Выгнув бровь идеальной дугой, мисс Нортроп в конце концов соизволила повернуться ко мне.

— Это обычное дело.

У Агнес непростой нрав. Мне следовало быть осторожной в обращении с ней. И с мистером Тиффани тоже. Сейчас он был поглощен изучением своей картины «Положение во гроб».

— Могу ли я спросить, кто станет позировать для Марии?

— Мое желание, чтобы натурщицей стала моя жена. Если это будет для нее не слишком мучительно.

— Держать позу?

— Нет, сама тема. Мать, оплакивающая свое мертвое дитя. — Он сделал глубокий вздох, как бы придавший ему сил. — Мы только что потеряли дочь. — Мистер Тиффани медленно закрыл ящик с красками. Щелчок замка прозвучал замогильным, положившим всему конец звуком. — Наша малышка Энни. Ей было только три года.

Горе словно придавило его огромной лапой. Я предложила ему сочувствие в своем взгляде, сознавая, что слова не сделают ничего для смягчения его страданий.

Он добавил глухим голосом:

— Моя первая жена Мэри и я потеряли нашего мальчика всего трех недель от роду. Мэри так и не пережила этого, мне было суждено потерять и ее. А теперь еще и дитя Лу.

В слове «всего» проскользнула легкая шепелявость. Какое огромное, постоянное усилие приходится делать ему, чтобы следить за собой.

— Она скончалась с гарденией в руке.

Я осознавала, что именно муж вложил цветок ей в руку, последнее доказательство любви, которое он мог засвидетельствовать. В его глазах читался страх от того, что ему никогда не удастся прийти в себя после этого.

— Разве ваша работа не восполняет эту пустоту?

Он нахмурился.

— Фламинго и павлины не заменят ребенка.

Глава 4

Перья

Я уже набеседовалась с квартирными хозяйками в районе Ист-Сайд поблизости от местонахождения компании Тиффани «Тиффани глас энд декорейтинг кампани», отвергла подозрительных, приверженок строгих правил и тощих как жердь и отправилась домой попарить свои натруженные ноги. В эту субботу я вновь описывала все более широкие круги вокруг здания Тиффани в надежде подыскать себе то, что нужно.

Я больше не могла оставаться в пансионе в Бруклине, где вместе с Фрэнсисом занимала несколько комнат. Со дня его смерти постояльцы разговаривали со мной приглушенными и вымученными голосами, проскальзывая мимо меня в коридоре подобно послушницам и монахам. Все выглядело так, будто в своем перечне друзей они выделили мое имя черным кружком и приклеили к нему ярлык: «Новоиспеченная вдова. Обращаться с особой деликатностью». Их намерения были самыми благородными, но взгляды, которые соседи смущенно отводили от меня, красноречиво вещали, что вдова должна неприметно влачить свое существование в мире, будто она больше не принадлежит ему, испуская тяжкие вздохи от терзающего ее одиночества в течение длительного ожидания вновь соединиться в мире ином со своей второй половинкой.

Было ли для меня неподобающим желать большего, нежели подобное вынужденное существование? Или испытывать голод по переменам, новым лицам, полнокровной жизни, а также по внезапным открытиям, приятным глазу и слуху? Было ли неподобающим искать излечения в шумной толкотне Манхэттена, города великолепия и огромных возможностей?

Я продвигалась вперед, гордо выпрямившись, а не влачась, и обнаружила небольшой ряд спокойных домов под названием Ирвинг-плейс между Юнион-сквер и Грэмерси-парком, который сулил по весне буйство густой листвы. Улицу обрамляли особняки с потугами на греческий, итальянский Ренессанс. Я увидела в окне объявление «Сдается комната» и взбежала на крыльцо. На звонок отозвалась костлявая особа, всем своим видом предвещающая скудные порции на ужин и блюда, которые поспешно убираются со стола прежде, чем постояльцу придет на ум потянуться за добавкой.

Тесная безрадостная гостиница была обставлена только набитыми волосом канапе, вызывающими зуд и заставляющими сидящих все время сохранять позу фигур с древнеегипетских росписей. Хозяйка явно считала полоску из сетчатой ткани шириной в десять дюймов достаточной дорожкой для прохода в ванную комнату.

— Благодарю вас, мне это не подходит, — отговорилась я и сбежала.

Далее на здании № 44 я обнаружила другое объявление, на сей раз с рисунком, изображающим смеющихся людей за обеденным столом, и предостережением «Ворчунов и курильщиков просим не обращаться». Меня приветствовала широкобедрая женщина с пышными крашеными рыже-оранжевыми волосами, уложенными в высокую прическу на макушке. Колоритная дама.

— Заходите и осмотритесь, дорогая. Мы не кусаемся. Я — мисс Мерри Оуэнс.

Она заткнула метелку из перьев для обметания пыли за пояс, подобно хвосту над своим обширным задом. Это невольное украшение, а также сооружение из оранжевых прядей делали ее похожей не столько на молоденькую курочку, сколько на мать-наседку.

— Здесь у нас действительно милые люди, художники и все такое. Женщины на третьем этаже, мужчины на четвертом, прислуга на пятом. Семнадцать жильцов, и все — достойные люди, имейте в виду, но из не особо светских кругов. Из мужчин нет ни одного гуляки или пьянчужки, хотя парочка бесхребетных, пожалуй, имеется, если вы не имеете ничего против таких. У нас даже есть доверенный доктор, по фамилии Григгз, и актер, мистер Бейнбридж. По вечерам мы устраиваем мюзиклы, либо чтение вслух, либо шарады, либо уроки рисования и тому подобное.

