось еще более; лодочник выругался. Джеффри бросил монету в лодку. Он взбежал по ступеням пристани и заспешил по аллее мимо госпитального сада к калитке в каменной стене на противоположной стороне парка.

Калитка, где днем с посетителей сада взималась входная плата в полкроны, была заперта. С трудом – мешали шпага и пистолет под камзолом – Джеффри вскарабкался на стену и спрыгнул в тень по другую ее сторону.

Там он немного постоял и огляделся.

По обе стороны выложенной дерном площадки, в глубине которой находилась эстрада, где обычно выступали жонглеры и фокусники, шли обсаженные тополями аллеи, ведущие к ротонде, расположенной примерно в двухстах ярдах.

«Похож на военного, в синем камзоле с белой жилеткой. Здоровый, а ступает, как кот».

Джеффри направился по левой аллее.

Ветер что-то нашептывал, кружа в верхушках деревьев и перебирая листья. Шум его легко мог затеряться среди звуков веселой музыки, несущейся из ротонды. Но шепот ветвей все равно был слышен, и видны были тени, мелькающие вокруг, а идти надо было осторожно, даже по песку. Он представил себе ротонду изнутри: два ряда отдельных лож, малиновые бархатные занавески которых образовывали полукруг, идущий по застеленному ковром полу. В зеркалах отражалась колонна в центре зала, вся увешанная лампами, напоминающими цветы на длинных стебельках; где-то под потолком, с которого свисали двадцать три люстры, пели скрипки. Двери лож на первом этаже открывались прямо в сад, который намеренно не освещался, дабы не мешать забавам участников маскарада. Существовало множество эпиграмм, описывающих людей, которые приходили сюда только затем, чтобы целый вечер ходить вокруг колонны, разглядывая остальных посетителей ротонды и демонстрируя себя.

Потоптаться мужчин зазывают балыНа коврах, уж давно не зеленых.И зловеще топорщатся шляп их углы,И склоняются в низких поклонах.А прекрасные девы, идя в маскарад,Только шлейфом себя украшаютИ, гуляя по залу, – вперед и назад, —Целый вечер паркет подметают.

Вспоминая эти недавно слышанные стихи, Джеффри благодарил судьбу за то, что сад не был наводнен людьми. Там внутри кипела жизнь, здесь же были только тени, покрывающие дорожки сада пятнистыми узорами.

Музыка взмыла вверх и замерла. Замер и Джеффри. Кто-то крался по аллее, ступая так же тихо, как он сам.

Справа от Джеффри сквозь просвет в веренице тополей было видно искусственное озеро, длинное и узкое, носившее название «канал». В центре его находился открытый павильон с крышей в китайском стиле, куда вел пешеходный мостик. В дневное время посетители сада могли посидеть там, выпить чаю с бисквитами или покататься по озеру в гондолах, которые сейчас стояли на привязи у мостика.

Джеффри готов был поклясться, что слышал, как в павильоне скрипнул стул; в следующее мгновение он готов был поклясться, что ему это показалось. Слева от него, рядом с боковой дорожкой, начинавшейся в том месте, где виднелся просвет среди тополей вдоль главной аллеи, стоял обычный сельский коттедж. Кусты росли так густо, что, не знай Джеффри о существовании коттеджа, он бы его просто не заметил.

А потом он увидел.

Женщина, которая шла по песчаной дорожке, двигаясь в направлении Джеффри, тоже застыла на месте.

– Миссис Пилбим! – тихо позвал Джеффри. – Миссис Пилбим!

У женщины было слабое зрение, или же она неверно определила направление, откуда донесся голос. Она кинулась к дорожке, ведущей к коттеджу, и выскочила прямо на Джеффри. Это была низенькая толстая женщина средних лет, в чепчике, с подносом, прикрытым салфеткой, в руках. Когда Джеффри возник перед ней, женщина задрожала, отступила на шаг; крик застрял у нее в горле.

