Министр обороны. Расстрелять!
Министр здравоохранения. Его надо лечить! Он ненормальный! Псих, он псих, несчастный наш псих.
Журналист. Он сумасшедший! Так и напишем! Да смотрите: он же голый! Видите: кто в здравом уме будет расхаживать по улицам голым?
Хор. Голый, он голый, смотрите — он голый! Псих, псих, совсем голый псих.
Король. Как тебе не стыдно явиться сюда голым, мальчик?
Мальчик. Да вы с ума сошли! Вот мои джинсы, вот моя майка, это кроссовки, а это ремень!
Министр здавоохранения. Галлюцинация. Сейчас приедет психиатрическая «скорая».
Хор. Он голый. У него галлюцинации. Он сумасшедший. Не надо обращать внимания на его безумные слова, его бессвязные глупости. Посадим, посадим больного в больницу, не будет, не будет он больше ходить. Голым, голым не будет ходить!
Постмодернист. Я узнал его! Это писающий мальчик из Брюсселя! Он привык публично описывать все! Ссыт, ссыт, он все обоссыт!
Хор. Отрежем, отрежем негоднику письку, не будет, не будет он ссать среди нас!
Сексолог. Он сменит свой гендер, он евнухом станет, он девочкой станет, полюбит он нас.
Мальчик. Проклятые голые кретины! Вы превратили страну в сумасшедший дом!
Хор. Укол, укол, поставьте укол. Психу больному поставьте укол!
Санитары. Несем кого надо, везем куда надо, на страже здоровья есть кому встать.
Хор. Оденьте его! Выздоравливай, мальчик.
Санитары. У него автомат! Ложись!!!
Глава 8. Лига стариков
— Мы падаем, мистер Смит! Бросайте всё вниз!
— Как вы относитесь к тому, чтобы погибнуть смертью храбрых, джентльмены?
— С отвращением!
— Но есть ли у нас выход?
— Кажется, нет, джентльмены.
— Безвыходным мы называем положение, выход из которого нам не нравится.
— Ага. Если ты не можешь делать то, что тебе нравится — пусть тебе нравится то, что ты делаешь!
— Делаешь — не бойся. Боишься — не делай. Чингиз-хан правильно понимал решение задач.
— И немедленно выпил!
Четверо мужчин вокруг стола развели по стаканам полбутылки дешевого бурбона и чокнулись. Пили они как-то по-русски: в большой глоток залпом, с выдохом и закуской. После чего закурили и продолжили трезветь.
— Лично мне уже шестьдесят шесть лет, — сказал бородатый толстяк в кожаной куртке, похожий на байкера. — Возраст старейшин давно наступил. Осталось поймать второго зайца — смерть в бою, идеал ухода мужчины. Со смыслом и музыкой. Так что смотрите. Мне чего бояться? Мне это все одна радость.
— Позорней и гибельней в рабстве таком голову выбелив, стать стариком, — рассмеялся щуплый очкарик, наматывая на палец седые поэтические кудри.
Третий, в джинсах и сапожках косивший под сухопарого ковбоя, сосредоточенно разглядывал красно-белую пачку «Мальборо», пророчащую, что убивает именно курение и ничто иное. На лице его отражалась та мысль, что дважды два равно четырем.
— Хотите умереть — прыгайте с моста, — сказал он. — Застрелитесь. Устройте самосожжение на лужайке перед Белым Домом, под плакатом «Позор убийцам Америки». Трупы у нас возят фургонами, и ваши не затруднят. Вы что, теракт планируете? — Ковбой потянул носом, плюнул на окурок и положил его в пепельницу.
А четвертый щелкнул зажигалкой и зажег большую свечу в рождественском подсвечнике посреди стола. Согласно закону природы, все посмотрели на язычок пламени.
— Сегодня мы с божьей помощью зажжем свечу, которую им не удастся погасить в веках, — сказал четвертый. — Ты прекрасно знаешь, что все продумано и подготовлено. Лучше уже не будет. Какая муха тебя сегодня укусила?
— Это супер-теракт, — сказал поэт. — Героическая симфония. Это теракт, каких в мире не было со времен русской коммунистической революции.
— Ислам отдыхает, — хмыкнул байкер.
— Ислам и сам неплох, — согласился четвертый. — Но он забыл одну вещь. На каждого обрезанного найдется тот, кто его обрезал.
— Режьте, братцы, режьте, режьте осторожно, режьте, чтобы видел пассажир дорожный.
— Если ты хочешь мира — тебе придется сделать его из войны, потому что его больше не из чего сделать, — сказал четвертый.
— Охренеть, какой ты умный и образованный, — поцокал языком поэт.
Обед на столе был собран в эстетике походного минимализма: вареная фасоль, жареное мясо и яблоки. Воскресная посиделка старых друзей. Квартирка их приютила обшарпанная, однако не дешевая: за окном сквозь дождь чертился серый контур Ист-ривер, Бруклинский мост и Манхеттен.
Четвертый спросил:
— Патроны в третью пятерку передали?
— Да у них теперь на месяц пальбы хватит, — улыбнулся поэт.
— Хватит тянуть, — подытожил байкер. — Завтра выступаем.
— Ладно, — сказал ковбой. — Юта и Вайоминг готовы.
Глава 9. Сандерс, Ребе и облом
Этот пентхауз фешенебельного дома на 66-й Ист выглядел по меньшей мере странно. Из лифта Берни с колебанием шагнул в какой-то тесный трухлявый сарай. Он скорчил гримасу, огляделся и толкнул щелястую дверь из шершавых старых досок. Дверь, разумеется, заскрипела. За ней… за ней… вообще там была деревня.