— Уроки рисования? — воскликнула я, не удержавшись.

Рисование было слабостью, которой я стеснялась и пыталась утаить от мистера Тиффани.

— О, у нас тут все поставлено на широкую ногу. Мистер Дадли Карпентер учит мисс Хетти рисовать, а мисс Хетти преподает игру на пианино мистеру Хэкли. Мистер Хэкли обучает пению мисс Лефевр, а мисс Лефевр дает уроки французского языка мистеру Макбрайду. Мистер же Макбрайд читает курс по истории искусства мистеру Буту, а мистер Бут натаскивает по бухгалтерскому учету мисс Мерри Оуэнс, то есть меня. Я, в свою очередь, учу плести ирландские кружева миссис Хэкли, ну а она дает уроки игры на цитре Дадли. Как видите, мы так и крутимся в этом счастливом хороводе.

Она нарисовала в воздухе круг своими толстыми пальцами, смахивающими на сосиски, а огромные груди затряслись от смеха.

— А что умеете делать вы? — осведомилась хозяйка, подбоченившись и склонив голову к плечу на манер курицы со сломанной шеей.

— Могу читать стихи. Особенно люблю Эмили Дикинсон.

— Женщина-поэт, а? Здесь иногда не возражали бы против этого. Ну-ка, прочтите немного.

Мне сразу пришло на ум: «Каждый, кого мы теряем, забирает с собой часть нас». Ох нет, слишком мрачно. Как насчет этого?

Я продекламировала:



Надежда, как птица,
В душе гнездится…



— Ах, слаще вина!

Очевидно, я прошла отбор, потому что она впустила меня в просторную гостиную с удобными мягкими креслами и свеженакрахмаленными салфетками на спинках. На стенах висели две репродукции пейзажей «Школы реки Гудзон», а на связанной крючком дорожке на столе стояла ваза с лимонным драже. Ложки двенадцати апостолов[4] свешивались с деревянной полочки на стене и сияли, начищенные до блеска в глазах. Ни одна, даже ложка предателя, не была запятнанной. Явно это улучшенный вид пансиона, возможно, и с подходящей ценой.

Хозяйка провела меня вверх по покрытой ковром лестнице, которая не скрипела, и впустила в спальню, выдержанную в оттенках розы и весенней зелени, с окном, выходящим на Ирвинг-плейс. Над металлической кроватью красовалась пейзажная фреска, изображающая пруд с плавающими лилиями.

— Прелестно.

— Джордж, бывший жилец, нарисовал ее, когда жил здесь, а Дадли выбрал цвета для занавесей и покрывала.

Приличная постель, небольшой столик с масляной лампой и книжной полкой над ней, мягкое кресло, чистота, ванная в конце коридора.

— Сколько?

— Пятьдесят долларов в месяц, это включает обильное трехразовое питание в день, полный ирландский завтрак, десерт по воскресеньям и праздникам, горячая вода круглые сутки. Если бы не вид из окна, цена была бы сорок пять.

Это оказалось больше, чем я рассчитывала, но мой заработок составлял двадцать долларов в неделю с обещанием небольшого повышения каждые два года.

— Я согласна. Можно въехать завтра?

— Конечно.



Я вернулась в Бруклин в приподнятом настроении и до поздней ночи упаковывала оставшиеся вещи: спиртовку для подогрева щипцов для завивки, фарфоровые кувшин и тазик для умывания, унаследованные от бабушки, — но даже не прикоснулась к вещам на письменном столе и комоде с зеркалом Фрэнсиса.

С грустью я продала два вечерних платья в магазин подержанной одежды и купила три английских блузки и три узкие юбки для работы, а также новую пару ботинок со шнуровкой, так что мне не придется возвращаться к Тиффани в затрапезном виде. Я взяла черный галстук Фрэнсиса, затканный черными узорами и завязывающийся бантом, который особенно мне нравился. Я могла носить его по современной моде, со свободно свешивающимися концами. Упаковала и мое свадебное платье из небесно-голубого поплина, — не из сентиментальных чувств, а из тоски по весне. Оно было сшито. Еще взяла свою театральную накидку, хотя мне и придется носить ее поверх муслиновой блузки лишь в той части зала, где только стоячие места.

Затем я аккуратно завернула в полотенце для рук единственную вещь, которую ни одна живая душа не смогла бы вырвать у меня, — калейдоскоп, подарок Фрэнсиса мне на помолвку. Кусочки сочно окрашенного стекла в трубке служили его милым признанием того, что я была вынуждена оставить приносящую мне столько радости работу с таким же стеклом, чтобы выйти за него замуж. При малейшем повороте трубки из кленового дерева узор разрушался с легким треском рассыпающихся осколков и в мгновение ока приобретал совершенно другой вид.

Оставались книги. Я постаралась отобрать свои собственные, оставив книги мужа. В мою ковровую сумку первым делом отправился Шекспир, принадлежавший еще моей матери, пьесы и сонеты. Я не могла не подумать о первой строке «Двадцать девятого сонета», который в этот последний месяц, казалось, звучал для меня, как никогда ранее, к месту: «Когда, в раздоре с миром и судьбой…»

Туда же отправилась книга по этикету моей матери «Правила хорошего тона: справочник для леди и джентльменов», которую я читала с изрядной долей легкомыслия, Библия моего отчима и его же «Конкордация[5] к Библии для священника», которая, казалось, ощетинилась, когда я положила рядом с ней «Листья травы» Уитмена. Далее последовали Китс и Вордсворт в кожаных переплетах, напомнив, что недурно бы оживить свои будни поэтическими отрывками, как делала моя мать. Затем пьесы Ибсена, «Жизнеописания» Вазари, «Дейзи Миллер» и «Портрет женщины» Генри Джеймса. Рядом стоял томик Эмили Дикинсон, сборник стихов издания 1890 года, ее первый, подаренный мне Фрэнсисом. Сборник издания 1891 года был преподнесен ему в подарок мной. Я взяла оба, гадая, что последует за этим стихотворением…