– Миссис Пилбим! Взгляните сюда! Посмотрите на меня! Разве вы меня не узнаете? Я приезжал сегодня утром.

Его торопливый шепот вился над женщиной и несколько успокоил ее. В больших испуганных глазах на круглом добром лице отразилась перевернутая луна.

– Вы – с Боу-стрит? – прошептала она в ответ. – Вы – с Боу-стрит?

– Да. Скажите, где она?

– Кто?

В голосе женщины не чувствовалось никакой вины – только испуг и свирепое нежелание говорить с ним. Джеффри увлек ее за собой в тень к краю дорожки.

– Повторяю: я приезжал сегодня утром.

– А я могу повторить только то, что вы уже слышали, – прозвучал в ответ уверенный шепот. – Если мой муж следит за садом и нанимает уборщиков и садовников, разве он обязан знать, кто из них лазает по карманам?

– Нет, не обязан. Это мы уже выяснили.

– Моему мужу семьдесят пять лет. Он служил под командой герцога Малборо под Ауденарде в восьмом и под Мальплаке в девятом. Каждый несчастный инвалид из соседнего госпиталя низко кланяется при встрече с ним. Никто ни разу не усомнился…

– Никто и не сомневается, – перебил ее Джеффри. – Но я говорю о девушке, которую зовут Пег Ролстон.

– Ах вот как!

– Все это она уже слышала от Брогдена, секретаря судьи Филдинга. Сегодня днем она приехала сюда; на ней был плащ, а под ним – нарядное платье. Если она смогла убедить вас (я не имею в виду деньги) спрятать ее на несколько дней, то она сумеет появляться вечерами, в дни маскарадов, то есть три или четыре раза в неделю. Она сможет даже выходить в город, поскольку маскарады настолько популярны в Лондоне, что ее маска ни у кого не вызовет подозрений. Она надеется, что сможет прятаться здесь, пока я не докажу ее невиновность и не верну ей свободу.

Джеффри придвинулся ближе к женщине и сорвал с подноса парчовую салфетку. На подносе были закуски, которые обычно подавали в ротонде: ломтики цыпленка, тонко нарезанные кусочки хлеба с маслом, а также бокал вина.

– Умоляю вас, миссис Пилбим, скажите мне, где она.

Миссис Пилбим поспешно прикрыла поднос и отступила на шаг.

– Силы небесные! Что ж вам там, на Боу-стрит, кроме этого, и заняться нечем?

– Кроме чего?

– Бедной девушки, которую дядюшка запер и не дает выйти за любимого?

– Это вам Пег рассказала?

– Она – душенька!

– Может быть. Кроме того, она весьма безрассудная девица и романтическая лгунья. А заперли ее в Ньюгейтской тюрьме.

Бокал с шампанским качнулся; пролилось вино. Снова пошел гулять среди деревьев ветер, что-то разыскивая, что-то нашептывая, шелестя листьями, едва тронутыми осенью. Но запах осени ветер этот все-таки принес.

– Миссис Пилбим, – взмолился Джеффри. – Я не стану вас пугать. Этого и не требуется. Честность ваша и вашего супруга – вне всяких сомнений. Но ваше доброе сердце не устояло перед россказнями глупой взбалмошной девицы, которая своим безрассудным поведением навлекла на себя новые неприятности. Поэтому…

Еще один голос вмешался в разговор, произнеся шепотом, в котором явственно слышалась ярость:

– Прекратите! Перестаньте издеваться над женщиной! Мне это надоело!

Рэй Брэдбери

Джеффри резко обернулся. Он не ошибся: стул действительно скрипел в павильоне на озере.

Генрих девятый

Он увидел, как блеснули хрусталики на черном «домино», а ниже – искривленный гримасой рот. Маска была на женщине, стоящей на мостике у входа в павильон. На ней было светлое платье, не скрывающее белизны ее плеч, и накидка, которая вполне могла быть оранжевой с голубым, если бы не лунный свет, придававший ей сероватый оттенок.

