В первый понедельник апреля у Катрин Салерн с самого утра бьется сердце, как у молоденькой девушки, которая играет с огнем и готовится вкусить неведомые ей до сих пор наслаждения. Однако она очень спокойна. Эти последние недели были такими напряженными, а ожидание – столь долгим, что сейчас она испытывает лишь умиротворение, так как знает, что наконец-то его увидит. Они условились о встрече. Она не могла больше терпеть и сказала, что зайдет в десять утра. Оливье открывает ей дверь. Он, вероятно, только что оделся. Его рубашка еще чуть-чуть влажная на плечах, а на мочке уха виднеется немного пены для бритья. Туалетная вода пахнет сильнее, чем обычно. Он предлагает ей выпить кофе, который он только что сварил. Катрин соглашается. На самом деле она обычно пьет чай, но сейчас ей все равно – лишь бы подольше оставаться с Оливье. Ведь если он отдаст ей чек прямо сейчас, то придется сразу уйти. А ей хотелось бы впитать в себя как можно больше впечатлений на ближайшие недели. Тогда ожидание первого понедельника мая будет не таким мучительным.

Стоящие у стола два стула завалены бумагами. На кресле у кровати лежит одежда. Катрин немного смущена тем, что видит интимную сторону его жизни, но нельзя сказать, что ей это неприятно, хотя дома у нее все разложено в образцовом порядке. Даже в комнате сына. Для того чтобы выпить кофе, им с Оливье приходится сесть на кровать, которая оказывается несколько низковатой. Катрин едва не расплескала кофе на простыни. К счастью, он выливается в блюдце. Но стоит Катрин сделать первый глоток, как у нее на блузке появляется кофейное пятно. Прежде чем она успевает подняться, Оливье приносит чашку с горячей водой и уголком полотенца пытается оттереть пятно. Чтобы не касаться ее тела, он слегка оттягивает ткань и смачивает водой испачканный шелк. Но когда он его отпускает, небольшой влажный круг прилипает к коже Катрин, так что становится заметной кружевная отделка ее лифчика.

Оливье стоит перед ней на коленях. Кончиком пальца он слегка поглаживает ее сосок сквозь влажную ткань. При этом он не произносит ни слова. Катрин словно окаменела. Она видит, как Оливье обводит пальцем ее сосок. Это и ужасно, и одновременно очень приятно… Катрин хотелось бы встать и с оскорбленным видом уйти. И даже – почему нет? – дать пощечину этому наглецу. Но она не может этого сделать. Он кладет голову ей на грудь и обнимает за талию.

– Мне очень не хватало вас… Я так вас хотел… – шепчет он.

Катрин ничего не отвечает – она буквально одеревенела от страха и желания. Истолковав ее молчание как согласие, он принимается ласкать ее груди – сначала поочередно, потом обе сразу. Затем начинает расстегивать ей блузку, но она жестом останавливает его. Тогда он ласкает ее лицо, мочки ушей, гладит по волосам. Впервые в жизни ее обнимают подобным образом – нежно, осторожно, медленно. Она готова на все, лишь бы эти ласки продолжались бесконечно. Ее поясница вся горит, и при каждом его прикосновении тысячи иголочек болезненно и одновременно безумно приятно вонзаются в нее. Он мягко поглаживает ее лодыжки, икры, бедра, и, лишь когда его пальцы пытаются подняться выше, Катрин снова его останавливает. Он кладет ее на кровать, и она покорно повинуется. Он прикладывает палец к ее губам, словно призывая к молчанию, и продолжает дальше расстегивать пуговицы на ее блузке. Катрин закрывает глаза, испытывая удовольствие и стыд одновременно.

Оливье целует сквозь лифчик ее груди. Затем просовывает руку ей за спину и расстегивает крючки. Ее груди, разом освободившиеся от сковывавшего их панциря, резко выделяются на фоне одежды. Их твердые соски словно молят о ласке. Вид этих грудей – пышных материнских грудей женщины, на пятнадцать лет его старше, обеспеченной, но забывшей о том, что такое секс, – приводит Оливье в исступление. Он ощущает себя подростком, торопливым и восторженным. Он склоняется к ее соскам и начинает жадно и в то же время нежно сосать их. Дважды Катрин шепчет «нет», но не отталкивает его. Затем Оливье поднимает ее юбку. Катрин закрывает глаза и, словно испуганный ребенок, прячет в ладонях свое красивое лицо. Он начинает снимать с нее колготки, осторожно, сантиметр за сантиметром, поминутно останавливаясь и лаская ее. Потом нежно целует подошвы ее ног. Катрин удивленно смотрит на него – она никогда не предполагала, что подошвы ног могут быть такими чувствительными.

Ему никак не удается стянуть с нее трусики – она слишком крепко сжимает бедра. К тому же так приятно слегка продлить эту игру… Он приподнимает тонкий треугольник ткани и мягко касается губами ее шелковистого лобка. Это невероятно возбуждает его. Ему неожиданно кажется, что перед ним – сорокапятилетняя девственница. Ему хочется всему научить ее, хочется услышать, как она кричит от удовольствия, когда кончает. Ему хочется, чтобы она взяла в рот его член и стала его сосать.

Она такая красивая и такая необычная, что он чувствует к этой хрупкой женщине невероятную нежность, которая в один миг охватывает все его существо.



Ксавье Бизо совершенно сбит с толку. Все его привычные ориентиры сместились. Он не нашел денежного перевода на три тысячи пятьсот франков, который должен был поступить в счет квартплаты. Учебный год еще не кончился, следовательно, постоялец не мог съехать. Зато был счет из прачечной на 380 франков. А ведь именно при смене постояльца мадам Салерн отдает белье в стирку… Он не мог не заметить этот денежный перевод, даже если она повысила плату! Может, новый жилец въедет только со следующего месяца? Но зачем тогда было отдавать белье в стирку прямо сейчас? Обычно мадам Салерн делает это в самый последний момент.

В прошлый понедельник он встретил ее на улице Севр. Такого прежде никогда не случалось. Он уже собрался было с ней поздороваться, но она вдруг отвернулась. Однако он готов поклясться, что она его видела! Каждое утро он испытующе и все более и более настойчиво смотрит на нее. Ему кажется, что у нее мечтательный вид. До этого она тоже казалось ему мечтательной, но совсем на другой лад.



Вот уже второй понедельник подряд Мадам уходит рано. Я спрашиваю себя, куда она собралась. Она одевается по-воскресному но более нарядно. Надеюсь, что сегодня днем не получится, как в прошлый раз. Тогда она вернулась в три часа дня, закрылась у себя в комнате и не вышла к ужину. Месье был очень недоволен. Я сказала ему, что она, должно быть, плохо себя чувствует, но он ответил, что это просто капризы. По-моему, он прав, потому что Мадам не казалась больной. Ее не тошнило и не было никаких других признаков недомогания. Если сегодня вечером все повторится, я и носа не высуну с кухни! Правда, Месье никогда не повышает голос. Но это даже хуже. Когда он раздражен, я его очень боюсь!

8

ДЛЯ КАТРИН САЛЕРН та неделя промчалась со скоростью сигнальной ракеты – быстрая, немая, почти нереальная. Она не замечает ничего и никого, включая своих близких. Единственные образы, заполняющие ее воображение с утра до вечера, это руки и лицо Оливье Гранше, похожие на огромные сверкающие звезды на черно-сером небе ее монотонного существования.

Она живет в каком-то необычном, ненормальном состоянии. Приходя к себе в магазин, она сворачивается клубочком в кресле и уносится мыслями далеко-далеко, в объятия Оливье. Она даже не всегда слышит звонок колокольчика, когда кто-нибудь заглядывает в ее лавочку.

Она не замечает, как проходят часы. Вечером, когда она возвращается домой, к семье, она мечется по квартире, не находя себе места, ибо повсюду видит лишь стены и закрытые двери. Ей хочется убежать, закрыться у себя в комнате, забиться в угол кровати и снова и снова, в сотый раз, ощущать, как мускулистые руки Оливье обхватывают ее груди, которые она позволила ему взять в рот – раньше с ней никогда подобного не было. Она вспоминает его нежный язык, и соски ее твердеют, хотя прежде такое случалось с ней только от холода. Она снова и снова вспоминает о его губах, которые скользят по ее телу, спускаясь к низу живота. Она неустанно перебирает в своей возбужденной памяти эти моменты. Она не может обуздать ни эти болезненные, но восхитительные уколы в поясницу, ни пламя, разгорающееся у нее между ног.

Наконец настает понедельник, принося долгожданное облегчение. Катрин с нетерпением ждет, когда Жан и дети уйдут из дома. Выйдя из ванной, она впервые в жизни принимается разглядывать себя в зеркале открытого шкафа. Сбросив полотенце к ногам, она смотрит на свое обнаженное тело, словно стараясь увидеть то, что видел он и на что она сама долгое время не обращала внимания. Она рассматривает свои груди, приподнимает их руками, приближает их к зеркалу, словно ко рту Оливье. Как мог почти незнакомый мужчина, к тому же намного моложе ее, ласкать эти груди? Ей трудно в это поверить!

Она надевает розовый костюм, причесывается и наносит макияж. Затем улыбается – она ощущает в себе необычайную легкость. Заглядывает на кухню к Анриетте и быстро дает ей указания относительно ужина. Наконец она выходит из дома, в радостном нетерпении, оттого что скоро увидит своего жильца. Она чувствует себя прекрасной, она чувствует себя женщиной.