Воскресным вечером в столовой мисс Оуэнс высокий, щегольски одетый человек выдвинул мой стул, жестом предложив мне сесть, и молниеносно задвинул его с исключительной учтивостью, но без единого слова — незначительное усилие с его стороны, однако же исполненное большого значения для меня. Девушка-служанка поставила на стол блюдо с солониной и капустой, а Мерри Оуэнс внесла миски с вареным картофелем и пюре из лимской фасоли, затем уселась во главе стола.

— Что это вы сегодня такие угрюмые? — спросила она у двух только что вошедших постояльцев.

— Вчера скончался Уолт Уитмен. — Один из них с трудом выдавил из себя эти слова, будто у него перехватило горло. Глаза его блестели, а вьющиеся волосы напоминали запущенный сад.

— «Уолт Уитмен, космос, сын Манхэттена», — добавил второй, ученого вида человек в очках с роговой оправой и дорогими золотыми креплениями.

— «Песнь о себе», — поспешно вставила я. Мне всегда нравилось это название.

— Ну, тогда мы устроим читку вслух после ужина. Вы почувствуете себя малость получше, — подвела итог мисс Оуэнс. — Неси-ка по кругу картошку и бобы, Мэгги. У нас новый жилец. Миссис Клара Дрисколл. Живет в бывшей комнате Джорджа. Дадли сменил в ней убранство.

— Неплохое место, если только она сможет вынести маленьких египетских аллигаторов, нарисованных на стенах, — промолвила величественного вида женщина с длинными мочками ушей. Ее щеки были покрыты досадным узором из тонко прорисованных морщинок.

— К моему ужасу, миссис Хэкли, Мерри заставила меня закрасить этих аллигаторов после того, как я сказал ей, что они возбуждают сладострастие.

Ага, печальный тип с вьющимися волосами, должно быть, и есть Дадли. Определенно южный выговор, если только он не подражает ему для смеха. Протяжные гласные. Разложенное на медленные слоги «за-кра-сить». Мне понравилось.

— Это прелестная комната. Я уверена, что буду счастлива в ней.

Мисс Оуэнс попросила тех, кто сидел за моим столом, представить своих соседей справа. Там располагались четверо мужчин и три женщины. Рядом с Дадли Карпентером стояло пустое кресло, а сам Дадли беспрестанно оглядывался назад в направлении арки, служащей входом в гостиную.

— Он подойдет, Дадли, — уверила мисс Оуэнс.

— Скоро ли мистер Дрисколл присоединится к вам? — поинтересовалась миссис Хэкли.

— Нет. — Хозяйка не теряла времени, первым делом сосредоточившись на изничтожении подозрений, связанных с любой женщиной моего возраста, проживающей в одиночестве. — Мистера Дрисколла не существует.

— Значит, вы — работающая женщина? — осведомилась миссис Хэкли.

— Да. Я работаю в студии Тиффани.

— Полируете серебро, как я полагаю, — авторитетно заявила миссис Хэкли.

— Нет.

— Но вы не можете заниматься продажей украшений. Все продавцы — мужчины, — удивилась она.

— Это в «Тиффани и Ко», которой владеет Чарлз Тиффани. Я работаю на его сына, Льюиса Тиффани, в его стекольной мастерской. Там изготавливаю витражи из свинцового стекла и мозаики.

— Мастерская! Тогда вы причисляете себя к Новым Женщинам, не так ли? — Миссис Хэкли с презрением уставилась на свою тарелку. — По моему мнению, да и с точки зрения многих членов общества, когда женщина присоединяется к рядам мужчин в рабочих мастерских, ее моральный уровень падает, так что будьте осторожны.

— Она же занимается искусством, миссис Хэкли, а не трудится на каретной фабрике. Ведь искусство само по себе является моральной силой.

— Благодарю вас, мистер…

— Макбрайд. Генри Макбрайд.

Его, ученого вида поклонника Уитмена, я хотела запомнить. Длинные волосы, раздвоенный подбородок, рот, как лук купидона, краснее, чем обычно, жемчужная запонка в пышном красно-коричневом галстуке-самовязе, съехавшем набок. Было ли это отрицание условностей намеренным?

— Зовите его Хэнком, — протянул Дадли. — Это собьет с него спесь, а то он по ошибке слишком уж высоко занесся и самостийно назначил себя директором школы номер сорок четыре по Ирвинг-плейс.

Хэнк скрестил руки на груди.

— Мне многое известно о старшем Тиффани, если вы когда-нибудь пожелаете расспросить меня об этом.

— Пожелаю.

— Платон писал, что мужчины и женщины в конце концов реагируют очень похоже на одинаковые условия. — Это вставила свое слово Фрэнси, пожилая женщина, изящная, как птичка вьюрок, чей цвет лица представлял собой более бледный оттенок ее розовой блузки. — Я делаю из этого вывод. Если мужчина может сохранить целостность и моральную устойчивость на фабриках и в мастерских, на то же самое способна и женщина.

— Ах, вы и ваши книжки, — разворчалась миссис Хэкли. — Вы когда-нибудь прекратите бубнить об этих философах? Они все давно преставились, Фрэнси. — Миссис Хэкли чрезвычайно вульгарно подцепила вилкой здоровенный кусок солонины и принялась яростно жевать его, причем ее рот последовательно принимал самые разнообразные уродливые формы. — Я никогда не могла постичь, как истинная леди может принимать деньги от любого человека, который не приходится ей ни отцом, ни мужем, ни дядей или братом.