— Вот он!

– Значит, я – дура! Значит, врунья! – Плечи девушки начали подергиваться, ресницы задрожали, а глаза под маской наполнились слезами. – Боже, как хорошо, что вы пришли!

Два человека подались вперед. Вертолет вместе с сидящими в нем людьми наклонился. Линия берега стремительно приближалась.

Так он отыскал Пег.

— Нет. Только камень с пятнами мха.

Джеффри кинулся на мост. Он увидел, как девушка раскрыла навстречу ему объятия. Со стороны ротонды – теперь уже совсем близко – неслась задумчивая мелодия, в которой слышалось звучание струн и пение валторн. И в этот момент за его спиной, ярдах в десяти от него, прозвучал пистолетный выстрел.

Летчик поднял голову. Это был сигнал, что вертолет идет вверх, разворачивается и быстро улетает. Меловые утесы Дувра исчезли. Они неслись над зелеными лужайками, подаваясь вперед и назад, гигантская стрекоза, пожелавшая обозреть подданных зимы, уже посеребривших свои торчащие травинки.

— Стоп! Здесь! Снижаемся!

Как будто невидимый кулак ударил по колонне в виде подпорки крыльца в деревенском доме, прямо над их головами. Пег вскрикнула и, мгновенно отбежав в тень, бросилась на пол. Краем уха Джеффри слышал, как грохнулся на землю поднос, выпавший из рук миссис Пилбим, как покатились чашки и тарелки. Стукнулись об пол ножны его шпаги и пистолет, который он пытался высвободить из-под камзола. Джеффри перекатился через спину и поднялся на колени.

Вертолет пошел вниз. Стала видна трава. Второй человек с ворчаньем толкнул в сторону прозрачный верх вертолета и, словно его самого требовалось смазать, осторожно спустился на землю. Он побежал. От ветра у него тотчас перехватило дыхание, замедлив бег, он с усилием выкрикнул:

Наступила тишина, нарушаемая только дыханием Пег. Ни шороха не раздавалось снаружи. Никто не произносил ни слова.

— Гарри!

Луна стояла почти над головой, так что в павильоне было совсем темно. Это строение, открытое со всех сторон, насквозь продувалось ветром: дубовая стенка павильона не доходила даже до пояса, а выше начинались колонны, поддерживающие крышу в китайском стиле. Джеффри встал во весь рост и оглядывал берега канала, отделенные от них серебристой водой.

Его крик заставил бесформенную кучу впереди на склоне приподняться и пуститься наутек.

По-прежнему было тихо. Миссис Пилбим убежала по дорожке в свой коттедж. Ни звука не раздавалось вокруг, даже потревоженные птицы на деревьях и те молчали.

— Я ничего не сделал!

Потом Джеффри и Пег снова начали шептаться, и этот разговор Джеффри запомнил на всю жизнь.

— Это не полиция, Гарри! Это я! Сэм Уэллес!

– Джеффри…

Старик впереди побежал медленнее, потом остановился, застыв на круче над морем, придерживая длинную бороду обеими руками в перчатках.

– Только не вздумайте встать!

Сэмюэл Уэллес, задыхаясь, с трудом подтащился и встал сзади, но не дотронулся до Гарри, опасаясь, что тот обратится в бегство.

Жизнь, которая не упускает случая подшутить над человеком в самые патетические минуты, лишила Пег сил, когда та то ли лежала, то ли сидела на полу, прислонясь к стулу. Обруч на юбке сдвинулся, и из-под платья чрезвычайно нелепо торчали ноги. От такого позора слезы выступили на глазах девушки и сверкали сквозь отверстия в маске. Когда она попыталась подняться, левая рука Джеффри обняла ее за плечи.

— Гарри, дурень набитый. Сколько недель я гоняюсь за тобой. Боялся, не найду.