Оливье подхватывает ее на руки и укладывает на кровать. Потом целует и улыбается. Ему так ее не хватало! Она кажется ему ребенком – удивленным, слегка испуганным, который отыскал в чулане новое лакомство, запретное, но такое вкусное, что он просит его снова и снова, потому что никак не может насытиться.

– Вы хотите кофе?

– По правде говоря, я не люблю кофе. Они смеются, как дети.

– Тогда чего-нибудь другого? Кока-колы, например?

– Нет, спасибо.

Катрин сидит на кровати, руки ее скрещены поверх пальто, которое она даже не успела снять. Она смущена и не знает, что делать. Оливье понимает ее замешательство. Он протягивает ей руку, чтобы помочь встать, снимает с нее пальто и жакет, потом осторожно стягивает юбку. Он смотрит на нее. На ее стройные мускулистые ноги. Она такая красивая… Она так и не сняла свои туфли на каблуках. Она стоит прямо, не шевелясь, со слегка склоненной головой и затуманенным взглядом, и ждет, что он обнимет ее. Неожиданно она кажется ему такой уязвимой за этой отстраненной маской, что Оливье спрашивает себя, как далеко он может зайти. Это так неловко, но одновременно и так возбуждающе – лишить невинности женщину-ребенка.

– Вы думали обо мне? – произносит Оливье. Катрин не ожидала такого вопроса.

– Да, – выдыхает она.

– А что вы обо мне думали?

– Самые приятные вещи…

– Это не ответ! Вы думали о моем теле? Нет, вы ведь его еще не знаете… Вы думали о моих руках, ласкающих ваши груди? – Он улыбается: ему нравится заставлять ее краснеть.

Она по-прежнему стоит перед ним в своей тонкой блузке и колготках. В ее взгляде мелькает испуг. Чего она ждет сегодня, о чем мечтала всю неделю? Отдаться ему полностью? Или снова ощутить его целомудренные прикосновения у себя на груди и на бедрах?

– Не говорите несуразицу! – строго отвечает она.

Она не осмеливается поднять на него глаза. Она выражается столь старомодно, что Оливье на мгновение кажется, будто он попал в роман начала века. Ему неудержимо хочется научить ее жизни, настоящей жизни. Он пытается представить себе эту женщину говорящей вульгарные слова, но от этого лишь смеется.

– Над чем вы смеетесь?

Она настораживается.

– Над вами! – Агрессивность ее тона удивляет Оливье, ему хочется раззадорить ее. – Я спрашивал себя, во что мы будем сегодня играть. Вам хотелось бы чего-нибудь особенного?

– Что вы себе позволяете!

Ее лицо снова принимает холодное и отстраненное выражение; она говорит надменным тоном богатой дамы, считающей себя выше всех. Она ищет глазами юбку – она, должно быть, выглядит сейчас такой нелепой! Оливье говорит себе, что незачем настаивать, что он, пожалуй, и сам был бы не против прекратить эту историю, пока не поздно. Эта женщина слишком самодостаточна, чтобы вызывать желание. Но в то же время, наблюдая, как она торопливо натягивает юбку, он замечает на ее бледном лице стыдливый румянец, и это причиняет ему боль. Зачем он ее дразнит? Конечно, она пришла сюда за наслаждением, но разве он может ее в этом упрекать? В конце концов, он хочет того же самого, что и она!

– Извините. Простите меня. Я вел себя по-хамски.

Оливье говорит себе, что это слово, должно быть, из ее лексикона. Что никогда не занимался любовью с женщиной ее возраста и что хочет ее. Что никогда не обращался на «вы» к женщине, с которой занимался любовью, и что это его возбуждает. Он осторожно приближается к ней.

– Простите меня за идиотские вопросы… Но я все время думал о вас, о вашей груди, ваших губах… Мне так вас не хватало! Останьтесь, прошу вас!

Катрин не отвечает – она все еще чувствует себя задетой. Однако в глубине души она знает, что не сможет уйти, потому что обязательно должна снова ощутить его руки у себя на груди. Она столько об этом мечтала!

Оливье снова снимает с нее юбку, затем блузку. Расстегивает застежку лифчика и целует ее груди, завороженный их белизной и пышностью. Зарывается лицом между ними. Затем приподнимает их и медленно проводит по ним языком. Потом опускает колготки Катрин ей на щиколотки. Она по-прежнему стоит, не снимая туфель. Оливье приходится все делать самому, и это его возбуждает. Он решает оставить на какое-то время на ней трусики, желая как следует насладиться неотвратимостью ее падения. Еще несколько мгновений он молча смотрит на нее, а затем – по-прежнему безмолвно – стягивает с нее тонкий лоскуток ткани. Он встает на колени и приближается губами к треугольнику волос… Он ощущает запах ее духов, но еще не чувствует запаха ее кожи. Она наконец полностью обнажена! Катрин кладет одну руку на поросший завитками холмик внизу живота, словно пытаясь укрыть его от мужского взгляда, а другой рукой прикрывает грудь. Глаза ее опущены. Оливье укладывает ее на кровать. Ему хочется поцеловать ее самые укромные места, но она плотно сжимает ноги.

– Расслабьтесь, ничего страшного.

Катрин закрывает рукой глаза, словно не желая видеть того, что сейчас увидит он. Она слегка раздвигает ноги и шепчет:

– Это невозможно!

– Почему же, вполне возможно, – шепотом отвечает Оливье, медленно скользя рукой к приоткрытому входу.

– Я хочу сказать… Я не могу… И вы не сможете. Я фригидна!

– Что?

Оливье чуть было не расхохотался, но вовремя сдержался, боясь снова обидеть ее. Его пальцы покрыты обильной влагой, выступившей из ее влагалища, которое нетерпеливо ждет наслаждения.

– Успокойтесь… Вы знаете, что нужно делать в таких случаях?

– Нет.

Катрин удивлена. Она думает, что он имеет в виду вазелин. Но тут, даже не дав ей опомниться, Оливье раздвигает ее ноги, приближается губами к влагалищу и начинает с жадностью проводить по нему языком вверх-вниз.

– Прекратите! – кричит Катрин. – Вы с ума сошли! – Она пытается сдвинуть ноги и выгибает поясницу, чем лишь облегчает задачу Оливье. Внезапно он останавливается.

– Вам и в самом деле не нравится? Вы хотите, чтобы я прекратил?

Катрин тут же замолкает. Ей хочется снова и снова ощущать его язык на своей плоти.

Она готова на все, лишь бы он не останавливался.

– Делайте, что хотите, – бросает она.

Он будет долго ласкать ее среди хаоса смятых простыней… Он не стал раздеваться: он оставит это на следующий раз; с ней он хочет действовать постепенно. Позднее он научит ее, как нужно возбуждать мужчину…

– У вас только понедельники свободные? – спрашивает он, пока она одевается в ванной комнате. – Ждать встречи с вами целую неделю для меня просто невыносимо! А для вас?

– У меня есть час на обеденный перерыв…

– Часа хватит только на то, чтобы вас раздеть. Вы можете предложить что-нибудь еще?

– По четвергам я обычно хожу вечером в парикмахерский салон…

– И сколько времени у нас будет?

– Я закрываю магазин в семь, а домой возвращаюсь в девять вечера. Поэтому уехать мне нужно самое позднее – в половине девятого.

– Значит, вы должны научиться раздеваться быстрее. Когда вы хотите начать? Завтра?

– Во сколько? – Сердце Катрин бешено колотится, и ей хочется, чтобы завтра уже наступило.

– Я буду дома в час с четвертью, но к двум мне нужно обратно в институт. В среду у меня два часа свободного времени, а в четверг и пятницу – снова час. Но зато в субботу я полностью свободен.

– А у меня, наоборот, суббота – самый загруженный день…

– Ну посмотрим… мы что-нибудь придумаем. Мне будет очень вас не хватать до завтра.

Он целует ее в губы – нежно, как юный влюбленный.



В последующие недели любовники встречались каждый день, полностью захваченные своей тайной страстью, завороженные друг другом и черпающие в любовных объятиях новую энергию. Первые дни Оливье раздевал Катрин в почтительном молчании, словно оно могло каким-то образом уменьшить ее стыдливость. Она отдавалась ласкам молодого человека с полным самозабвением, пытаясь скрыть это за спокойным, даже безразличным взглядом. Она казалась неприступной – без сомнения, она верила, что внешняя отстраненность исключает саму идею греха. Апрель был уже в разгаре, когда Оливье с огромной радостью услышал наконец, как Катрин стонет от наслаждения. Ее тело мало-помалу раскрывалось для него – она уже брала его руку чтобы показать, что он должен делать.

И наконец настал день, когда она полностью отдалась ему и их стоны наслаждения вторили, словно эхо, весеннему пению птиц.

Этот первый месяц остался в их памяти как ода плотской любви, чередовавшаяся с моментами шаловливой нежности. Они познавали друг друга, она открывалась навстречу мужским ласкам, он утверждался в своей мужественности. Катрин, до этого никогда не испытывавшая наслаждения, теперь впитывала его с жадностью человека, который долго блуждал по пустыне и наконец добрался до оазиса. Оба были уверены, что впереди у них еще достаточно времени, чтобы как можно ближе узнать друг друга. Они смаковали каждое мгновение. «Завтра, – говорил ей Оливье, – я вас…» – и шептал ей на ухо свои фантазии. Катрин делала вид, что шокирована его бесстыдством, затем разражалась смехом и говорила, лукаво поглядывая на него, что не в силах ждать до завтра. Они покрывали друг друга поцелуями и придумывали множество ласковых прозвищ: она называла его «мой дорогой квартирант» или «мой любимый учитель», а он величал ее «графиня», или «моя госпожа», или «моя знатная дама». Они продолжали обращаться друг к другу на «вы», даже когда занимались любовью, что придавало их роману несколько старомодный шарм.