— Кончай, Мэгги. Если будешь выступать против моей новой постоялицы, я отключу твой радиатор. Она в полном порядке, и я не позволю нападать на нее.

— В этом неустойчивом мире, миссис Хэкли, одинокая женщина поступает так, как она вынуждена, — заявила я. — И если получает от этого такое удовольствие, которое достается мне, тем прекраснее ее жизнь.

— Молодец, миссис Дрисколл, — отважился высказаться джентльмен, который пододвинул мне стул.

Я заметила, как чисто выбрита его кожа, обтягивающая изящные, резко очерченные скулы.

— Ах, а я-то думала, что вы — немой, — удивилась я. Красивый, но немой.

Фрэнси грациозно захихикала.

— Напомните, как вас зовут, — не унималась я.

— Бернард Бут.

Всего пара слов, но мне уже стало ясно, что он — англичанин. Я всегда таяла при звуке английского выговора.

Входная дверь отворилась и захлопнулась. Черноволосый мужчина с бритым цветущим лицом прошел через арку из гостиной. Насвистывая «Янки Дудль», он снял свою черную мягкую шляпу с небольшим красным пером, бросил ее вместе с длинным красным шелковым шарфом на полку для головных уборов и исполнил несколько танцевальных па.

— Большие новости, друзья. — Он простер вперед обе руки. — Вы сейчас взираете на человека, которому была оказана честь повесить портрет Хелен Моджески его работы в «Клубе лицедеев».

Оба стола разразились взрывом аплодисментов.

Новоприбывший сам слегка смахивал на франта Янки Дудля, со своим красным носовым платком, выглядывающим из кармашка фрака. Он наклонился, чтобы запечатлеть на щеке мисс Оуэнс потешно громкий поцелуй.

— Прости за опоздание, Мерри. Обсуждение, где же его повесить, сильно затянулось. В конце концов решили, что, поскольку Моджеска изображена в роли Офелии, полотно нужно поместить рядом с портретом Эдвина Бута в роли Гамлета кисти Джона.

— Не возражаешь намекнуть нам, кого ты имеешь в виду, или предполагается, что мы уже знаем? — высказалась Мерри.

— Конечно же, Джона Сингера Сарджента[6].

На меня это произвело довольно сильное впечатление, но Дадли ухмыльнулся:

— Вы уже перешли на уменьшительные имена? Джорджи и Джонни?

— Пока еще нет.

— Не очень-то набирайся всяких там идей высокого полета, как какой-то воображала, а то ведь и не захочешь сидеть за одним столом с подобными нам. — Мисс Оуэнс повернулась ко мне. — Съехал, подумать только, в свою студию. Это отсюда — плевком достать, в соседнем доме, поэтому он всегда болтается здесь.

— Так это тот самый художник, что нарисовал очаровательный пруд в моей комнате.

— Чистый каприз, родившийся в дождливый день. — Художник небрежно отмахнулся своей тонкой рукой.

— Все, чего там не хватает, так это развалин храма на заднем плане, — заметила я.

Джордж вытянул губы трубочкой.

— Великолепная мысль, мисс…

— Дрисколл. Но прошу называть меня Кларой.

— Клара.

— Клэр, — произнес Бернард Бут. — Свет. Блистательная. Ясновидящая. — Он поднял свой стакан с водой: — За Клару, нашего блистательного нового друга.

— Лесть на языке королевы Елизаветы возносит меня до небес, — пробормотала я, и наши взгляды на мгновение встретились.

— И за Джорджа, — поднял свой стакан Дадли. — Нашего блистательного старого друга.

— И за Уолта, нашего друга навек, — добавил Хэнк Макбрайд.

— Вот и славно, — подвела итог Мерри. — Теперь можете заняться чтением вслух.

— Я знаю одну строку наизусть, — заявила я. — «Утренняя заря в моем окне доставляет мне больше удовольствия, чем метафизика книг».

Хэнк кивнул, как бы одобряя мой вклад. Мы переместились в гостиную, Дадли достал «Листья травы» и начал читать…

— Муравей. Это — низменное слово для поэзии, — с издевкой фыркнула миссис Хэкли, выдохнув столько воздуха, что у нее сотряслись мочки ушей. — Муравей!

Если оно звучало столь низменно, почему она с таким наслаждением повторила его дважды?

— Мадам, ваш праведный выпад представляет собой не более чем соломинку против великого потока гуманизма, который воспевает этот благородный ум, — парировал Хэнк.

Мадам состроила гримасу и осуждающе покачала головой.

— Я хочу манхэттенское стихотворение, — потребовал Джордж, опоздавший, с красным носовым платком.

Художник сжал кулак и тряхнул им.

Миссис Хэкли не стала возмущаться, зато возроптал мистер Хэкли.

— Для решения проблем свободы потребуется больше, нежели любовь. Любовь не может преодолеть ошибки банкиров и брокеров, или банкротство железных дорог, или же спад, который определенно последует за ними. Профсоюзы бастуют по малейшему поводу, — не унимался он. — О какой любви тогда речь? Любовь не в силах принести дождь на страдающий от засухи Запад. Это — несбыточная мечта поэта. Любовь не в состоянии прекратить дальнейшее обогащение богачей и все большее обнищание иммигрантов.

— Позвольте усомниться в ваших выводах, вдруг все-таки она может сделать это, — вклинился Бернард Бут. — Просто чтобы доказать ее силу, вам нужен еще один Линкольн.