Деревенский двор. Трава, лужа, мощеная редким булыжником дорожка и крытый соломой дом. Маленький, кривенький и невесть из чего сляпанный. И все было какое-то серое, сырое, бедное, даже куры и навоз пахли бедностью. Только небо наверху было синее, промытое, с быстрыми обрывками облаков. (А навоз-то откуда, подумал Берни.)
— Ну-ну, — пробормотал Берни, — это ж почем стоит на Манхэттене такая бедная деревенская жизнь?
— Да нет здесь никакого Манхэттена, — возник в воздухе на диво ясный и ровный голос. В венской качалке у крыльца сидел… ну да, вот именно, смотря кто сидел. Можно сказать: маленький седенький старичок. А можно: величественный среброкудрый старец. И глаза у него были не то мудрые, не то бойкие, не то уставшие от всего, что видели.
— Впрочем, деревни тоже нет — продолжал он, прихлебывая чай из стеклянного стакана с подстаканником — Ведь материальное и духовное должны же когда-нибудь сойтись. Вот они и сошлись. Где же, если не здесь? И когда же, если не сейчас? Так что все окружающее, — он обвел рукой, — это просто отображение нашего духовного мира.
Тогда Берни увидел покосившийся дощатый забор, а под ним заросли крапивы и яркие васильки.
— Я его тоже люблю — сказал чаевник, и Берни заметил летящего в небе жениха-Трампа, держащего за руку отклонившуюся на девяносто градусов невесту-Хиллари.
— Ребе, — покаялся Берни, — я атеист, но…
— Бывает и хуже, — махнул тот, кого он назвал ребе, и указал ему на стул рядом с собой: — Садись, чаю попьем. Поговорим. Ты же знал, к кому шел?
— Знал.
— К кому?
— К Любавическому Ребе.
— Ну так привет.
— Здравствуйте, Менахем Мендл. Я рад, что вы…
— Ты чай пей. — И Берни увидел стоящий перед ним на грубо сбитом столе тонкий стакан в подстаканнике. В темно-коричневом чае плавал тонкий ломтик лимона и торчала серебряная ложечка.
Он обжегся чаем, сладким, как сироп.
— Сладкий, как твои мечты, — сказал Ребе.
— Мечты были слаще.
— Так что же им помешало? Ты говори, раз уж пришел, — разрешил Ребе, и Берни стал говорить.
Он говорил о том, как победил на выборах. Как простые люди и непростые, студенты и безработные, профессора и журналисты, феминистки и геи, белые и черные, латиносы и социалисты, жертвовали собственные деньги в его поддержку. Как его затирала своя же Демократическая Партия, но он прошел!
— И ты стал строить в Америке социализм.
— Да не важно, как это называется! И не я — мы все. Все нормальные трудящиеся люди. И мы сделали это!
Мы сделали медицину бесплатной. Любой имеет право на лечение всеми возможными средствами. Это оплачивается государством — то есть всеми же людьми, гражданами, их же налогами. Да, не все были в восторге! Да, владельцы дорогих хирургических клиник пытались бороться.
Но у нас было большинство в обеих палатах! Люди поняли, что время справедливости наступило. Так что кто-то уехал в Германию или Швейцарию, кто-то принял новые условия…
— Я тебя умоляю, — сказал Ребе и вытер пальцы о поля черной шляпы. Ну да, он был в черной шляпе, естественно. Прекрасный «борсалино». — Я еще не настолько далек от этого мира, чтобы не быть в курсе. Вы повысили налоги на богатых, постригли биржевых спекулянтов, образование сделали бесплатным… Что еще? Нет-нет, молчи, я сам: резко сократили военные расходы, увеличили помощь старикам, ветеранам и бедным. Все прекрасно! Все прекрасно! Вот только, гм, со свободой абортов я согласиться не могу… ну, тут ты меня понимаешь.
Так что же тебя гнетет? Ты славный, честный человек. Умный и добрый. Люди тебя всегда любили. Студенты твои тебя любили. Живи да радуйся!
— Почему у нас ничего не получилось?.. — прошептал Берни — Мы все делали правильно. Мы всего добились!.. Почему же у нас ничего не получилось?..
Ребе глотнул чаю и почесал мизинцем бровь.
— Ты не Фауст, а я не Мефистофель, — сказал он. — Я даже не Хромой Бес, а уж ты подавно не Клеофаст. Ты же доктор философии, Сандерс, ты же профессор, ты же президент Америки, наконец! Как все просто… Ты можешь назвать лучшее время своей жизни?
Назвать лучшее время Берни затруднился, как затрудняется при подобном вопросе любой человек. Кроме, разве что, молодых матерей и влюбленных; да еще, пожалуй, старых солдат, вспоминающих боевую юность.
Но за ветхим забором, кроме неба наверху, были видны еще пологие выжженные холмы и прямоугольники зеленых полей между ними. Пока Берни секунду вспоминал, где уже это видел, над ближним холмом возникла большая вывеска на манер голливудского побережья: «Долина Мегиддо», а в одно из полей была воткнута табличка: «Киббуц Шаар ха-Амаким».
— Вот ты и увидел свой ответ — улыбнулся Ребе. На лице улыбающегося старика полагается описывать лучики добрых морщинок вокруг глаз, но у этого никаких морщинок вообще не было, зато сами глаза иногда проблескивали разбойничьей лихостью.
— Ты любил и работал среди коммунистов, среди евреев, среди молодых. И кем бы ты потом ни был — плотником, режиссером или губернатором — тебя не оставляло ощущение, что в глубине души каждый человек коммунист, и юноша, и вдобавок еврей. Потому что все хотят справедливости и способны ответить добром на добро, и общее дело приносит им радость и удовлетворение.