Теперь, по вечерам, когда Катрин Салерн возвращается к себе, она весела, почти игрива. Она рассказывает о своих покупателях, расспрашивает о работе Жана и о подругах Виржини. Она стала разговорчивой. Не потому, что хочет скрыть за потоком слов свой секрет, а просто потому, что счастлива и наконец может проявить искренний интерес к другим. Ее домашние не выказывают, однако, ни малейшего удивления по поводу произошедшей с ней перемены, так что даже непонятно, заметили ли они ее. Во всяком случае, ничто в их поступках на это не указывает.

Когда Катрин смотрит на мужа, она говорит себе, что теперь у нее есть любовник, который к тому же на двадцать пять лет моложе Жана. Она думает о том, что она – любовница мужчины, который целует ее самые интимные уголки, и что она при этом не краснеет. Она представляет себе член Оливье и бесстыдно смотрит в глаза мужу. Она пытается вспомнить его член, но в памяти у нее возникает лишь смутный образ чего-то маленького, холодного и дряблого. Она говорит себе, что изменяет мужу и что, по сути, это грешно. Однако она не испытывает ни малейшего чувства вины. Все произошло настолько быстро и естественно, что она даже не успела ничего осознать. Она вспоминает о своих мучениях в первые недели, но, по правде говоря, они одолевали ее из-за того, что она не видела Оливье, а не из-за того, что она обманывает Жана. Вкусив впервые ласки Оливье, она тут же решила, что не будет задавать себе никаких вопросов.

До встречи с Оливье, когда Катрин читала на страницах женских журналов признания женщин, у которых были любовники, ей казалось неприличным рассказывать о подобных вещах. Ей было трудно представить себя на их месте, она даже не могла понять, что это за женщины и что ими движет. Теперь же она знает, что иметь любовника – это самое обычное дело, что здесь все предельно ясно и что отныне это является составной частью ее жизни – с той же очевидностью, как дважды два четыре.

Переводя взгляд с мужа на детей и обратно, Катрин Салерн удивляется тому, что может смотреть на них, не испытывая стыда или вины. У нее это отлично получается. И со временем все лучше и лучше.

9

ВПЛОТЬ до середины мая любовники предпочитают укрываться в интимном уединении спальни, подальше от чужих глаз. Затем они постепенно начинают выходить на улицу. Сначала, в субботу по утрам, они торопливо добегают до маленького кафе на углу улицы Пьера Леру. Потом отваживаются расширить свой маршрут до метро «Севр-Бабилон» и даже до бульвара Сен-Жермен-де-Пре. Оливье хочет показать Катрин свои любимые уголки, которые она не знает. Однако далеко уходить они не могут, так как свободного времени у них мало.

Вначале Катрин опасалась случайно натолкнуться на кого-нибудь из членов семьи или знакомых, но этот квартал настолько удален от ее привычных мест и от работы Жана, что она понемногу успокаивается. Когда они обедают в ресторане, Катрин порой настаивает на том, чтобы самой оплатить счет. Сначала Оливье не соглашался, и однажды Катрин расплакалась. «Если бы я была вашей ровесницей – с упреком произнесла она, – вас бы это не смущало!» И поскольку это было правдой, они никогда больше не говорили на эту тему.

– Знаете, – сказал однажды Оливье, когда они сидели на освещенной солнцем террасе «Совиньона», – я уверен, что вы никогда не пробовали горячего козьего сыра на тостах из хлеба «Пуалан». С бокалом «Шабли» это просто пища богов!

Проходивший мимо них в ту минуту мужчина с беспокойным взглядом и торопливой походкой с завистью заглянул им в тарелки. Казалось, он даже раздумывал, не присесть ли ему за маленький столик около них, но в конце концов двинулся дальше.

– Должна признаться, что я никогда не ела хлеба «Пуалан». Я знаю, что все его очень хвалят, но обычно я покупаю хлеб у «Флорана» – это лучшая булочная в моем квартале, а они такого не делают…

– У вас было слишком много привычек, Катрин! До нашей встречи в вашей жизни не хватало фантазии! Правда-правда, не смейтесь! Каждый раз, когда вы говорите подобные вещи, я ужасаюсь!

– Ну уж, не преувеличивайте! Я все же заполучила молодого красивого любовника! Это прямо фантастика!

– Именно так, графиня, – вы любите свежую плоть, хотя раньше об этом и не подозревали!

– Вы, конечно, можете надо мной смеяться, но я в таком случае отлучу вас на неделю от тела!

– Вам же будет хуже! Ведь вы больше не можете обходиться без меня и… (шепчет ей на ухо) без моих ласк на….

– Тш-ш! Замолчите! – От слов, которые нашептывает ей Оливье, она испытывает радость и стыд одновременно. – Нас могут услышать!

Катрин хорошо с Оливье. Однако даже в эти минуты нежности она не позволяет себе взять его за руку или положить голову ему на плечо – пусть только на мгновение. Она придает большое внимание всем их жестам, поскольку живет в постоянном страхе: Жан может догадаться, что у нее есть любовник, и выгнать ее из дому. Куда она тогда денется и что скажут дети? На ее оживленное лицо набегает пасмурная тень. В голове у нее в сотый раз прокручивается один и тот же сценарий, от которого ей становится не по себе. Кроме магазина, дохода от которого едва хватит на пару новых платьев, у нее не будет ни гроша. Катрин думает, что пожертвовала в своей жизни множеством вещей, для того чтобы не знать теперь материальных забот. Она не может пойти на риск и лишиться всего, даже ради самой прекрасной любовной истории! Часто Катрин с угрызениями совести вспоминает о матери, которая по-прежнему живет в Лонсе в маленькой трехкомнатной квартирке. Та регулярно заверяет дочь, что ни в чем не нуждается, но Катрин панически боится того, что окончит свои дни, как она: живя скромной убогой жизнью в провинциальном городишке, где все друг у друга на виду. Нет, лучше уж умереть! Хотя зачем терзать себя подобными мыслями? Жан никогда ничего не узнает! И потом, о каком риске может идти речь, если у ее романа с Оливье все равно нет будущего? Катрин знает, что их счастье мимолетно. Впрочем, ее это не заботит. По крайней мере, пока. Она не может даже вообразить, что он бросит ее ради другой женщины. Она живет настоящим, задавая себе не больше вопросов, чем когда-либо в течение своей жизни.

10

КСАВЬЕ Бизо смутно ощущает, что происходит что-то серьезное. Речь идет уже даже не о злосчастном исчезнувшем денежном переводе, но о сотне мелких деталей, которые свидетельствуют о том, что жизнь мадам Салерн изменилась. Если хорошенько изучить все эти мелочи, то, по идее, они должны сложиться в некую историю – но какую? Банковский служащий боится доискиваться до истины. Он в отчаянии цепляется за мысль, что скоро все снова пойдет своим чередом. Однако в глубине души он сознает, что катастрофа неминуема. Вместо того чтобы получать каждый месяц перевод на три с половиной тысячи франков, мадам Салерн теперь сама приносит в банк чек на ту же сумму! Пусть так – на первый взгляд результат один и тот же. Но Ксавье Бизо беспокоит то, что чеки, которые проходили через него уже дважды, поступают не в первых числах месяца, а в какие-то произвольные даты и всегда с запозданием. Притом что смиряться с задержками платежей – это совсем не в характере мадам Салерн! К тому же он заметил, что в те два раза, когда она небрежно вынимала чеки из сумочки и протягивала их ему, она покраснела. А ведь мадам Салерн не краснеет, когда с надменным видом вручает ему чеки, полученные от покупателей! Может быть, она торгует не только подарками? Но и собой, например? При мысли об этом Ксавье Бизо ощущает мучительный спазм в груди. Его лицо искажается от ярости. Как же он ненавидит женщин! Но потом он вспоминает о губах мадам Салерн, на которых переливается светло-красная, с оранжевым отливом помада – цвет невинности. Он успокаивается: нет, она ангел, его подозрения смешны… Перед ним вновь возникает ее спокойное лицо. Он забыл о ее новой помаде, придающей губам коричневатый оттенок, более теплый и чувственный. Если бы он об этом вспомнил, то сразу бы все понял… Потому что цвет губной помады – это отражение души женщины. А коричневый – это цвет дьявола. Затем Ксавье Бизо думает о том, что в четверг вечером мадам Салерн обычно ходила в парикмахерскую. За те пять лет, что он знает мадам Салерн, еще ни разу не случалось, чтобы она пропустила хоть один четверг! А теперь она не ходит ни к этому парикмахеру, ни к другому! Вот так – взяла и перестала ходить в парикмахерскую. Нет-нет, она не стала от этого менее красивой – даже наоборот! Просто раньше такого не было. Зато расходы на мясо остались прежними. Значит, перемены нужно искать не в доме Салернов. Нет, конечно, не у них – Ксавье готов дать руку на отсечение. Шлюха! Перед кем ты раздвигаешь свои белые ноги? Больше всего Ксавье Бизо беспокоят ее новые расходы. За последние несколько недель их все больше и больше. Рестораны, модные магазины… Не те, в которых она обычно покупает одежду и нижнее белье, а другие, куда она раньше не ходила. И кстати, раз уж он думает об одежде – что означает целый ворох нижнего белья, который она купила в апреле в «La Perla»? Что, все ее трусики разом износились? Он горько улыбается, ибо не может представить, чтобы мадам Салерн, столь внимательная к мелочам, стирала свои тонкие шелковые трусики в стиральной машине. Ведь даже он знает, что шелковые вещи в стиральную машину лучше не класть.