— Конечно, нам требуются идеализм и ценности Линкольна, — согласился Хэнк. — А основой его ценностей была любовь к человечеству. — Он протянул руку к книге, поправил свои очки, нашел нужную страницу и прочел своим низким голосом «Для тебя, демократия…».

На меня произвела огромное впечатление спокойная внимательность каждого, даже супругов Хэкли, когда Хэнк с благоговением прочел отрывок, полный прекрасных надежд на будущее и всеобъемлющей любви.

— Да упокоится в мире наш товарищ, — промолвил Джордж.

— Аминь, — пробормотал Дадли, склонив голову.

Глава 5

Огонь и король бриллиантов

Мистер Тиффани положил на мой стол для образцов семь огромных гранатов и горсть медных бусин, чтобы вставить их в мозаику с павлинами.

— Подложите металлическую фольгу под менее красивые куски, — указал он, — даже под те, что вы уже установили, чтобы усилить их блеск. Но выбирайте тщательно, потому что все внимание будет приковано к ним. На других участках я хочу, чтобы вы использовали мое радужное стекло.

Он развязал стянутый шнурком кисет и высыпал оттуда полдюжины великолепных кусков стекла. Рассматриваемые под одним углом, они имели темно-бирюзовый и кобальтово-синий цвет. Под другим углом осколки отливали серебром.

— Мне никогда не доводилось видеть такое стекло. — Другой кусок становился то золотым, то изумрудно-зеленым, в зависимости от того, как я поворачивала его. — Они смахивают на голубиные шеи.

— На павлиньи перья. — Хозяин подменил мое сравнение более подходящим. — Теперь, когда у меня в Куинсе собственная стекольная фабрика, никто не может умыкнуть этот секрет. Я имею в виду состав.

— Вы сделали это?

— Нет. Они древние, найдены в раскопках на Среднем Востоке, но в моей стекловарне мы научились воспроизводить то, на создание чего у природы ушли века.

— Поразительно.

В такой момент он становился Создателем чудес, Творцом Красоты, вторым после Бога.

— Поедемте со мной, чтобы взглянуть на это.

— Прямо сейчас?

— Почему нет?

Почему нет? Из-за работы, которая предстояла мне. Тем не менее я с радостью отбросила все мысли о ней ради того, чтобы провести время с мистером Тиффани. Я ощущала гордость, уверенность в себе, приподнятость. Он не пригласил Агнес или же старейшую работницу нашего отдела мисс Стоуни с суровым, серьезным лицом посмотреть на то, что создал.

Только меня. Выделена, отмечена, счастливица.



На станции Корона пригородной железной дороги предприятие «Печи Тиффани» занимало целый квартал, огороженный высокой стеной. Испарения и дым валили из подавляющего своей громадой кирпичного дымохода, временами оттуда вырывались языки пламени, а девять небольших металлических труб испускали волны тепла.

Заявившись на фабрику, мистер Тиффани стукнул тростью по полу, чтобы известить о своем прибытии. В открытую дверь кабинета было видно, как человек с седеющими усами поднял голову, поспешно вскочил и протянул руку для приветственного рукопожатия.

— Ты очень кстати, Льюис. Они как раз собираются делать выпуск.

Мистер Тиффани представил меня Артуру Нэшу, управляющему стекольной фабрикой. Мы проследовали мимо химической лаборатории, погрузились в тепло огромной фабрики и остановились у первой печи.

— Не подходите слишком близко, — предупредил мистер Нэш. Он указал на круглое светящееся отверстие, от которого набегали приливы тепла. — В этой печурке температура две тысячи триста градусов[7].

Коренастый человек с мощными руками в защитном кожаном жилете, но без рубашки, извлек из печи огромный ковш и вылил расплавленное стекло, тягучее и раскаленное, в прямоугольный промасленный поддон длиной два фута. От него взвился дым. Мистер Нэш назвал поддон формой для стекольного литья, а рабочего — разливщиком.

— Великолепно! — Голос мистера Тиффани перекрыл рев печи. — Мы разработали новый метод обжига, который позволяет нам произвести один лист, отлитый из стекла более чем одного цвета, немножко перемешать смесь так, что различные слои стекла сольются вместе и дадут эффект мрамора. Вы понимаете, какие возможности это дает нам?

— Нарезать куски из одного многоцветного стекла, которые будут сочетаться друг с другом?

— Именно.

— Более того, — добавил мистер Нэш, — теперь мы можем регулировать прозрачность, цвет и поверхность, чтобы создавать оттенки в бесконечном разнообразии стекла. Мы уже приближаемся к пяти тысячам видов.

— Ошеломляюще, — вырвалось у меня при полном осознании того, что мне придется запомнить их все, когда буду размещать заказы на стекло для каждого витража и мозаики, которые выпадет создавать моему отделу.

— Следите внимательно. — Мистер Тиффани поднял указательный палец вверх. — Вот где начинается мастерство.

Разливщик извлек отличающийся по виду состав из меньшей печи, а другой рабочий, которого мистер Нэш назвал стеклодувом, направил на первый слой тонкую, медленно растекающуюся струю.

— Это стекло после охлаждения будет иметь кремовый цвет с оттенками янтаря, — объяснил мистер Нэш. — Оно будет использовано для одежды женщины.

Стеклодув и его помощник установили в форме металлические прутья с противоположных сторон и толкнули их во встречном направлении. Стекло поддалось и легло складками, подобно висящей ткани.