(На дальних полях за забором трудились люди. Они были молоды, черноволосы и веселы. Они шутили и пели.)
— А теперь наш уважаемый и знаменитый Дэвид Копперфилд покажет свой коронный трюк! — с интонациями заправского конферансье объявил Ребе. — Встречайте!
Из пустого зенита спустился канат, по канату съехал необыкновенного изящества красавец, сияя глазами и зубами.
— Але— оп! — воскликнул красавец и сдернул окружающий пейзаж, как кисейный занавес.
За просвечивающим забором оказался панорамный видеозал, и на десятках экранов шли разные серии одного и того же, похоже, бесконечного сериала.
Любавический Ребе сказал, что в конце концов Каббалу можно рассматривать тоже как своего рода суперсериал, Берни Сандерс сказал, что не за тем сюда пришел, а Дэвид Копперфилд попросил смотреть внимательнее и пообещал, что им будет интересно; похоже, что он обиделся. «Это благотворительный сеанс, я отказываюсь от гонорара», — с благородной скромностью пояснил он.
В шестой серии показывали инаугурацию президента Сандерса и ликующие толпы молодежи, профессуры, афроамериканцев и ЛГБТ. Седьмая серия была посвящена отдельно торжествам еврейских общин, обычно люто ругающихся между собою, но тут празднующим этот небывалый триумф сына избранного народа во благо избранной стране. В девятой серии среди прочих праздновали новую эру и мигранты, под гигантскими кактусами у мексиканской границы. Кактусы казались бутафорскими, но энтузиазм неподдельным. Пейзаж украшали цветные плакаты, победные жесты, море улыбок и радостные интервью под камеры.
Серии с одиннадцатой началась эпопея по счастливому преобразованию страны. Сияющие студенты заполняли аудитории бесплатных университетов. Сезонные рабочие заканчивали день на полях и уезжали в новеньких машинах. Автобусы с нарисованной на борту поварешкой развозили еду старикам на дом. В госпиталях не требовали страховок, и у всех хватало денег на дешевые лекарства в аптеках.
С тридцать седьмой серии вдруг началось бегство производства. Самые жадные капиталисты, не в силах лишиться своих сверхприбылей, переносили заводы за границу. С пятидесятой пошла утечка мозгов. Научная элита переезжала в оффшорные зоны. На Сейшелах и Вирджинских островах вдруг открылись платные университеты и возникли фирмы, еще недавно работавшие в Калифорнии.
И в семьдесят первой серии озабоченный Конгресс не мог наскрести достаточно денег на социальные выплаты! В семьдесят третьей толпы бездельников заполняли кварталы бедноты, еще двадцать лет назад бывшие районами фешенебельного среднего класса.
К девяностой серии в клиники стояли длинные очереди. В девяносто третьей они выстроились в магазины, в девяносто девятой — на бензозаправки.
Сто тридцатая серия была посвящена справке. Справки требовались о возрасте, о трудовом стаже, о здоровье, о разрешении на дополнительное питание, лечение, покупку автомобиля, строительство дома, на переезд в другой город… справок насчитывались сотни, тысячи, горы.
Сто сороковые серии раскрывали проблему бюрократии. Чиновники всех рангов занимали около тридцати процентов всех рабочих мест, затем сорока. Они всем руководили, все организовывали и все планировали, чтобы шло гладко. В результате не шло гладко, и шершаво не шло, и никак уже не шло.
Сто девяносто девятая серия была последней. Там меж руин шла гражданская война, заключенные освобождались из концлагерей, а армия переходила на сторону народа.
— Додик, — сказал Ребе, зевая. — Кончите ваш балаган. Мы все уже поняли. Спасибо. Берни, что тут странного — ну, в очередной раз не получилось?
Копперфильд исчез, и с ним исчезла Америка, как будто ее никогда не было. А посреди деревенского дворика возникла кафедра из светлого пластика под дерево, и Ребе водрузился за ней, как памятник Марксу, если на Маркса надеть черную шляпу.
— Кто такой был Маркс? — спросил он и взмахнул не то указкой, не то дирижерской палочкой — Маркс был социальный эволюционист. Или эволюционный социалист? Великий, но ограниченный. Его эволюция подобна шахматам, где за ходом е2-е4 следует ответ е7-е5 — после чего игра кончается, и черным объявлен мат. На чем шахматы как игра закончены в принципе. Цель игры достигнута навечно.
Берни открыл рот с видом горячего несогласия.
— Берни Сандерс, сделайте раву Шнеерсону личное одолжение и помолчите. Вы хотели понять? Ну так я объясняю.
Цыпленок вылупляется из яйца, растет, превращается в курицу, клюет зерно и несет яйца, и если не зарезать ее для супа вовремя, то ее плоть вернется в прах и в него превратится. Ты был плотником и знаешь, как строится дом. Деревья растут долго, потом их срубают и пилят на доски и брусья. Из них сколачивают дом, возводят стены и крышу, настилают полы. Потом красят и клеят обои. Потом в нем живут люди — счастливые и несчастные, одно поколение и четыре поколения. Потом одних похоронят, а другие уедут. Дом обветшает, разрушится, и руины сгниют, вернувшись в прах.
Берни сдержался, но, будучи закоренелым атеистом, про себя выругался весьма энергично. Твою мать, все течет и все изменяется, кто бы мог догадаться (в воображении он презрительно осклабился). Недаром Гераклит презирал людей.
— Гераклит ладно, но уже Аристотель ясно писал, что формы государственного устройства сменяют одна другую, — продолжал Ребе.
У Берни слегка отвисла челюсть.