Он вспоминает о шелковых трусиках, которые купил жене на первую годовщину свадьбы… В те времена у них и стиральной машины-то не было! Хотя, в конце концов, какая разница – ведь она их так ни разу и не надела. Она, видите ли, бережет их для особенных случаев. Каких таких особенных, спрашивается? Хочет дождаться, пока заведет себе любовника? Все женщины – шлюхи! Даже дурнушки норовят унизить вас и растоптать, как червяка! Так что лучше уж выбирать красивых! Но для этого, разумеется, нужны деньги. А поскольку их у него нет, ему и досталась эта мымра, от которой все отворачивались! При воспоминании о Жозиане Бизо банковский служащий чувствует, как в нем закипает гнев. Он говорит себе, что заслуживает лучшего, чем эта мегера, страшная как смертный грех! На самом деле он должен был получить мадам Салерн… Нежную, внимательную, чистую, утонченную… И такую красивую! Такую восхитительную, такую элегантную! При воспоминании об обожаемой женщине лицо Ксавье Бизо омрачается. Потому что такой она была раньше, когда жизнь ее была столь целомудренной, что он читал это на ее лице с той же легкостью, с какой просматривал ее счета… Все было так очевидно! Но прошлого теперь не вернешь!

11

БОЖЕ МОЙ! Я боюсь худшего! Мадам сильно изменилась. И я знаю почему! Я ведь не вчера родилась! Все началось с понедельников. Дурной тон – в выходной день уходить из дома раньше, чем на работу! Особенно, если это повторяется каждую неделю! Потом эта история с парикмахерской: она больше не ходит туда по четвергам, что уже само по себе подозрительно. Но к тому же возвращается она все равно в девять вечера, а это уже слишком! И подумать только: в этом доме никто, кроме меня, ничего не замечает! Месье по четвергам тоже приходит к девяти – у него заседание какой-то комиссии. Удачное совпадение! Он, наверное, действительно загружен работой, раз ничего не видит. Даже Тома, который обычно интересуется всеми делами матери – и тот ничего не сказал! Честное слово! Они что, слепые все в этой семье? Но самое худшее… Об этом и так уже все судачат! Я имею в виду мать Месье. В прошлое воскресенье Мадам отнесла ей поднос с едой, как всегда по воскресеньям… Потому что, надо сказать, раньше, после воскресной мессы мать Месье и месье Кристиан обедали на четвертом этаже. Но последние два года она предпочитает есть у себя. И Мадам сама относит ей поднос с едой и остается у нее где-то с полчаса, чтобы поговорить… Да, так вот, в прошлое воскресенье Мадам принесла ей поднос. Обычно в этот день Мадам просит меня приготовить кролика или каменного окуня со свежим анисом – одним словом, что-нибудь повкуснее. А тут, представьте себе, она решила приготовить обед сама! Да еще какой! Карпаччо[1] с пармезаном и равиоли с белыми грибами в сметане. Я просто диву далась! Между прочим, получилось очень вкусно! Когда мать Месье это увидела, от удивления она застыла, не в силах вымолвить ни слова.

– Ты сама это приготовила? – спросила наконец она.

Мадам ответила «да», на что мать Месье заметила:

– Ты что, якшаешься с итальянскими иммигрантами?

И тут Мадам, которая раньше промолчала бы или извинилась, унесла поднос обратно, сказав свекрови, что если ее это не устраивает, то пусть она идет к месье Кристиану. «К месье Кристиану» было сказано после небольшой паузы, так что получилось очень дерзко! Мать Месье так и разинула рот. Когда Мадам уходила, она крикнула ей вслед:

– Потаскуха!

Не знаю, имело ли это слово отношение к тому, о чем я говорила выше, но все равно – дыма без огня не бывает!



В вагоне метро, который везет его домой, Ксавье Бизо разговаривает сам с собой – настолько он потрясен тем, что узнал о Катрин Салерн. Он чувствует себя обманутым и униженным этой женщиной, за которую еще недавно был готов отдать свою жизнь. Он злится на себя – за свою наивность, за то, что поверил, будто она отличается от остальных шлюх вроде его жены. Но ведь в течение пяти долгих лет безграничной преданности он бы мог поклясться собственной жизнью в чистоте этой женщины, в ее верности и высокой нравственности. Теперь же он располагает неоспоримым доказательством ее вероломства… И с кем, с каким-то мальчишкой! Почему всем этим шлюхам так нужно, чтобы кто-то лапал их задницы? Знай он раньше, он предложил бы ей свои услуги, но какой-то юнец… черт, это просто не укладывается в голове! Чем он лучше его, этот молокосос? Более развитой мускулатурой и натренированным членом? Он, видите ли, интеллигент. За душой ни гроша, но зато весь в науке, черт возьми!

Он тяжело поднимается по узкой лестнице на пятый этаж. От натертых воском ступенек пахнет кошачьей мочей. Из-за двери на третьем этаже доносится арабская музыка. А ведь в этом подъезде живут одни французы! Он и без того каждый раз возвращается домой в отвратительном настроении, не хватало еще дополнительных поводов для раздражения! Едва он поворачивает ключ в замке, как тут же раздается крик жены: «Закрывай за собой дверь! И сними обувь – я натерла полы!»

Ксавье Бизо никогда не радуется встрече с женой. Никогда. Однако, войдя в квартиру, он первым делом направляется к ней. Сейчас она на кухне. Как всегда по пятницам, готовит рыбу. Чтобы быть совсем точным – сардины. С тех пор как они съездили в Коста-Браву она каждую пятницу готовит сардины по-испански, обжаривая их в томатном соусе. Это очень вкусно, но потом вся квартира долго пахнет рыбой.

– Не целуй меня, – предупреждает жена, – я сделала маску от угрей.

– Зачем? У тебя что, появились угри? В твоем-то возрасте?

– Осторожно, не опрокинь соус! Ты вымыл руки?

– Да что ты прицепилась! Даже войти человеку не даешь! Где телепрограмма?

– На своем обычном месте, где же еще?

Ксавье Бизо берет с буфета в столовой программу и идет в туалет. Одной рукой он расстегивает ширинку и направляет член в унитаз с голубоватой водой, а другой держит программу, раскрытую на пятничной странице. Затем он легонько встряхивает свой член и надевает трусы. Несколько капель мочи попадает на эмалированный бортик унитаза. Он спускает воду и возвращается на кухню.

– Какой канал ты хочешь смотреть? – спрашивает он у жены, пальцем пробуя соус.

– Второй.

– Отлично! Я тоже.

Но когда они уютно устраиваются в бежевых кожаных креслах, Ксавье Бизо не смотрит телевизор. И хотя его глаза так же прикованы к экрану, как глаза его жены, их выражение совершенно другое. В глазах Жозианы теплится слабая надежда, тогда как глаза Ксавье Бизо горят злобой. В квартире пахнет сардинами. Жозиана Бизо еще не знает, что волосок, на котором держалось их совместное будущее, оборвался. Она начинает сонно клевать носом. Шлепанец соскальзывает у нее с ноги. Сидящий рядом с ней мужчина принимает твердое решение: поскольку мадам Салерн оказалась такой же, как все, она за всех и расплатится. Вот и все. Он горделиво выпрямляет спину, встает, выходит из комнаты и запирается в туалете. Из-за двери до него доносится храп жены и бормотание телевизора. Он ненавидит свою жену. Два женских образа поочередно возникают у него в голове, в такт движениям руки. По мере того как в нем нарастает гнев, движения его становятся все более резкими и прерывистыми, и наконец он торопливо и скомканно заканчивает свою механическую мастурбацию. Он спускает воду. В туалете приятно пахнет сосной. Это его любимое место в квартире.

12

ЖАН САЛЕРН опаздывает. Такое случается с ним впервые. Они не заметили, как заснули. Он энергично растирается полотенцем, направляется к вешалке красного дерева и снимает с нее свою одежду. Вдевает в брюки ремень, быстро надевает ботинки и застегивает пиджак. Затем берет из стенного шкафа плащ и тихо закрывает за собой дверь. Сев в машину, он включает радио. Так и есть, начало новостей он пропустил. Жан настраивается на радиостанцию «Европа-1», и бой часов наполняет кожаный салон его роскошной машины. «В столице двадцать часов, передаем последние известия». Он осторожно заводит мотор и кладет руку на рычаг автоматической коробки передач. Бросает взгляд на часы: если он нигде не задержится, то приедет домой в половине девятого. Как раз к ужину.

13

ПЕРВОЕ письмо приходит в среду. На адрес магазина. Катрин в это время сидит в подсобке. Она спокойно распечатывает конверт, ни о чем не думая. Ей хорошо.

Она понимает не сразу. Сначала ей кажется, что это детский коллаж, потому что буквы вырезаны вкривь и вкось из глянцевых журналов. Но в ее окружении нет ни одного ребенка. Может быть, это внучатый племянник Анриетты? Она пытается собраться с мыслями, но чувствует, что голова ее буквально раскалывается. Когда ей наконец удается взять себя в руки и осознать смысл составленного из букв слова, сердце ее начинает бешено колотиться. Перед ее помутившимся взглядом пляшет слово «ШЛЮХА».