— Еще. — Мистер Тиффани не мог оставаться простым наблюдателем. С видом играющего ребенка он надел кожаные перчатки с подкладкой и опять толкнул прут, который сделал складки более высокими и многочисленными. — Придайте им легкий изгиб, — приказал он.

Стеклодув стремительно толкнул форму. Складки моментально изогнулись. Мысленно я уже видела, как изящно легла драпировка женского платья.

Мистер Тиффани взглянул на меня.

— Так вот и создавались горные цепи, а? — изрек он, будто подозревал, что я подумала о нем как о сподручнике Бога.

Мы перешли в другой цех, с другой печью и бригадой мужчин, некоторые из них в комбинезонах, некоторые — в кожаных фартуках, один — в нательной рубашке, а другой, странным образом, при галстуке.

Мистер Нэш представил Тома Мэндерсона, стеклодува, главного спеца бригады стеклодувов, ответственного за каждый кусок, создаваемый его цехом. Том был обнажен до пояса, широкоплеч и мускулист.

Мистер Тиффани отступил и сказал мне:

— Надеюсь сегодня на хорошие новости. Мы успешно делаем радужное листовое стекло, но его получают с использованием извести. Стекло для дутья изготавливается со свинцом, вот это-то и создает нам проблемы.

Я четко помнила, что отец велел ему отложить подобные эксперименты до окончания выставки.

Мистер Тиффани объяснил, что в ходе данного процесса выдуваемое изделие подвергалось воздействию паров различных металлов.

— На этой плавке мы проверяем новый состав.

Мистер Нэш заставил его умолкнуть, ощерившись недоброй улыбкой. Он явно не хотел раскрывать свои составы в цехе из страха, что те могут просочиться к конкурирующим стекольным фабрикам.

Мистер Тиффани подергал себя за бороду.

— Что случилось с последней плавкой?

— Не получилось сцепления между слоями. — В упавшем голосе мистера Нэша звучало разочарование. — Я сохранил образцы в комнате выдачи.

На стоячей черной школьной доске мистер Тиффани набросал колбу в форме луковицы с длинным вытянутым горлышком и краем, более высоким с одной стороны, нежели с другой, вытянутым подобно языку.

— Попробуй это, — приказал хозяин Тому. — Это — как персидская фляга, только более произвольной формы. Дай волю воображению. — Он сделал резкий жест рукой. — Забудь классические формы. Они слишком напоминают традиционные английские изделия из Стауэрбриджа. Нам требуются естественные очертания.

— Вам необходимо это изогнутое горлышко? — Голос Тома поднялся до визга, глаза через узкий прищур уставились на доску.

— Да, мне необходимо это изогнутое горлышко! — в тон ему огрызнулся Тиффани. — Природа всегда права и всегда прекрасна.

Я сгорала от желания узнать, сможет ли простак Том удовлетворить стремление босса к совершенству.

— Представь асимметричную тыкву, свешивающуюся с плети. Дай горлышку расслабиться. Смирись с его кривобокостью.

Том со скептическим выражением лица жестом руки приказал разливщику подготовить для него свежую трубку.

Разливщик повернул длинную трубку для дутья в печи, извлек красный, пышущий огнем ком стекла с консистенцией меда и подал инструмент Тому. Стремительным движением Том прокатил порцию стекла по куску мокрого металла, пока она не приобрела совершенно шарообразную форму, и уселся, установив трубку на опорах по обе стороны от него. Другой рабочий дунул в мундштук трубы, чтобы сформировать луковицу на конце, а Том принялся вращать ее и придавать ей очертания с помощью деревянной лопаточки, причем комок менял цвет с раскаленного красного на оранжевый, затем на янтарный. Когда началось затвердевание, стеклодув спешно засунул его обратно в печь для нагрева, чтобы продолжить формирование. На все ушло не более трех минут, подобно танцу огня.

Я хотела досмотреть процедуру до конца, но мистер Тиффани отступил и пробормотал:

— Может быть, эта плавка получится.

В помещении выдачи к стене были прислонены большие прямоугольники нового радужного листового стекла, играющего синими, зелеными и золотыми тонами.

— Вы используете это для парной мозаики с павлинами, — разъяснил мистер Тиффани. — Клянусь Богом, мир обратит внимание на это. Ла Фарж взбеленится от злости. Тысяча восемьсот девяносто третий год станет годом великих дел.

— Если мы все закончим вовремя, — ввернул мистер Нэш.

«А если нет, каков будет гнев нашего босса?» — подумала я.

— Сколько листов у нас сейчас в наличии для колонн и алтаря?

— Сорок или пятьдесят, — прикинул мистер Нэш.

— Пусть ими займутся еще два цеха. Снимите с них заказы на витражи. Клиенты могут подождать. С такой скоростью мы никогда не подготовим материал для шестнадцати колонн.

Мистер Тиффани обратил свое внимание на две дюжины выдутых ваз на столе для образцов. На одной партии легкая переливчатость начала отслаиваться. Другая была совершенно тусклой. Даже ни признака отлива. Он испустил рык и, ухватив свою трость обеими руками, одним мощным, вселяющим ужас взмахом смел их со стола. Я отшатнулась, когда вазы слетели на пол и вдребезги рассыпались на осколки.

— Мистер Тиффани!

— Оно покорится мне, — взревел хозяин, потрясая тростью. В глазах сверкал огонь, а ногой он продолжал отшвыривать осколки в угол комнаты.

Мне раньше не доводилось лицезреть такую неуемную, сокрушающую ярость, и я не могла поверить в то, что произошло. От потрясения и замешательства из-за того, что я стала невольной свидетельницей этой сцены, у меня немедленно пересохло в горле. Я даже не могла сглотнуть.