— Мы не должны ограничиваться Каббалой, идущие к знанию и истине любыми путями заслуживают внимания. Меняются земные законы, меняются государства. Человек каждый миг продолжает строить свою жизнь, и все время меняется. Меняется его дом, его близкие, меняется даже его земля.
Каменный дом стоит долго, деревянный нет. Нож из меди затупится быстро, из твердой стали будет острым долго, но в конце концов тоже затупится.
Были рабовладельцы и рабы, были феодалы и бедные крестьяне, были капиталисты и дети, работавшие на фабриках и в шахтах. Рабство царило тысячи лет, феодалы царили века, зверский капитализм сумел сохранить себя всего один век… Чаю! — закричал он, дверь над крыльцом отворилась, оттуда высунулась человеческая рука нечеловеческой длины и поставила на кафедру стакан чая в подстаканнике. Ребе отхлебнул и продолжал:
— Одни люди живут сто лет, а другие дряхлы уже к шестидесяти. Чтобы механизм хорошо работал и долго служил — его нужно тщательно сконструировать. Нужны подшипники и смазка. Нужен прочный металл и запас прочности. Нужны регулярный ремонт и уход.
Чересчур комфортабельный автомобиль окажется неэкономичен, непрочен и недолговечен: все эти качества будут принесены в жертву комфорту. Он получится большой, громоздкий, высокий и широкий, с раскладными диванами и барами. Этот дворец на колесах будет дорого стоить, бренчать на ухабах, тяжелая колымага станет долго тормозить, жечь много бензина и не помещаться на парковки.
К концу ХХ века сконструировали довольно прочные и умные государства. Где комфорт, труд, права и обязанности сочетались в разумной гармонии. Сильные, умные и ловкие могли иметь больше других — если работали больше других. Но слабые и глупые имели свою честную долю возможностей и прав. А самых слабых, старых и больных, общество содержало за свой счет.
Умные открывали и изобретали, волевые рулили, старательные брали трудом и терпением. И все важные вопросы решали сообща.
— Ну, это ты типа про Отцов-Основателей, — пробормотал Берни, как школьник, и чувствуя себя школьником.
— Государство — это автомобиль, который едет по меняющейся постепенно местности, по разным дорогам, а иногда вовсе без дорог. Со временем в нем меняются пассажиры, а порой меняется водитель и механики…
(Оказалось, что деревенский дворик давно уже не дворик, а занимает все пространство до горизонта, на этой вытоптанной площади переминается бесчисленная толпа, взобравшийся на кафедру оратор сорвал шляпу вместе с седым париком и, зажав в руке, энергично ими жестикулирует, а его лысина сияет на солнце):
— Любое государство эволюционирует! Развиваются наука и техника, растет производство, поднимаются новые социальные группы, и отношения между людьми требуют изменений. Истощаются старые земли и распахиваются новые, решаются старые проблемы и неизбежно заменяются новыми.
Запомните! Решение любой проблемы порождает новую проблему!
Вы накормили голодного? Позаботьтесь о туалете. Построили туалет? Найдите ассенизатора. Нашли ассенизатора? Платите ему зарплату и обеспечьте жильем. Вам придется организовать целый город, чтоб не просто накормить бедолагу, но и разобраться со всеми последствиями вашей благотворительной кормежки. Или вы решили этого голодного накормить, а за это сделать строителем и ассенизатором? С чего вы взяли, что он с вами согласится, если можно пожрать задаром?
Благотворительность — это большая головная боль. Благотворительность не проходит даром для благотворителя. Любое твое благодеяние порождает долг сделать следующее благодеяние.
Ну так это еще мелочи.
Вспомните Дон Кихота! Кто такой? Рыцарь, недоумки! Он обеспечил встреченным несчастным первейшее право человека — право на свободу! Он освободил их. Следующий шаг? Они забросали его камнями. Почему? Потому что сволочи! И место им самое было — на каторге, куда их правильно засунули.
Собираясь творить добро — трижды подумай, чтобы из твоего добра не вышло зла. И для политика это — первая заповедь. Ты творишь не абстрактное добро — ты работаешь с разными людьми.
Есть здесь социалисты?
— Есть! — закричала толпа, зашумело пространство, руки возделись в приветственных жестах, и птицы взмыли вверх и закружились.
— Ты платишь пособие матери-одиночке, а семейной не платишь. И это справедливо и прекрасно. Но! Этим ты поощряешь девушек становиться матерями-одиночками. Потому что это выгоднее. Вот она встает перед выбором: оформить брак или остаться незамужней? Но выгоднее жить с мужчиной без формальностей — и получать деньги за это. За то, что не оформила брак. И мужчина принимает выгоду такого положения: захочет — уйдет без формальностей. То есть? Вы поощряете разрушение семьи. Вы сделали добро — помогли бедной матери. А одновременно — где тридцать, а где уже все восемьдесят детей из ста растут без отцов. В этом мало радости ребенку. И много проблем, когда он вырастет без отцовской руки, надежной защиты и авторитета.
То есть: вы платите за то, чтобы люди не заводили семей. Но не платите за то, чтобы заводили. Это понятно?
Ну так это и есть социализм. Вы делаете добро — не желая думать, как из него происходит зло.
Понимаете, жизнь — это усложнение. История — это усложнение общества. Вся эволюция Вселенной — это усложнение материи.
И как только вы поместите куда-то в отдельное пространство сотню вполне одинаковых, равных во всем людей — этот социум из ста человек неизбежно начнет усложняться. Определятся самые умные, самые сильные, самые деятельные, найдется самый веселый, а большинство будет соглашаться и делать то, что все решили. Одни станут авторитетными, других не будут принимать всерьез. То есть: мы получим структурированный социум.