Конверт весь грязный и мятый. Она швыряет листок в мусорную корзину, чувствуя себя униженной. Для Катрин это слово всегда было худшим оскорблением. Но одновременно Катрин испытывает страх. Кто мог послать ей этот мерзкий листок? И главное – кто мог узнать? Сначала она думает о Жане, но тут же отбрасывает эту мысль – муж не стал бы писать ей анонимное письмо, да еще такое вульгарное. Она достает скомканный листок из корзины, нервно разглаживает его и сует в карман жакета. Лицо ее при этом остается бесстрастным, хотя слово «шлюха» глубоко задело ее.

Шлюха – это блудница, падшая женщина, потаскуха, как недавно бросила ей свекровь… Да, ей теперь это нравится! Но ведь она не берет за это денег… Тут она вспоминает о чеке за аренду квартиры, который Оливье неловко протягивает ей в начале каждого месяца. Она краснеет. В конце концов, иметь любовника – это большая редкость… Возможно даже, что она единственная – во всем их квартале, в их среде – у кого есть любовник. Но из какой она среды? Свекровь так часто повторяла, что Жан вытащил ее из грязи, что Катрин и сама в это поверила. «От своей природы никуда не уйдешь…» А что, если слова свекрови, которые она постоянно слышала, обрели теперь свой истинный смысл? Шлюхи действительно живут в грязи… Катрин холодно. Она чувствует металлический привкус во рту. Руки у нее ледяные. Она глубоко потрясена.



Встретившись с Оливье в час дня, Катрин ничего ему не рассказывает, но выглядит крайне рассеянной. Они наскоро занимаются любовью, и впервые за все время их знакомства Оливье ощущает рядом с собой пустоту. Ему неожиданно кажется, что она отдаляется от него. Может быть, он ей надоел? При мысли об этом сердце его сжимается, потому что он сильно привязался к Катрин. Сильнее, чем хотел, сильнее, чем думал. Эта женщина – самая нежная и страстная из всех, кого он встречал. Она волнует его не меньше, чем в первый день, а возбуждает все больше и больше. По правде говоря, он уже не может обходиться без нее… Оливье с грустью смотрит на Катрин и решает сделать вид, что не заметил перемены.

– Может быть, пойдем пройдемся? На улице прекрасная погода. А здесь я просто задыхаюсь.

– Мне не хочется.

– Чего же вам хочется, моя госпожа?

– Ничего. Остаться в постели.

– Однако сегодня вы не слишком воздали должное моим ласкам.

– Думаю, мне пора идти…

– Уже? Да что с вами? Неужто я вам наскучил? – Тон Оливье становится агрессивным.

– Нет, вы мне не наскучили, но на сегодня с меня хватит.

– Хватит чего? Вы получили свою порцию удовольствия? А обо мне вы подумали?

– Не стройте из себя ребенка!

– А вы не стройте из себя мою мать!

– Я не строю из себя вашу мать – я действительно могла бы ею быть.

– Я не стал бы раздвигать ноги своей матери и ласкать ее в самых укромных уголках, Катрин… Да и вы, я думаю, не стали бы с нежностью брать в рот член своего сына…

Катрин дает ему пощечину – так быстро, что Оливье даже не успевает ее остановить.

– Вы с ума сошли, – тихо произносит он.

– Вы считаете меня шлюхой?

– А сами вы что думаете по этому поводу?

Глаза Катрин наполняются слезами. Она торопливо одевается, подбирает с пола сумочку и выбегает из квартиры, громко хлопнув дверью. Уходя, она – впервые за все время – не посмотрела на Оливье. Она посмела поднять на него руку! Захочет ли он после этого снова увидеть ее? Но уже слишком поздно, сделанного не вернешь. Она чувствует, что скучает по нему. Слезы струятся у нее по щекам. Когда они достигают уголков рта, Катрин слизывает их одну за другой. Выйдя на улицу, она даже не сознает, что плачет. В голове у нее крутится один и тот же неотвязный вопрос: «Что такое шлюха?»

В шесть часов вечера Оливье заходит к ней в магазин с огромным букетом красных роз. Катрин одна. «Я люблю вас», – шепчет он ей на ухо. Он такой красивый! И это так романтично – получить букет красных роз… Катрин закрывает дверь на ключ и вывешивает табличку «Закрыто». Оливье проходит в подсобку. Катрин идет вслед за ним и задергивает занавеску, отделяющую подсобку от основного помещения.

– Нужно быть сумасшедшим, чтобы прийти сюда…

– … с букетом роз.

– … и тут же не уйти.

– Это означает, что я вас люблю. До безумия.

– Простите меня. Я вела себя глупо. Я тоже вас люблю… Что вы делаете? Нет, вы действительно сошли с ума!

– Сядьте на стол… Тш-ш… Не говорите ничего. Ведь на вас даже нет колготок… Достаточно лишь поднять юбку. Тихо! Чувствуете, как это приятно – сидеть обнаженной на столе у себя в магазине?…

– Вы заставляете меня делать бог весть что… Мне так хорошо… я люблю вас.

Катрин произносит эти слова уже на полу. Она положила ноги на плечи Оливье, чтобы он мог войти в нее еще глубже.

С каждым движением бедер Оливье все больше теряет голову, он нисколько не сомневается в том, что теперь обладает Катрин полностью и бесповоротно. Катрин раскрывается ему навстречу, прерывисто дыша и испуская стоны от удовольствия.

Оливье известно, что ей нравится заниматься любовью прямо на полу у себя в магазине. Он чувствует, как его член наливается кровью, а мошонка становится упругой и твердой, по мере того как он входит в Катрин все глубже. Он превратился в один большой член, толчками пробивающий себе дорогу вперед, словно корабль среди морских волн. Оливье предвкушает, что вот-вот взорвется.

Невыносимое, сказочное наслаждение!

Он изливается в ее лоно, извергая сперму, словно вулкан лаву, содрогаясь в резких и одновременно размеренных конвульсиях.

Он полностью опустошен.

Он любит эту женщину всей душой, всем телом.

Катрин лежит на полу, с раскинутыми ногами и выражением блаженства на лице. Она прекрасна. Его сперма капля за каплей стекает на серое ковровое покрытие.



Второе послание приходит на следующее утро. В конверте без марки. Буквы, снова вырезанные из журнальных заголовков, составляют новую фразу «Святого Иоанна тебе уже мало?»

Катрин потрясена еще сильнее, чем накануне. Вначале это казалось ей невозможным. Но второе письмо все подтвердило: это начало безжалостной травли. Катрин мгновенно понимает смысл вопроса: квартира, которую она сдает Оливье, находится на улице Сен-Жан-Батист-де-ля Саль.[2] А вчера они занимались любовью у нее в магазине… Это ужасно, можно подумать, что за ними следил глазок камеры. Щеки Катрин пылают. Только шлюхи занимаются любовью на полу в подсобном помещении. Она выглядывает на улицу. Ни души. Но ведь кто-то наблюдает за ней! Кто же? Кому это могло прийти в голову? Она звонит Оливье и оставляет на автоответчике сумбурное сообщение: так больше не может продолжаться, кто-то узнал про них, и теперь она в опасности. Ее голос сбивается, в нем слышится страх.



Когда Катрин приходит, Оливье пытается успокоить ее. Он обнимает ее, и она рыдает у него на плече. Оливье чувствует, что Катрин в панике. Поэтому делает вид, что совершенно спокоен, хотя сам тоже озадачен. Да, возможно, кто-то – скорее всего, соседи – догадался, что у них роман. В конце концов, в их районе многие знают друг друга в лицо, как в провинциальном городке. Но к чему анонимные письма? Это гнусно, подло, низко – и вместе с тем пугающе. И потом, спрашивает себя Оливье, кого мог заинтересовать их адюльтер? Ведь подобное случается сплошь и рядом!

– Но обратите внимание – в этих письмах нет никаких угроз… – это все, что он выдавливает из себя, чтобы немного разрядить обстановку.

– Какая разница? Кто-то вторгся в нашу… в мою личную жизнь, кто-то, кого я не знаю… А он знает обо мне все! Это чудовищно! – говорит Катрин, не переставая всхлипывать.

Оливье чувствует, что у нее вот-вот начнется истерика.

– Вы уверены, что не знаете его? Может быть, это ваш муж?

– Мой муж? Вы с ума сошли! Он ничего не знает. И потом, я об этом уже думала, он не стал бы присылать мне эти ужасные письма…

14

А ВДРУГ мама от нас уйдет?

С ним она выглядит такой счастливой! Я никогда раньше не видела у нее такого взгляда, наверное, это и называется «быть влюбленной»! Глаза у нее сияют так же, как у некоторых девочек из института, когда они идут на свидание со своим парнем… Со мной такого никогда не случится, я даже не понимаю, что мужчина может дать женщине… кроме этого, разумеется! Бабушка права, она потаскуха! Она всегда думала только о себе – о своих тряпках, о своем теле… А теперь вот этот мальчишка, немногим старше Тома… Моя мать – потаскуха!»