– Оставайтесь на месте. Из пистолета дубовую стенку с такого расстояния не прострелить. Вы видели, кто стрелял в нас?

– Нет, нет, нет! Я… я видела вспышку рядом с деревом на тополевой аллее. Кто мог это сделать? И зачем?

— А я боялся, найдешь.

– Я думаю, это был некий майор Скелли, друг Хэмнита Тониша… и госпожи Крессвелл.

Гарри, глаза которого были плотно закрыты, теперь открыл их, со страхом взглянув на свою бороду, перчатки, а потом и на своего друга Сэмюэла. Так они и стояли здесь, два совсем седых старика, закоченев от холода, в декабрьский день на голом каменистом склоне. Они так давно знали друг друга, столько лет, что понимали друг друга с полувзгляда. И потому их уста и глаза были схожи. Они могли быть умудренными годами братьями. Разве что в человеке, только что отделившемся от вертолета, было нечто слегка необычное. Под его темной одеждой угадывалась явно неуместная здесь пестрая гавайская спортивная рубашка. Гарри старался не глядеть на нее.

– Чего же он прячется? Почему не покажется или не подаст голос?

В этот момент, как бы то ни было, глаза обоих увлажнились.

– Достойный майор надеется напугать или спровоцировать нас; пусть надеется, Пег. Предоставим ему действовать первым.

— Гарри, я прилетел предупредить тебя.

– А нельзя нам убежать отсюда?

— Не стоит. Почему ты думаешь, что я прячусь? Сегодня последний день?

— Да. Последний.

– Только по мостику или по воде вброд. Мы будем отличными мишенями. А у него было время перезарядить пистолет.

Они стояли и думали об этом.

– Но ведь и у вас…

Завтра Рождество. А сегодня днем в канун Рождества уходят последние корабли. И Англия, одинокая каменная скала в необозримой морской стихии, станет мраморным монументом самой себе, где только дождь будет оставлять свои следы, а мгла окутывать своей пеленой. Завтра только чайки будут владеть островом. И мириады бабочек-данаид устремят в июне свой порхающий полет к морю.

На этот раз его рука зажала ей рот.

– Хочу напомнить вам, сударыня, что вода – хороший проводник звука. – Он снова обнял ее обнаженное плечо. – Оставайтесь на месте! Слышите?

Гарри, неотрывно глядя на линию прибоя, сказал:

– Не буду. У меня платье испачкается. Пол грязный. Чай пролит, вино, бисквиты накрошены!

– Это ужасно! Но лучше запачкать зад, чем получить пулю в голову.

— Что, к заходу солнца все набитые дурни отчалят отсюда?

– Господи всемилостивейший, – зашептала Пег, обратясь к крыше павильона, – ну до чего же обходителен этот человек! И чего уж мне было прямо не полюбить какого-нибудь боцмана с баржи на Темзе!

— Похоже, дела обстоят так.

– Никаких жестов! Опустите руку. Она у вас… как у Венеры на картине. Могут заметить. И снимите эту маску: хрусталь притягивает свет. У вас плащ с собой?

— Страшные дела. А ты, Сэмюел, прилетел умыкнуть меня?

– Да, он здесь, на столе.

— Полагаю, что-то вроде этого.

– Прикройтесь им. Ваше платье почти все светлое.

— Полагаешь? О Господи, Сэм, неужели ты не узнал меня за пятьдесят лет? Разве ты не мог догадаться, что я хотел бы остаться последним человеком во всей Британии, хотя нет, ей больше подходит называться Великобританией.

Ни к маске, ни к плащу Пег даже не притронулась. Но когда она увидела, как он озирается, пряча пистолет за спину, голос ее задрожал.

Последний человек в Великобритании, думал Гарри, Господи, внемли! Он звонит. Это большой колокол Лондона доносится все время сквозь моросящие дожди до того странного дня и часа, когда последний, самый последний, кроме одного, обитатель покинет этот отеческий холм, эту тронутую умиранием зелень в море холодного света. Последний! Последний.