Мистер Тиффани взглянул на меня смущенно и понизил голос:

— Слишком много Стауэрбриджа в любом случае. Нам нужны естественные формы, позаимствованные у природы, а не опостылевшая старая классика. — Он махнул рукой в сторону мусора на полу.

Я ощутила необходимость защитить моих девушек, если он когда-нибудь даст волю своей неудовлетворенности нашей работой взмахом трости.

— Вы все еще хотите, чтобы мы продолжали экспериментировать с переливчатостью? — поинтересовался мистер Нэш на удивление невозмутимым голосом.

— Совершенство, Артур! Ни каплей меньше! Мы будем работать, пока не достигнем его.

— Но время поджимает. Выставка всего через десять месяцев.

— Только не твердите мне то, о чем я уже знаю!

— Да и расходы. Мы уже затратили…

— Слышать об этом не желаю!



Тем вечером за ужином в новом моем жилище я описала взрыв гнева и битье стекла мистера Тиффани.

— Кто он такой? Маньяк? — поинтересовалась миссис Хэкли.

— До этой минуты подобная мысль не приходила мне в голову, — призналась я.

Хэнк промокнул губы салфеткой.

— Я знаю кое-что, возможно, объясняющее его поведение. Мне довелось провести изыскания по истории его семьи для статьи, которая должна выйти в свет во время чикагской выставки.

— Прошу вас, расскажите мне все.

— Вы уверены, что вам нужна вся история? — съязвил Дадли. — Ни один человек не наплетет таких небылиц, как Хэнк, когда он разойдется.

— Леди попросила, Дадли, так что я начну с Теофания, греческого купца, получившего имя по празднику в честь Аполлона, на котором он торговал шелком. Его потомки потихоньку продвигались по Европе в северном направлении, продавая то, что стало известно как шелковый газ.

— Откуда вы все это выкопали? — осведомилась я.

— «Нью-Йоркское генеалогическое и географическое общество» и первые буклеты компании в «Библиотеке Астора». Затем семья одним махом переселилась из Англии в Новую Англию, и несколько поколений занимались торговлей хлопком в Коннектикуте, причем каждое последующее по своей прозорливости превосходило предыдущее. Комфорт Тиффани переплюнул своего отца, наняв индейцев для постройки заводика, а потому продавал им патоку и ром, чтобы вернуть выплаченные рабочим деньги.

— Очень ловкий деловой ход, — одобрительно высказался Бернард Бут, англичанин и крупный делец.

— Сын Комфорта, отец Льюиса, питал амбиции, далеко выходящие за пределы захолустных городов.

— Именно он основал «Тиффани и Ко», — уточнила я.

— Этот воротила скупал ящики с товарами, брошенные на причалах во время депрессии, и продавал их состоятельным клиентам, поскольку верхние слои общества кризис не затронул. Когда же рабочий класс смог вновь совершать покупки, он открыл большой магазин-барахолку, где продавались стеклянные «бриллиантовые» ожерелья, японские веера, китайские зонтики. Для среднего же класса папаша Льюиса импортировал богемское стекло и французский фарфор.

— Быстро сообразил предложить ассортимент товаров, соблазняющий людей на покупки, — подтвердил Бернард Бут.

— На каждом предмете была этикетка с ценой — новинка, которая положила конец унизительному торгу по каждой продаже, — напомнил Хэнк.

— Кажется, его компания одной из первых начала рассылать каталоги для заказов по почте, — присовокупил Бернард.

— Они до сих пор практикуют это. У меня есть один такой, — похвасталась миссис Хэкли.

— Приберегите его. Когда-нибудь это станет предметом вожделений коллекционера, — посоветовал Бернард.

— А каким же образом Чарлз Тиффани поднял компанию до статуса изысканного ювелирного искусства? — заинтересовалась я.

— Чистое везение.

Хэнк объяснил, что партнер Чарлза делал закупки в Париже в 1848 году, когда пал режим короля Луи-Филиппа и аристократия бросилась в бега, продавая свои драгоценности за полцены. Партнер скупил столько, сколько смог. По распоряжению Чарлза драгоценные камни поместили в новую современную оправу, и Гульды, Морганы, Вандербильты и Асторы буквально сбежались за ними. Не осталась в стороне даже королева Виктория. Так что он приобрел известность как Король бриллиантов.

— От позолоты к золоту, от стекла к драгоценным камням, — констатировал Бернард, подцепив вилкой изрядную кучку пюре из картофеля и гороха. — Находчивость создала богатство, а теперь богатство питает искусство. Можно сказать, превзойти отца стало моральным долгом членов семейства Тиффани.

— Вот причина его бешеной выходки в комнате выдачи, — сделала вывод я.

— Ну что, ты уже подошел к концу? — вопросил Дадли.

— Нет. Чарлз еще прославился тем, что продавал серебряные офицерские шпаги в Центральном парке во время Гражданской войны.

— Конъюнктурщик! — воскликнула миссис Хэкли. — Кто может питать уважение к конъюнктурщику?

— Я могу, — заявил Бернард. — Кто пострадал от этого? Никто.

— Скажи это любому парню-солдату из Теннесси, которому таким декоративным оружием распороли кишки, — возразил Дадли (такой уж он чувствительный).

Хэнк поведал нам, что дружба с Ф.Т. Барнумом научила Чарлза извлекать выгоду из причастности своего имени к чужой славе, чего он и добился, даря великолепные серебряные чаши певице Женни Линд, лилипуту Тому Таму, мальчику-с-пальчику, и скульптору, изваявшему статую Свободы. Газеты жадно хватались за эти истории. Бесплатная реклама для «Тиффани и Ко».