По щекам Виржини струятся слезы. Время от времени, когда они щекочут ей губы, она смахивает их. Она сидит у себя в комнате на кровати, подтянув колени к груди, и пишет. Виржини ведет дневник вот уже три года, с тех пор как на первом курсе открыла для себя Фрейда. Она подумала тогда, что дневник мог бы ей помочь, раз уж у нее нет денег на психоаналитика. Она знает, что не скоро сможет себе это позволить, так как у Салернов считается, что к психоаналитику ходят только сумасшедшие и что это настоящий позор. Правда, если бы ей действительно было нужно, она могла бы попросить у матери… Но попросить чего? Помощи и нежности, которых та никогда не проявляла, или денег, чтобы она могла поливать грязью Салернов, рассказывая постороннему человеку о мерзостях, которые она пережила? С таким же успехом она может описать все это на бумаге – так, по крайней мере, маме не придется лишать себя новых платьев!

Виржини чувствует, что у нее нет сил противостоять этому очередному испытанию. Ей и без того тяжело жить. А теперь новые образы наслаиваются на те, которые давно и неотвязно преследуют ее, лишь усугубляя ее мучения. Она с убийственной отчетливостью представляет себе свою мать, лежащую обнаженной в объятиях молодого человека. Это невыносимо.

Вечером Катрин не переодевается, как делает обычно, вернувшись домой. Она рассеянно смотрит телевизор, дожидаясь возвращения Жана. Тот приходит по своему обыкновению в восемь часов и выглядит удивленным, застав ее сидящей на диване в гостиной.

– Что ты здесь делаешь? Уже вернулась?

Он произносит это слегка раздраженным тоном, поскольку очень дорожит этой короткой передышкой перед ужином, во время которой он может полностью расслабиться.

– Что ты имеешь в виду? Я всегда возвращаюсь в это время!

– Так почему ты еще не переоделась?

– А зачем мне переодеваться? Тебе не нравится, как я одета?

– Потому что обычно ты всегда переодеваешься, когда приходишь домой, вот и все! Правда, с некоторых пор ты все делаешь не как обычно… – Последние слова срываются у него с языка против его воли, так как он решил для себя, что не будет делать ей никаких замечаний.

– Что ты хочешь этим сказать? – голос Катрин становится более резким, выдавая ее нервозность и беспокойство.

– Ты действительно хочешь продолжить этот разговор?

Жан уверен, что Катрин на этом и остановится – ведь она ценит собственное спокойствие превыше всего.

– Мои привычки ничуть не изменились!

Она провоцирует его… Это что-то новенькое… Но чего она добивается? Неужели ей что-то известно?..

– Катрин, не раздражай меня, я не хочу ни о чем разговаривать.

– Как всегда!

Жан Салерн переключает телевизор на другой канал. Сердце его бьется учащенно. На экране появляется лицо Патрика Пуавр д\'Арвора.[3] Это несколько успокаивает Жана. Телеведущий – такая же неотъемлемая часть его жизни, как собственное отражение в зеркале. Он помогает ему подготовиться к тому, чтобы снова надеть свою обычную скучающую маску. Жан делает вид, что полностью поглощен новостями. Главное – не дать втянуть себя в этот разговор… Они с Катрин никогда не ссорились, и ему не хочется начинать это сейчас. Особенно сейчас. Наконец, Катрин поднимается и выходит. Жан облегченно вздыхает и слегка ослабляет узел галстука.

За ужином Катрин всматривается в членов своей семьи. Свекровь в этот день ужинает с ними. Равно как и Кристиан. Брат Жана всегда казался Катрин частью интерьера, и она никогда его не любила. Хотя непонятно, почему она жаловалась на то, что он постоянно сует нос не в свои дела. По правде говоря, ей совершенно не в чем его упрекнуть. Просто что-то в нем (что она никогда не могла четко сформулировать) раздражает ее. Катрин затрудняется сказать, кого ей следует опасаться больше: свекрови или Кристиана, с его слащавым голосом и вечно бегающими глазами. Подолгу пристально рассматривая своих домашних, Катрин пытается определить, знает ли кто-нибудь из них? Неужели перед ней сидит автор тех грязных писем? Нет, невозможно, иначе они бы уже давно устроили скандал и выставили ее из дома. Здесь каждый верен себе. Они такие же, как всегда. Пустые и скучные.

А она – вдруг она и вправду шлюха? И вообще, что такое шлюха? Она вспоминает о том, как закидывала ноги на плечи Оливье, стоявшего перед ней на коленях, о своих обнаженных ягодицах на полированном столе, о языке Оливье, исследующем потайные складочки ее плоти… Да, должно быть, она действительно шлюха…

Интересно, много ли на свете шлюх? Катрин начинает думать о женщинах, с которыми она знакома, но не находит среди них ни одной шлюхи. Кроме себя. Она решает, что ей стоило бы исповедаться, но затем ее мысли переключаются на священника. Она представляет, как член Оливье, твердый и прямой, словно палка, вздымается под сутаной кюре. Она не выдерживает и смеется. За столом воцаряется полная тишина. Все ошеломленно смотрят на нее. Катрин говорит себе, что им даже в голову не приходит то, о чем она сейчас думает. Она видит, как раздвигает ноги перед Жаном и какое у него при этом лицо… Представляет, как сутана кюре, к которому ходит свекровь, топорщится от его эрегированного члена… Она смеется все сильнее и сильнее и говорит себе, что если это и значит быть шлюхой, то это не так уж плохо, и что у всех Салернов вместо головы задница (этому выражению она научилась от Оливье). У всех, кроме ее детей, которых ей неожиданно становится жалко. Смех буквально распирает ее, но тут она видит ухмылку свекрови и думает о дьяволе. Она говорит себе, что тот, кто написал эти анонимные письма, может в один прекрасный день рассказать обо всем ее семье, и тогда случится катастрофа, потому что все отвернутся от нее и она останется совсем одна. Она также говорит себе, что любит Оливье до безумия, но придет время – и его губы будут целовать другую… Ее смех, все более и более резкий, постепенно переходит в детские рыдания, бурные и испуганные, которые разносятся по всей столовой, а затем затухают на плече Тома. Тот поднимается и вместе с Анриеттой помогает ей выйти из комнаты. До Катрин доносится возобновившееся ритмичное постукивание приборов и монотонное позвякивание бокалов. Катрин даже кажется, что она слышит, как они глухо пережевывают большие мягкие куски хлеба.

Она закрывает глаза. Ей ни за что не вынести, если домашние узнают о том, что она делает каждый день. Она скорее умрет, чем будет в бедности и одиночестве влачить тяжкое бремя стыда и бесчестья.

15

МНЕ КАЖЕТСЯ, что Мадам снова заболела! Как тогда, семь лет назад, когда у нее еще не было магазина. Я сказала об этом Месье, после того как его мать с месье Кристианом спустились к себе. Он ответил, что это не может быть рецидив и что наверняка все скоро пройдет.

– Посоветуйте ей, чтобы она как следует отдохнула в понедельник. Она слишком утомляется на работе.

Не знаю, почему он упомянул о понедельнике. Я сразу смутилась и перевела разговор на другую тему. Но так или иначе, он явно не собирается беспокоиться о Мадам! В этом доме одна только я забочусь о ней! И я не допущу, чтобы она подвергала свою жизнь опасности, как в прошлый раз! Все, только не это! Я теряюсь в догадках: уж не заподозрил ли Месье чего-нибудь по поводу отлучек Мадам по понедельникам? По понедельникам, по четвергам вечером – да впрочем, и во все остальное время… Хотя уж лучше мне об этом не знать! Впредь буду поступать, как все Салерны – меньше знаешь, легче жить! Мадам проплакала всю ночь. Я не отходила от нее ни на шаг и спала в ее комнате на кушетке. Однако утром она все равно пошла на работу. Бедняжка ужасно выглядела! У меня так сердце и защемило, когда я ее увидела. Надеюсь, это все не из-за того, что она порвала с ним! В последнее время она казалась такой счастливой! Она не заслуживает того, чтобы ей причиняли боль! Должно же ей повезти хоть раз в жизни!



Мне стыдно за нее! Она вела себя, как ненормальная. Я понимаю, что мне следовало бы пожалеть ее, но… Я не выношу когда она показывает свою слабость, особенно перед ним! Он напустил на себя невинный вид, но я знаю, что ему доставляет удовольствие видеть маму в таком состоянии! Если бы я жила одна в той квартире, то была бы избавлена от необходимости терпеть его присутствие! Однако я боюсь, что он воспользуется этим, чтобы неожиданно заявиться ко мне. Именно поэтому я и остаюсь здесь. Так, по крайней мере, я не одна. Если у мамы снова случится приступ, никто не сможет помешать ему начать все сначала. Поэтому ни в коем случае нельзя, чтобы мама заболела!



«И поделом ей, этой шлюхе, этой распутной девке!» – злорадно думает Ксавье Бизо, увидев, как мадам Салерн входит в банк далеко не столь уверенной походкой, как раньше. Он чувствует, что в окружающем ее ореоле надменности появилась брешь. Это вызывает у него радость. Он с довольным видом откидывается в кресле, отметив, что она не сняла солнечные очки. Значит, она плакала? Цвет ее лица тоже подрастерял свой прежний фарфоровый оттенок… Он здоровается с ней крайне небрежно, чтобы показать свое порицание. Но, как обычно, она едва взглянула на него. Он больше не выносит ее высокомерный вид оскорбленной невинности. Когда позволяешь, как последняя шлюха, часами трахать себя, нужно с почтением относиться к служащему банка, в котором хранишь деньги, если даже это обычный операционист! По крайней мере, следует смотреть ему в лицо!