– Джеффри, что вы собираетесь делать?

— Сэмюел, слушай. Моя могила готова. Я не хочу оставлять ее.

– Скрестить с ним шпаги я не могу. Но про пистолет он может не знать. Если заставить его выстрелить, чтобы он еще раз промахнулся…

— Кто положит тебя в нее?

– Как! Неужели вы застрелите его из укрытия?

— Я сам, когда придет время.

– С удовольствием бы застрелил. Но в темноте и с такого расстояния ни за что не попасть. Он ведь не попал. Нужно, чтобы он подошел поближе.

— Кто засыплет тебя землей?

– Отойдите от двери! И не лезьте на мост, под лунный свет! О Господи! Вечно эти идиоты, которые ничего не боятся…

— Ну, прах покроется прахом. А ветер поможет. О Господи! — вырвалось у него против воли. Он был изумлен, почувствовав, как слезы льются из его моргающих глаз. «Что мы здесь делаем? К чему все это прощание? Почему последние корабли в Ла-Манше, а последние самолеты улетели? Куда подевались люди, Сэм? Что случилось? Что случилось, Сэм?»

Джеффри чуть двинулся вперед. Он ожидал выстрела из-за деревьев, но вместо этого по спине его хлестнул гневный шепот, от которого у него выступила испарина. Так же тихо стояли деревья, неслась музыка из ротонды, покачивались привязанные лодки. Он вновь отошел в тень, где на него вылился вулкан приглушенной брани.

— Ну, — сказал Сэм Уэллес тихо, — все просто, Гарри. Климат здесь плохой. И всегда был таким. Никто не решался говорить об этом, поскольку тут ничего не поделаешь. Но теперь Англии конец. Будущее принадлежит… — Они одновременно посмотрели в сторону Юга.

– Только не подумайте, что я опасаюсь за вас, мистер Уинн. И не прикидывайтесь, что делаете это ради меня. Разве когда-нибудь, нуждаясь в помощи, я ее получила?

— Проклятым Канарским островам?

– Глаза бы мои не глядели… в ваши прекрасные глаза, Пег.

— Самоа.

Она сорвала маску и взглянула на него. Сейчас, окончательно освоившись с темнотой, он вдруг более, чем когда-либо, ощутил ее близость.

— Бразильскому побережью?

– Ну что ж, вместилище глупости, слушайте, что я вам скажу. Вся беда в том, что я слишком сильно любил и люблю вас.

— Не забывай о Калифорнии, Гарри.

– Разве нельзя было сказать мне об этом?

Оба чуть улыбнулись.

– Вот я и говорю. Молчите и слушайте. Вчера вечером я решил совершить ограбление, а если понадобится, и убийство. И только вы помешали мне, появившись в доме старухи. Сегодня утром я совершил-таки кражу, вернее, подумал, что совершил, для того чтобы иметь возможность предложить вам роль моей жены, столь неподходящую для вас.

— Калифорния. Все эти шуточки. Ничего себе веселенькое местечко. И все же, ведь живет же сейчас миллион англичан между Сакраменто и Лос-Анджелесом?

– Вы ограбили? Но кого?

— И еще миллион во Флориде.

– Я же сказал, что только подумал, будто совершил это ограбление. Я думал так до тех пор, пока не обследовал содержимое резного сундука с пергаментами. И кого я мог ограбить, кроме покойницы Грейс Делайт?

— И два миллиона на другом конце света, в Австралии и Новой Зеландии, лишь за последние четыре года.

Не переставая озираться, бросая время от времени взгляд на берег канала, он наклонился к Пег и зашептал:

Называя цифры, они согласно кивали головами.