— Ловок же примазываться к чужой славе, — пробормотала себе под нос миссис Хэкли.

— Один из цирковых слонов Барнума как-то обезумел, — продолжал Хэнк.

— Я помню, — выпалила Мерри, оживившись. — Он затоптал нескольких парней, и пришлось его пристрелить.

— Чарлз купил тушу, заказал сделать из нее чучело и выставил его в витрине своего магазина с объявлением: «Слон-убийца, подлежит использованию для изготовления памятных ремней, классных бумажников, запонок из слоновой кости. Делайте ваши заказы, пока в наличии еще имеются самые лучшие части материала». Это имело оглушительный успех.

— Молодец! — вынес свое суждение Бернард. — Король бриллиантов прикрыл все грехи принца мошенников.

— Но ведь есть еще одно поколение. — Хэнк многозначительно уставился на меня. — Не знаю, известно ли вам, Клара, что ваш хозяин никогда не завершает год с убытком. Именно Чарлз и его «Тиффани и Ко», а не Льюис, держат на плаву ваше предприятие «Тиффани глас энд декорейтинг кампани».

Тут уже все, даже миссис Хэкли, обратили свои взоры на меня. Я проглотила оказавшийся во рту кусок рыбы не прожевав. Оказывается, мне выпало трудиться вовсе не в беззаботной стране фантастических фламинго и украшенных драгоценными камнями павлинов. Теперь мне стало понятно напряжение, которое заставляло мистера Тиффани крушить вазы вдребезги.

— Я полагаю, ставки, которые он делает на Чикаго, в немалой степени зависят от вас, Клара. — Бернард потрепал меня по руке. — Нет необходимости волноваться. Природа создает алмазы под огромным давлением, а вы — наш ослепительный бриллиант!

Глава 6

Желтый нарцисс

Весна, и Грэмерси-парк в это воскресенье «оделся» в желтые нарциссы — «рюмочки» с оборчатым краем на шестиугольных «блюдечках». Они напомнили мне стихотворение Вордсворта о диких нарциссах. Как оно начинается? Ах да… «Я бродил одинокий, как облако». И потом: «Каким же богатством одарило меня это зрелище». Порадуешься за него. Только поэт или влюбленная женщина могли измерять богатство цветами. Я не принадлежала ни к тем, ни к другим.

Прогуливаясь в задумчивом настроении, я дошла до парка на Мэдисон-сквер. Шарманщик устроился со своей обезьянкой под магнолией, излучающей сияние своими кремовыми цветами, каждый лепесток — кубок солнечного света. Бродячего музыканта окружали дети, няньки и детские коляски с белыми занавесочками, похожие на передвигающиеся свадебные торты. Каждый в парке бродил в компании еще кого-нибудь. Даже шарманщик обзавелся мохнатым другом. Одиночество преследовало меня, невзирая на его веселую мелодию.

Сгорбленная женщина продавала фиалки и нарциссы. В сезон их цветения Фрэнсис каждую неделю приносил мне желтые нарциссы. В двух нарциссах он приносил мне весну.

— Могу я купить только два нарцисса? — спросила я.

— Продаю по три штуки за десять центов. — Ее голос прозвучал как скрежет рашпиля по металлу.

Я опустила монетку в ее сложенную глубоким ковшиком руку, поблагодарила и ушла, наблюдая, как колышутся и трепещут цветы.

Конка с перегруженным верхом, влекомая в направлении центра двумя взмыленными клейдесдальскими тяжеловозами, остановилась на углу. Я поднялась в нее. Цокот тяжелых копыт создавал убаюкивающий ритм, пока мы проезжали Дамскую Милю[8], а затем особняки Пятой авеню. Я сошла на Пятьдесят седьмой улице и пошла пешком к вест-сайдской квартирке Элис Гуви, неподалеку от «Лиги студентов-художников», где она обучалась. Я не видела ее со времени заупокойной службы по Фрэнсису.

Еще юными девушками в Толмэдже, штат Огайо, мы проводили восхитительные дни у прозрачного потока, впадающего в грязную реку Кайахога. В одном местечке на берегу, на площадке, которую называли «театром», мы представляли в лицах «Гайавату» Лонгфелло, увлеченно читая поэму вслух и жестикулируя. Летом, чувствуя себя до головокружения отважными, мы подбирали наши юбки и заходили в воду. Ощущение движения холодной воды вокруг босых ног пробуждало в нас глубокое волнение. Нам больше всего нравились места, где на воде играла рябь и световые блики танцевали на дне. В минуты спокойствия мы разделяли наше любопытство по поводу мира мужчин и гадали, будем ли мы, когда вырастем, такими же домохозяйками, как наши матери, или же нам предстоит нечто дерзкое, современное и таинственное — стать женщинами-профессионалами.

Элис вышла на мой стук в махровом халате и шлепанцах, вытирая волосы полотенцем насухо.

— Клара! — Она заключила меня в объятия и втащила в дверь. — Я все собиралась поехать в Бруклин повидать тебя.

— Очень мило с твоей стороны, но я больше там не живу. Переехала к югу от Грэмерси-парка.

Я утонула в подушках плетеного кресла. Знакомое, изношенное розовое покрывало из синели, пузатая масляная лампа с абажуром из пергаментной бумаги на раскладном столе, служащем для писания, принятия пищи и рисования, тканый коврик с лоскутными вставками, который мы купили в Центре женского рукоделия в Кливленде, немедленно породили во мне ощущение тепла и уюта.

— Я вернулась работать к Тиффани.

— Неужели?

— Фрэнсис не оставил мне денег.

Она застыла в изумлении.