И этот социум начнет решать встающие перед ним задачи: построить жилища, добыть дичь, защититься от хищников, родить и воспитать детей.
А хотите — получится «Повелитель мух». А окажется человек один — получится Робинзон Крузо. А равные во всем солдаты одной роты вернутся с войны — и жизнь каждого сложится по-разному.
И вот: вы Повелитель, и сейчас осчастливите народ и страну справедливым устройством. Чтобы все были сыты, здоровы, обучены и имели равные возможности. Поехали!
Вот вы сделали школы обязательными и бесплатными. И три хулигана, не желающие учиться, малолетние правонарушители, терроризируют целую школу и унижают учителей. Их нельзя выпороть, как было в прошлые века. Их нельзя исключить из школы вообще — они имеют от нас право на образование. Их нельзя посадить в тюрьму для малолетних преступников — они слишком малолетние. Хотя от них уже беременеют их сверстницы. И вот три говнюка портят жизнь всем и издеваются. Хотя им место в закрытом интернате для дефективных. Нормальные дети от них плачут, а они радостно гогочут. Вы их поощряете!
Вот вы назначаете пособие и массу льгот безработным. И несколько процентов всего населения — а это миллионы человек! — мигом решают: на кой черт работать, если можно хорошо жить и так? И когда простой работяга живет ненамного лучше бездельника — он, конечно, задумывается: а на кой черт пахать и содержать этого паразита, если можно жить на халяву самому? Да вы поощряете бездельников!
В любом социуме большинство ориентировано одинаково: работать как можно легче и меньше, при этом по возможности престижнее — а получать при этом как можно больше. Их критерий — наивыгодное соотношение «труд/оплата» по категории «экономкласс».
А меньшинство стремится к власти и деньгам, реализуя свои возможности сворачивать горы, свою жизненную энергию.
Получается — что?
(Берни обратил внимание, что, стиснутый толпой, он упруг и гибок, более того — ветер отдувает его черные волосы, щека под рукой гладкая, а на нем — майка с эмблемой их университетского баскетбольного клуба. Еще он отметил, что подобные речи в романах-антиутопиях произносят профессора. А Любавический Ребе… эта лысина, этот поношенный черный костюм… а бородка стала маленькая и рыжая… Че Гевара? Глупости. Троцкий? Он не лысый. Ленин! Вот он, русский вождь еврейского социализма! Да, но он был экстремист…)
— Что происходит с народом, когда медицина достигла высот, а цивилизация — богатства? — продолжал Ребе. — Больные дети выживают и оставляют потомство. Больные взрослые выживают и оставляют потомство. И что говорят биологи? Они говорят, что накапливается «генетическая усталость». Но у гена нет рук и ног, он не пашет ради хлеба насущного, он не может устать. Он делает что? Он дегенерирует! Он сохраняет и передает ущербные особенности организма. С народом происходит дегенерация — люди в среднем становятся хилые, болезненные, с ослабленной репродуктивной функцией.
И тогда — как бы само собой — рождается меньше детей, и этот высококультурный и обеспеченный всеми благами народ начинает вымирать. Умирает больше людей, чем рождается.
— Да здравствует социализм! — с возмущением и энтузиазмом завопили в толпе и стали махать огромным красным флагом.
— Ну а как же! — авторитетно подтвердил Ребе и продолжал: — Вы содержите безработных. Не только тех, кто не может найти работу. Но больше тех, кто работать не хочет. И чем больше, чем щедрее вы поощряете бездельников — тем больше их плодится. Растущее количество паразитов — неизбежное следствие социализма.
Второе следствие — ослабление мотивации к труду. Зачем работать хорошо, если за те же деньги можно работать плохо? Зачем ломать горб на тяжелом месте, если за те же деньги можно пристроиться на легком?
Надо всегда учитывать психологию человека как такового. Человек от природы, по Вселенскому закону, волей Всевышнего — устроен так, что он старается достичь результата самым коротким, самым выгодным, оптимальным путем, с наименьшей затратой энергии. Вообще так устроена вся эволюция Универсума.
Если за равные деньги можно не работать — не будут работать. Можно отлынивать — будут отлынивать.
Третье. Чтобы справедливо снимать налоги с богатых и справедливо распределять их между всеми отраслями экономики, между всеми трудящимися — нужно много чиновников. Чиновник — это распределитель, организатор, координатор во всех уровнях экономики. Чиновник — полноправный и полновластный представитель государства. Народ делегировал власть государству, а оно делегировало и распределило ее между чиновниками. То есть: чиновник становится хозяином всего. Всех сфер жизни.
Социализм — гарантия всесилия тотальной бюрократии, которая стремительно растет и правит от имени государства.
Четвертое! Социализм — это государство бюрократии!
Зарубите это себе на носу. О, сначала чиновники вполне демократичны и дружелюбны, их немного, но число их растет в арифметической прогрессии, создаются все новые бюрократические органы, плодятся все новые бесчисленные законы, акты и инструкции, и вот уже вся экономическая машина начинает буксовать. Для координации всех дел проводятся бесчисленные совещания, и бесконечные инструкции все гуще противоречат друг другу.
Пятое. Любой человек хочет что-то значить. Я ненавижу это заплеванное выражение «воля к власти». Это у политиков, у вождей, у директоров может быть воля к власти. А обычный человек хочет, чтобы с ним считались. Чтобы его желания учитывались. Чтобы в его планах ему шли навстречу. И чем энергичнее человек, чем он честолюбивее, тем он стремится занять более высокую ступень социальной пирамиды. Это нормально. Это, можно сказать, здоровый социальный инстинкт.