– Вы не видели картину, на которой она изображена в молодости – вся увешанная бриллиантами. Вы не знали, что ее муж был краснодеревщиком. Вы не могли догадаться, в какой бедности – полной, настоящей – она прожила всю свою жизнь. Но вы это почувствовали. Об остальном я – так или иначе – вам рассказывал. Мой дед извел на нее все свое состояние. Он повесил на нее половину сокровищ Голконды. Если эти драгоценности спрятаны где-то в комнате, подумал я, то только в двойном дне сундука, под пергаментами.

— Знаешь, Сэм, человек говорит одно, а солнце другое. И человек поступает согласно тому, что его шкура велит его крови. А та в конце концов указывает: на Юг. Она твердит об этом уже две тысячи лет. Но мы предпочитали ничего не слышать. Человек, впервые загоревший на солнце, подобен влюбленному вновь, знает он о том или нет. В результате он обосновывается под каким-нибудь чужим роскошным небом и, обращаясь к слепящему свету, молит:

– Джеффри, но я-то тут при чем? Умоляю, скажите, при чем тут я?

«Побалуй меня, о Бог, побалуй немножко».

– Помолчите, ладно?

Сэмюэл с восхищением покачал головой. «Продолжай в том же духе, и я не умыкну тебя».

– Но…

— Нет, солнце могло избаловать тебя, Сэмюэл, но вовсе не меня. Хотел бы, чтобы так было. Правда в том, что одному здесь совсем не весело. А что, может, останешься, Сэм, будет старая компания, ты и я, как когда-то в детстве, ну?

Он по-дружески крепко поддел Генри под локоть.

– Как мы убедились, кто-то вполне мог влезть в окно, выходящее на Темзу, с тротуара на Лондонском мосту, убить и ограбить Грейс Делайт. Именно это и сделал убийца незадолго до того, как мы вошли в дом. Убив ее…

— Господи, ты заставляешь меня думать, будто я предаю короля и отечество.

– Как?

— Нет. Никого ты не предаешь, ведь тут никого нет. Когда мы были совсем мальчишками, кто мог подумать, что в один прекрасный день обещание вечного лета разбросает англичан по всему свету?

– Убив ее, говорю я, преступник либо услышал, что кто-то идет, либо просто не смог найти драгоценности и решил прийти еще раз. Как я вам говорил, судя по пыли на внутренней кромке крышки, сундук не открывали и не двигали.

— Я всегда был мерзляком, Гарри. Слишком много лет напяливал на себя слишком много одежек, а в ведерке оставалось лишь чуть-чуть угля. Слишком много лет первого июня на небе не показывалось даже голубой полоски, первого июля не было и намека на запах сена и вообще на сухой день, а зима начиналась первого августа. И так год за годом. Я не могу больше выносить этого, Гарри, просто не могу.

Теперь вернемся к вашему делу, Пег.

— Да тебе и не нужно. Вы достойны, все вы заслужили этот долгий покой на Ямайке, в Порт-о-Пренсе и Пасадене. Дай мне руку. Снова обменяемся крепким рукопожатием! Это величайший момент в истории. Ты и я! Мы переживаем его!

Стражники отвели вас под арест. За вчерашний вечер и сегодняшнее утро я, поверьте, испробовал все способы, чтобы освободить вас. Последняя попытка была сделана в доме судьи Филдинга, когда мы с ним были в гостиной, а вы с мистером Стерном сидели в задней комнате. Тогда я понял, что могу добиться для вас освобождения, только женившись на вас.

— Да, с Божьей помощью.

– Только… как вы сказали?

— Теперь послушай, Сэм. Когда вы приедете и обоснуетесь на Сицилии, в Сиднее или в Нейвл-Ориндж, Калифорния, расскажи об этом газетчикам. Они могут упомянуть о тебе в газете. А учебники истории? Разве не должно там быть полстранички о тебе и обо мне, о последнем уехавшем и последнем оставшемся? Сэм, Сэм, у меня сердце разрывается на части! Но крепись! Будь тверд! Это наша последняя встреча.