Этим утром Катрин Салерн не получила очередного анонимного письма. Она даже не знает, радоваться ли ей или, напротив, ждать худшего. Она пристально разглядывает каждого покупателя, каждого прохожего, останавливающегося у витрины ее магазина, каждого продавца из соседних лавочек Дочь хозяина китайского ресторана машет рукой служащему из магазина фототоваров, расположенного напротив. Может быть, это она? Из ревности, потому что тоже влюблена в Оливье? Раньше Катрин никогда об этом не думала, но ведь вполне возможно, что Оливье часто ужинает в этом ресторане… А может быть, это мясник, который большими белыми буквами выводит сейчас на витрине свой ассортимент? Вдруг он решил отомстить ей за то, что она никогда не покупает у него мясо? Или консьержка – ей проще всех было проведать об их романе… К тому же она единственная, кто знает Жана! Катрин забивается в угол своего магазина, словно боясь, что кто-нибудь ворвется и станет ей угрожать. Она чувствует себя такой беспомощной…

В час дня она уже стоит перед квартирой Оливье, дожидаясь его возвращения. Разумеется, у нее есть дубликат ключей, но она не осмеливается заходить в квартиру в его отсутствие.

Впрочем, Оливье об этом даже не знает… Она думает о своем нервном срыве накануне вечером, во время ужина. Ей становится немного стыдно. Она так устала… Как было бы хорошо, если бы те два письма ей просто приснились… Но она знает, что это не так.



Оливье поднимается по лестнице со свертком в руках. Он целует ее в шею, и они вместе входят в квартиру.

– Я заставил вас ждать… – Он слегка запыхался. – Я подумал, что вы не захотите обедать на улице, и купил миндальных пирожных… Хотите чаю?

– Я люблю вас!

– Я тоже вас люблю!

– Вы обещаете любить меня вечно? Катрин в первый раз спрашивает его об этом.

Оливье приходит в замешательство.

– Вечно? Какой странный вопрос! Разве можно знать наперед такие вещи?

– Это не ответ! Если бы я была вашей ровесницей, вы бы пообещали!

– Ах, вот вы о чем! Перестаньте, наконец, говорить о своем возрасте! Я люблю вас. Вы красивая, нежная, ласковая. У вас тело богини; вы доставляете мне наслаждение, какого не доставляла до сих пор ни одна женщина… Чего еще можно желать? Живите сегодняшним днем!

– Вы правы, но это гораздо легче в тридцать лет, чем в сорок пять…

– Вы говорите так, потому что вас беспокоит эта история с письмами… Знаете, я много думал об этом… В конце концов, что он может вам сделать? Шантажировать? Но вы не обязаны идти у него на поводу! И даже если ваш муж обо всем узнает, это будет ему хорошим уроком. Это же невероятно: столько лет не замечать вас! Надо быть полным кретином! Он получил по заслугам! Если уж на то пошло, вам стоило завести любовника гораздо раньше!

– Вы говорите бог знает что… Вы очень импульсивный, что естественно для вашего возраста… Впрочем, именно это мне в вас и нравится. Но вы не можете себе представить, во что превратится моя жизнь, если Жан отвергнет меня…

– «Отвергнет»! Что за слово! Вы говорите, как в пьесах Расина. Мы в двадцатом веке, Катрин! У вас есть средства, есть работа, вы умны…

– Вы понятия не имеете о той среде, в которой я живу. Там не знают жалости. Для них нет никого презреннее женщины, изменившей своему мужу… И потом, у нас с вами нет будущего!

– Что вы об этом знаете? Мы еще, по крайней мере, лет десять можем быть счастливы друг с другом!

– Десять лет! И в кого я превращусь через десять лет? В старую потрепанную женщину… А вы по-прежнему будете молодым любовником… но уже не моим!

Когда в ту пятницу Катрин уходит, Оливье становится грустно. Он знает, что она взволнована и шокирована этими письмами. А что еще можно испытывать на ее месте, ведь это сравнимо лишь с изнасилованием, это просто чудовищно! При мысли о том, что какой-то незнакомец собирается разрушить их счастье, его охватывает ярость. И ради чего? Просто так! Из одной только злобы! Он с силой пинает ногой кресло. Окажись тот негодяй сейчас здесь, Оливье с радостью задушил бы его.



Третье письмо непохоже на два предыдущих. Оно приходит в понедельник. В то утро Катрин заглядывает в магазин, чтобы забрать почту, намереваясь потом пойти к Оливье, который, должно быть, еще не вставал. Времени около девяти.

Текст письма набран на компьютере. Лист бумаги, белой, гладкой и аккуратно сложенной, выглядит еще более устрашающе, чем два предыдущих неряшливых послания. От ужаса глаза Катрин наполняются слезами. Она в десятый раз перечитывает текст, с тем же чувством, с каким читают похоронные письма. Буквы пляшут у нее перед глазами, словно норовя сорваться с бумаги и улететь: «Сегодня вечером, в шесть часов, \"Отель де ля Пляс\", Восемнадцатый округ, улица Берт, дом 20. Номер 22. Это плата за молчание».

Это словно повестка в суд, написанная по всей форме. Приказ, которого она не посмеет ослушаться, несмотря на удушающий страх. Катрин сжимает в руках пакет с еще теплыми круассанами, которые она покупает каждый понедельник. Она стискивает его так сильно, что на бумаге выступают жирные пятна. Катрин ощущает странную опустошенность. Желудок сводит судорога. Она думает даже зайти в туалет, но затем говорит себе, что у нее мало времени.

Впервые за многие недели Катрин Салерн не пойдет к своему любовнику, который нетерпеливо ждет ее в постели, представляя, как будет ласкать ее тело. Она оставляет свою машину на улице Пьера Леру и берет такси, чтобы вернуться домой. Ей ужасно стыдно за мерзкий запах, который исходит от нее, но она говорит себе, что едет в этом такси в первый и последний раз.

Шофер удивленно смотрит на нее в боковое зеркальце и открывает окно. Он думает: непохоже, чтобы она портила воздух, но, в конце концов, со всяким может случиться… Он усмехается про себя и невозмутимо высаживает клиентку перед домом 42-бис по улице Токвиль.



Когда Катрин входит в квартиру, Анриетта сидит на кухне вместе с Виржини, у которой заболел один из преподавателей. Они изумленно переглядываются, недоумевая, почему она вернулась так рано. Почти в тот же миг они видят, как Катрин пошатывается и начинает оседать на пол. Виржини бросается к матери, чтобы поддержать ее, а Анриетта тем временем смачивает полотенце. В одной руке Катрин по-прежнему сжимает пакет с раздавленными круассанами, а из другой у нее выскальзывает письмо, которое она получила утром. Сложенный листок бесшумно приземляется на натертый паркет прямо перед Анриеттой и Виржини, которые, стоя на коленях рядом с Катрин, пытаются привести ее в чувства.

Отпечатанный текст оказывается у них перед глазами. Но заметили ли они его? Они осторожно поднимают Катрин и ведут ее в комнату. Виржини подбирает листок и, не говоря ни слова, кладет его на пуфик возле туалетного столика. Анриетта задергивает шторы, а Виржини тем временем нежно поглаживает мать по щеке. Катрин лежит в кровати и тыльной стороной ладони вытирает слезы. Потом они молча выходят, осторожно прикрыв за собой дверь, и оставляют Катрин наедине со страхом и угрызениями совести в ее красивой полутемной комнате, затянутой полосатым атласом. Как только их шаги начинают удаляться, Катрин бросается в туалет. Ей наконец-то можно больше не сдерживаться, и это представляется ей единственным утешением среди пережитого ужаса. Она даже нарочно тянет время, потому что знает – у нее всего несколько часов на то, чтобы сделать выбор.

16

В ТАКСИ, которое везет ее в сторону площади Аббес, Катрин твердо решает, что сама, без чьей-либо помощи, уладит все с тем, кого про себя уже называет шантажистом. В ее сумочке лежат двадцать тысяч франков двухсотенными купюрами. Ее сбережения. Она понятия не имеет о том, сколько он запросит, и спрашивает себя, ради какой суммы человек может пойти на что, чтобы поломать жизнь другим людям. Она готова отдать и в сто раз больше, лишь бы остаться в семье Салернов и сохранить свою честь. Весь день ей мерещились брезгливые осуждающие лица Жана и свекрови. Они негодующе кричали на нее и грозили страшными карами. Она представляла себе заплаканную Виржини. Представляла, какая горечь и разочарование появятся в глазах Тома, когда он узнает, что мать завела любовника немногим старше его самого. Но особенно остро она сознавала, что ей придется расстаться с Оливье. Ее тело навсегда лишится нежных ласк обожаемого любовника… Катрин чувствовала себя еще более одинокой, чем когда-либо. Она говорила себе, что не перенесет такого удара. Вот почему сейчас она – почти спокойная – едет в такси, прижимая к груди сумочку. За последние месяцы в ее жизни произошло столько изменений, что ее уже ничем не удивишь.



«Отель де ля Пляс» находится на одной из тихих улочек Монмартра. Подойдя к конторке, Катрин ровным голосом спрашивает номер 22. Женщина лет тридцати указывает ей дорогу. «Вас уже ждут», – добавляет она с заговорщической улыбкой. «Что такое шлюха?» – снова думает Катрин, поднимаясь по лестнице. Ей не нужно было приходить сюда. А вдруг это ловушка? Что, если в комнате ее ждет Жан, готовый всадить в нее нож? Она представляет его обнаженным, со стоящим членом – он берет ее, как шлюху, а потом небрежно кладет ей между грудей плату: две купюры по пятьсот франков, сложенные вчетверо… Катрин останавливается на лестничной площадке второго этажа и смеется неудержимым истерическим смехом, в котором смешались стыд, страх и безумие.