Промышленник мечтает выпустить небывалый товар необыкновенного качества, разбогатеть и стать знаменитым и влиятельным в мире большого бизнеса. Ученый мечтает сделать великое открытие, и Нобелевская премия ему не помешает. Художник мечтает о шедевре, генерал прославить себя победоносным сражением.
О чем мечтает чиновник? Бюрократ? Пересесть в кресло на этаж выше. Сменить название должности на двери кабинета и визитной карточке. Ну, и большая зарплата, выше уровень связей.
А что должен сделать бюрократ, чтобы продвинуться в карьере? Хорошо выполнить порученное дело. А если дело не очень-то нужно и плоховато обдумано? Не важно. Надо выполнить. И отрапортовать об успехе.
Карьера бюрократа зависит только от одного: нравится он начальству или нет. Подходит он начальнику как подчиненный или нет. Искусство чиновника — угадать желание начальника и удовлетворить.
Карьера бюрократа пролизывается через зад начальства к звездам!
В результате действий чиновника может случиться наводнение, землетрясение, светопредставление, но его задача — доказать, что он лично действовал наилучшим образом, все сделал правильно, и все приказы начальства были мудрыми и благими.
И наверх продвигаются не те, кто способен лучше других делать дело, а те, кто способны доставить начальству больше удовольствия от их, начальнического, образа действий и руководства.
Идеальный чиновник — это зеркало, в котором начальник видит идеальный образ себя как гениального и безупречного, великого руководителя.
То есть: пятое — это отрицательная селекция государственного механизма. Торжество некомпетентности.
Шестое — это падение экономики при социализме. Когда чиновники некомпетентны, а инструкций надо соблюдать море, и за нарушение каждой тебя могут покарать — эффективное производство невозможно. Главное — не произвести для людей, а отчитаться перед начальством.
Седьмое — коррупция при социализме. Где все предписывается и распределяется, там всегда есть соблазн договориться о решении вопроса к личной взаимной выгоде. А какая разница, этот директор получит разрешение на строительство или вагон досок, или другой? Зарплата все равно у всех та же самая, а страна у нас одна, общая.
Восьмое. Простите за банальность. При социализме никогда не хватает денег. То есть денег, конечно, всем всегда не хватает.
Вспомните Детройт! Высокие налоги вызвали бегство производства, пришлось повысить налоги на оставшийся бизнес и производство, и тогда бежало все. Остались одни нищие, которым негде работать, и они требуют денег.
Медицина? Если вознаграждение плохого врача почти не отличается от хорошего — вы способствуете снижению общего уровня. Обеспеченный бесплатной медициной, человек мгновенно найдет у себя болячки, которых больше никто не видит.
Всеобщее бесплатное высшее образование? Тогда должно появиться много новых университетов. И новых преподавателей. И во-первых в стране не хватит денег на нужную аппаратуру, помещения, кампусы, преподавателей, и уровень неизбежно начнет падать. Во-вторых — все желающие учиться свободно и бесплатно не поместятся ни в какие аудитории и кампусы, и придется вводить вступительные экзамены. И появятся те, кто не прошел. И они завопят о дискриминации и отсутствии равных возможностей.
И вам придется усиливать репрессивный аппарат, чтобы сдерживать выступления всех недовольных.
Главнейший недостаток социализма состоит в том, что люди воспринимают как естественное право: возможность вложить в общий котел меньше, а зачерпнуть из него больше. И поэтому раньше или позже котел пустеет. И государство, то есть правящий бюрократический класс, переходит к жесткому распределению не по потребностям, а уж чего в котле по малости остается.
Бюрократия все выше возносится над народом. Ибо в ее власти дать все или ничего. Себе она, естественно, берет побольше. Нижним слоям распределяет поменьше. Обнаруживается пропасть классовой ненависти.
Вот тогда возникает государственная диктатура. Ибо власть всегда стремится сохранить себя.
Повторяю. Сначала надо подавить недовольство экспроприированных предпринимателей. Потом всех, кто стал меньше получать: врачи, профессура, топ-менеджеры, программисты. А позднее, с падением общего уровня жизни — необходимо подавлять выступления всех недовольных: как бедняков, так и оппозиционеров-интеллектуалов, требующих возврата к свободному рынку. А рынок — это реакционно, да? Хотите опять вырывать кусок из горла бедняков и жиреть на чужом труде?! Расстрелять!
Так возникает необходимость в идеологической цензуре. И так возникает диктатура — ибо любая инакомыслящая партия грозит перевернуть установленный социалистический порядок и вернуть власть кровососов-капиталистов!
А когда народ понимает, что СМИ подчинены власти, и все силовики подчинены власти, и от него, народа, ничего больше не зависит, а перед выборами ему отчаянно морочат головы и после подтасовывают результаты — тогда народ впадает в апатию, ни во что не верит и делать ничего не хочет.
Но как только — как только! — появляется возможность вздохнуть и стукнуть кулаком, как только власть или ослабевает, или решает провести небольшие такие, полукосметические либеральные реформы — о, тогда народ чует возможность что-то сделать! Поквитаться за все! И пар сносит крышку с котла!..
Социализм всегда кончается диктатурой — или рассасывается вообще.
Диктатура всегда кончается революцией. Или переворотом в пользу нормального устройства общества. Или мудрый диктатор — Сулла, Франко, Пиночет — постепенно передает власть нормально и справедливо реорганизованному государству.
…Исчезла толпа, и площадь, и горизонт ограничился серой зубчаткой забора, и Ребе встал из своей венской качалки и оказался вровень с высоким Берни. Что тому не понравилось. Ему нравилось чувствовать себя высоким. И физически более полноценным, чем сильно умный собеседник.
И лысины никакой не было у Ребе, и буйная кудлатая седина была безусловно собственная, и на голове его, когда он невесть зачем снял свою черную красивую шляпу, не обнаружилось никакой кипы, а обнаружились вовсе наоборот, два небольших выроста, похожих на рожки.
— На что это ты уставился? — спросил Ребе. — А, это, — он махнул рукой, — не то отложения избыточного кальция, возрастное, знаешь; не то типа как у Моисея, знак как бы мудрости такой, но его только гои изображают, ты не грузись.
— Но я атеист, ты же знаешь, — сказал Берни, прибавив к гордости и достоинству немного извинения.
— Какая разница. Ерунда все это. К истине много путей, и Тот, Кто Наверху, создал их все. Ты можешь считать себя атеистом, или гностиком, или первобытным язычником, это твое личное дело. Но ты же понимаешь, что никаких рожек у меня нет и быть не может? Это твой внутренний взор их создал, твоя духовная сущность их вообразила.
Духовная сущность президента Берни Сандерса вообразила, что они находятся в экзаменационной аудитории, причем он, Берни, сидит за преподавательским столом, а студент Шнеерсон отвечает на вопросы о течениях современного социализма.
— Будьте любезны объяснить успехи и преимущества скандинавской модели, — ехидно сказал профессор Сандерс.
Студент Шнеерсон придал черной хасидской шляпе ковбойский залом и сдвинул ее на затылок.
— Объясняю, — снисходительно ответил он. — Во-первых, за шведами и норвежцами стоят века протестантской морали. Трудолюбивой, честной, богобоязненной, скромной — и жесткой в своей требовательности установки. Во-вторых, они германцы — это стойкий, упорный и терпеливый национальный характер, сформировавшийся за два с лишним тысячелетия. Они склонны держать слово, исполнять обещания, преодолевать препятствия и добиваться своего. В-третьих, они одобрительно относятся к порядку и привержены общему равенству перед законом. Наследие военных демократий, они оттуда родом.
В-четвертых — это ведь не социализм, строго говоря. Это «функциональный социализм» или «государство трансфера», господин преподаватель. Мы оставляем капитализм, оставляем частную собственность на средства производства — и просто обкладываем прибыль такими налогами, чтобы хватило на медицину, образование и хорошие пособия безработным. Казалось бы, так везде и надо сделать! Но:
В-пятых, Швеция-Дания-Норвегия-Исландия — очень маленькие государства, там управленческие связи коротки, там просто управлять и просто контролировать: все как на стекле. В-шестых, народ добросовестен и дисциплинирован; это отнюдь не обо всех народах можно сказать. Позвольте договорить, господин профессор, не надо демагогии о всеобщей одинаковости… простите, я забылся…
И в-седьмых, наконец: эти экономики медленно, но верно просаживаются. Они верным путем эволюционируют к уравниловке, равнодушие, снижению стимулов к напряженному творческому труду, росту иждевенческого мировоззрения поощряемых маргиналов.
Впереди у «скандинавской модели» или крушение экономики и охлократия, или резкий поворот вправо, или все прелести гражданских войн — когда морально здоровая часть народа будет бороться за самосохранение с анархическими массами безумных революционеров, паразитов и мигрантов.
— Вы хотите сказать, что в перспективе никаких преимуществ социализма вообще не видите?
— Это смотря какая перспектива, — философски ответствовал бравый студент Шнеерсон, вытянув ноги в проход и любуясь латунными оковками носков своих ковбойских сапожек. — В дальней перспективе ничего, кроме кровавой нищенской помойки. Но в ближней перспективе как раз возможны блестящие успехи.
— Э-э? Уже неплохо. Например?
— Третий Рейх.
— Что-о?
— Модель народного социализма Германии при Гитлере, то есть именно социализма немецкого народа, была как раз того же типа, что и скандинавская. Разве что единый Трудовой союз вместо свободных профсоюзов. Но — прогрессивный налог, бесплатные отпуска, образование, право на бесплатную медицину, государственное регулирование экономики при сохранении капиталистических производств, ликвидация безработицы и всеобщая занятость, справедливое распределение общественного продукта, пенсии по старости, по инвалидности, за потерю кормильца, участие граждан в управлении государством через многочисленные организации.
И в результате — массовый патриотизм, единство народа и власти, высочайшая производительность и организация труда, фантастическая эффективность оборонного производства в борьбе против всех развитых государств и практически не имея ресурсов.
Так что перспектива социализма в Германии 1933 года была блестящая! Но короткая и приведшая к катастрофе.
Выдернуть страну из кризиса или воевать — тут хорош даже не социализм, а диктатура как таковая. Социализм — это готовая площадка для диктатуры.
— Гм, — сказал профессор Сандерс, сознавая некоторую аморальность своего следующего вопроса и даже предательство святых вещей. — А если бы не война? Как бы пошло развитие германского национал-социалистического государства? Например: если бы оно не уничтожало евреев и не устроило бы мировую войну?
— Это невозможно, — был соболезнующий ответ — Раньше или позже, тем или иным образом, но любой социализм приходит к общей модели. Он нуждается в пропаганде — и появляется пропаганда. А пропаганда — это ложь вместо информации, какие бы имена этой лжи не давали. Социализм неизбежно прибегает ко лжи. А чтобы ложь не была опровергнута правдой — нужна тоталитарная идеология. А тоталитарная идеология неизбежно подразумевает врагов, враг — это неотъемлемая часть пейзажа при ее господстве. Враг служит единству нации и сплочению вокруг власти — но одновременно вражда делает войну все более возможной, близкой и нужной.