Она поворачивает белую фарфоровую ручку номера 22 и входит в комнату. Руки ее неожиданно становятся влажными, и она чувствует, что у нее снова скрутило желудок Катрин ожидала увидеть перед собой мужчину, но в номере никого нет. Прижавшись спиной к двери, которую она только что закрыла, Катрин медленно обводит комнату глазами. Цветы на старых обоях то расходятся, то снова сливаются, напоминая таблицы в кабинете окулиста. Серый в белую крапинку линолеум местами вспучился, особенно возле окна с кружевными занавесками. Напротив дешевой кровати висит большое прямоугольное зеркало, в котором Катрин видит свое отражение. Она кажется себе очень маленькой, съежившейся от страха. В левом углу, за небольшой ширмой, Катрин различает умывальник и биде. Она снова представляет себя шлюхой, которая подмывается в ожидании следующего клиента. Плитка вокруг умывальника розового цвета. Ткань ширмы пестрит мелкими розово-голубыми цветочками, в тон покрывалу на кровати. В комнате чисто и спокойно. Катрин по-прежнему окаменело стоит. Бешеное сердцебиение наконец унимается. Она уже собирается сесть, но неожиданно замечает на кровати листок бумаги. К ее удивлению, шантажист требует вовсе не денег – он хочет, чтобы она разделась. Она совершенно сбита с толку. Ей страшно. Вдруг он зайдет? Кто он? Где он?

Катрин какое-то время ждет, сидя на кровати и плача от страха и унижения. Она не знает, ни что ей нужно делать, ни до какой степени она готова унизиться, чтобы спасти то, что еще можно спасти. Наконец, в семь часов она снимает туфли и, не прекращая плакать, принимается стягивать свитер. Затем брюки… Она остается в трусиках и лифчике. Ей холодно и страшно. Она говорит себе, что скатилась на самое дно, что Бог наказывает ее, превращая в полуголую шлюху в убогом гостиничном номере. В этот момент она слышит шаги в коридоре и бросается к двери, чтобы закрыть ее на ключ. Неужели это он? Что он хотел – изнасиловать ее или сфотографировать обнаженной? Катрин бьет дрожь. В восемь часов, совершенно измученная, она сворачивается калачиком на кровати. Лицо у нее в потеках туши, смешавшейся со слезами. В половине девятого, не зная, что делать дальше, она приводит себя в порядок и уходит из этого мерзкого места, непрерывно размышляя о том, что означает эта странная шарада и почему ее свидание с шантажистом так и не состоялось.



Когда она останавливается перед своей квартирой и начинает лихорадочно искать ключи в разбухшей от купюр сумочке, Анриетта бесшумно открывает дверь: она словно специально дожидалась Катрин, желая, чтобы ее приход остался незамеченным. Она доводит Катрин до самой спальни и помогает раздеться. Затем приносит поднос с едой. Но Катрин не голодна. Из глубины квартиры до нее доносятся голоса Жана и его брата Кристиана – они, как ни в чем не бывало, ужинают… Запах еды вызывает у Катрин тошноту. Она снова видит себя, полуголую, на цветастом покрывале гостиничного номера и закрывает руками глаза, чтобы избавиться от этого назойливого образа.

Катрин три дня пролежит у себя в комнате, не смыкая глаз и отказываясь от разговоров и от еды. Она не пойдет на работу и даже не найдет в себе сил, чтобы встретиться с Оливье… Атмосфера в доме на улице Токвиль становится тяжелой, словно в доме кто-то болен, но смерть никак не заберет его… В течение этих трех долгих дней Жан и дети поочередно заходят в комнату Катрин, где стоит кислый затхлый запах, но им так и не удается завладеть ее вниманием, хотя они настойчиво пытаются это сделать. Кажется, что они, боясь осиротеть, ищут у нее утешения, которое все не приходит. Словно у каждого из них есть какая-то тайна, за которую им не терпится попросить прощения и получить наконец отпущение грехов.



Оливье изводится от беспокойства. В понедельник он прождал Катрин все утро, сбитый с толку ее отсутствием. Он оставил десятки сообщений на автоответчике ее магазина, но она так и не перезвонила, и Оливье не может отогнать назойливую мысль, что она на него обиделась. Но когда магазин остается закрытым и во вторник, и в среду, тревога Оливье возрастает. Он осознает свое бессилие и с горечью думает о том, что он – любовник, которого прячут, как обычно женатые мужчины прячут своих любовниц. Он вспоминает о шантажисте. Может быть, с Катрин что-то случилось? Или она заболела? В конце концов, не в силах больше выносить эту неопределенность, он звонит ей домой. Его сердце бешено колотится. Он боится вмешиваться в ее жизнь, зная, что она хочет любой ценой сохранить семью. Оливье надеется, что Катрин сама подойдет к телефону, а если ответит кто-то другой, он решает тут же повесить трубку. Но этим он лишь выдает себя: голос на другом конце провода, кажется, узнал его. Действительно, кто еще, кроме любовника Катрин, будет молчать в телефон?

– Это из-за вас моя мать так страдает? – голос говорит жестко и решительно.

– Нет! – восклицает Оливье, решив не отсоединяться. Все равно уже слишком поздно… – Как она себя чувствует?

– Очень плохо.

– Я могу поговорить с ней? Пожалуйста…

Он слышит глухой стук трубки, которую положили на стол, затем – звук удаляющихся шагов. Наступает тишина. Ожидание кажется ему нескончаемым. Но вот трубку снимают – судя по всему, в другой части дома, – и он различает голос Катрин – слабый, похожий на свистящий шепот.

– Любимая, наконец-то!.. Простите, что звоню вам домой… Я так беспокоился…

– Мне нужно вас увидеть! – Катрин плачет, как ребенок Ей не разрешают выходить из дома? Она все рассказала мужу?

– Вы хотите, чтобы я приехал? Ваш муж… причинил вам боль?

– Нет, не он… Другой… Я должна вам рассказать… Мне так тяжело… Мне нужна ваша помощь.

– Когда мы сможем увидеться? И где?

– Я сейчас к вам приеду. Прошу вас, дождитесь меня.

– Хорошо, я жду. Я не пойду на работу, Катрин! Я люблю вас!

– Тс-с! Я тоже вас люблю.



Ксавье Бизо доволен. Его первая месть удалась на славу, равно как и первый настоящий оргазм. Как приятно было видеть ее такой – напуганной, униженной, ждущей, как проститутка, заслуженного наказания. Правда, в какой-то момент он чуть было все не испортил: если бы она тогда не закрыла дверь на ключ, он бы ее изнасиловал. Не то чтобы это его смущало, но ему не хочется быть узнанным. Пока. В следующий раз он возьмет с собой маску. Сейчас же нужно просто выждать, пока она оправится от потрясения.



Именно я отвезла Мадам к ее любовнику. Я в любом случае сделала бы для нее все что угодно, поэтому какая разница?.. Самое удивительное, что об этом меня попросили дети. Точнее, Тома Виржини стояла рядом с ним. Он сказал: «Анриетта, проводи, пожалуйста, маму, она слишком слаба, чтобы идти туда одна». Я в изумлении уставилась на него, подумав, что я, наверное, ослышалась. Но он отвернулся. Потом добавил, по-прежнему не глядя на меня: «И обязательно подожди ее… Если понадобится, целый день. Будь поблизости. Не беспокойся, папа ни о чем не узнает».

– А как же ужин? – только и спросила я.

– Я приготовлю, – ответила Виржини. Она хмурила брови, но, казалось, была во всем согласна с братом.

– Папе давно пора перестать вести себя так, словно его ничто не касается!

Я впервые слышала, чтобы Тома говорил о Месье таким жестким тоном. Словно тот его чем-то обидел.

Значит, дети все-таки узнали о том, что у матери есть любовник Что же, это, наверное, к лучшему. Значит, не я одна буду ее спасать. Тем более что я даже толком не знаю, от чего именно ее нужно спасать.



Катрин рассказала обо всем Оливье. Они плачут, сидя в тишине комнаты и крепко прижавшись друг к другу. Катрин страдает оттого, что стыдится своей реакции, к тому же ей очень страшно. Ей так хочется любить Оливье спокойной любовью, как прежде… Оливье страдает оттого, что боится. Боится этого психопата, боится за жизнь Катрин. Он только сейчас осознал, что душевное равновесие этой женщины, хрупкость которой поразила его с самого начала, держится буквально на волоске. Если за этот волосок потянуть слишком сильно, он порвется. И тогда даже волшебнику не спасти ее. Он думает о Тома и Виржини, о которых Катрин ему иногда рассказывает, думает о своей матери. Он бы не перенес, если бы с его матерью что-нибудь случилось. Он любит свою мать и Катрин с одинаковой страстью, так что даже не знает, кто он в большей степени – сын или любовник Он чувствует себя ребенком.

В этот раз они не занимались любовью. Оливье снова и снова просит Катрин описать ему ту гостиницу и комнату. И они снова и снова переживают во всех подробностях этот кошмар, ставший теперь их общим воспоминанием… Оливье кажется, что он тоже сидел на той кровати с покрывалом в розово-голубых цветочках в тон ширме… Ему тоже было холодно, и он, как она, встал, чтобы закрыть дверь на ключ, боясь, что его изнасилуют или сфотографируют… Дожидаться неведомой угрозы в незнакомой пустой комнате, лежа полуголой на кровати – разве это не унизительнее, чем подчиняться требованиям незнакомца?