Социализм — это всегда ложь, бедность и война, господин профессор. Просто иногда это укладывается в двенадцать лет, иногда все ужасы начинаются в первые же месяцы, а иногда может пройти и столетие. Но конец один. В России или на Кубе самый ужас социализма наступил сразу. А восточная Европа, избавившись через полвека от русской социалистической модели, получила такую прививку от социализма, что на дух его теперь не переносит.
И еще. Социализм всегда кончается диктатурой одной партии. Иногда все остальные запрещаются сразу. Иногда господствующая партия крадется к диктатуре ползучим образом, маскируя свои намерения демократическими разглагольствованиями. Но всегда наступает период агрессивной нетерпимости к любым иным точкам зрения! Инакомыслие — компрометируется, позорится, объявляется ошибочным, вредоносным, преступным, аморальным!
И адепты социализма превращаются в боевой наступательный отряд диктатуры единомыслия. Они уже фашисты — они готовы во имя грядущего счастья человечества крушить черепа и сносить города.
— Я вынужден поставить вам F, дорогой Шнеерсон. Слишком много в ваших ответах было ошибок.
— Я вынужден исключить вас из числа президентов, дорогой Сандерс. Слишком много ошибок в ваших оценках моих скромных представлений о мире и людях, его населяющих.
…Лифт остановился, Берни вышел на 66-ю Ист и медленно пошагал в сторону Централ Парка. Обшарпанные фасады и разбитые стекла района напоминали… о многом они напоминали, сами понимаете, если память не отшибло.
В парке Берни выбрал скамейку в тени, уселся и закинул ногу на ногу. Под шнурком его правой туфли из толстой мягкой коричневой кожи застрял маленький трехзубцовый лепесток василька.
…А потом стал читать роман о жизни в той Америке, которую он реформировал, более того — пересоздал — для счастливой и справедливой жизни. Чудесный старый парень, любивший равенство и веривший в социализм.
Книга II
Глава 10. Допустим, это роман Остров для белых
ну, и тогда:
Глава 1. Зубная боль инаугурации
начнем так:
В день инаугурации Трампа у меня болели зубы.
(вариант: В день инаугурации Байдена у меня болела мошонка.)
Или лучше так:
В день инаугурации Трампа я напивался в баре.
(вариант: В день инаугурации Байдена я нажрался в хлам.)
Или так:
Я человек с особенностями развития, и вот я не знал, как буду теперь жить дальше. Нет, я не пускаю слюни, не передвигаюсь в коляске и членораздельно разговариваю. Я вполне социально адаптирован и неотличим от окружающих. Вот только с памятью не очень, это правда: я доктор каких-то наук, но не помню, чего именно, а диплом не могу найти. Какая разница, если люди не воспринимают меня всерьез. Потому что я все понимаю не так, как они. Они толпа умных, а я дурак сам по себе. Но. Они поют хором — а я солирую.
В XIX веке они бы меня линчевали. А в XXI делают вид, что я и так давно повешен; но как повешенный имею льготы.
Итак, народу в баре было полно; в старые времена написали бы, что «он утопал в клубах табачного дыма». Но сегодня курильщика, предающегося пороку исключительно в особой резервации, рассматривают как мерзавца, хитростью избежавшего электрического стула — поэтому воздух в баре был чист. Чист, наэлектризован и гнусен.
Бостон, колыбель и цитадель американской науки и образования — город многих героев. И ни один из них не Трамп. С Байденом другая головная боль. Бывали здесь праздники и повеселей, чем эта инаугурация.
Бармен был реликтовый демократ, старая школа: один телевизор у него показывал толпу перед Капитолием, а второй — запись игры «Янки» с «Кардиналами». И народ сосредоточенно смотрел бейсбол, косясь на Капитолий и бранясь невпопад. Самым прикольным способом самоубийства было закричать им: «Да здравствует Трамп!»
Молодежь вообще выглядит протащенной сквозь гибрид задницы и стиральной машины — мятые, чистые и со сдвигом. Студенты и молодая профессура — интеллектуальное будущее нации, залог мирового лидерства. Залог полной жопы для всей страны. И бармен был похож на компьютерного гения, в стиле — тощий, сутулый, нестриженый, очки и кривоватые зубки.
Увидел я его зубки, и мои опять заболели. Я взял еще двойной джин с тоником и лимонным соком, и накатил на бухло колесики — две таблетки законного парацетамола и три незаконного кодеина — грамм плюс ноль шесть грамма чистого, то есть. Стоматолог? Его способы исцеления моей челюсти с пятью штифтами я наизусть знаю, такое давится иммунитетом, а иммунитет любит хорошее настроение и меньше жрать, а вот выпить — за милую душу.
В меру выпить — проясняет мозги и зрение. Настроение в баре установилось типа резни на похоронах. И в телевизор смотрят, будто не бейсбол там, а ужас атомной войны.
А мне жутко комфортно. Тепло, сухо, выпивки неограниченно — и деньги есть. Драться никто не лезет, делать ничего не надо, в тюрьму не сажают. Человек всегда счастлив — надо только увидеть и оценить свое счастье.
После четвертого двойного джина, градусы которого в растворе тоника с грейпфрутовым соком никак не чувствовались — лимонад и лимонад — после четвертого я улетел. Как птица из клетки, честное слово! Дышалось необыкновенно легко, и не всей грудью — всем телом и даже окружающим пространством. Я ничего не весил, я видел все одновременно, я накрыл помещение бара, как газовое облако с колкими шампанскими пузырьками.
Я вообще не пьяница, и тем более не балуюсь наркотой. Травку курил, но на меня не действуют, только глаза красные, как у кролика. А тут принял крен сорок градусов на левый борт, яхта под парусом, аж лазурь расступается.
Я видел сразу и тонированные под темное дерево панели, нити швов между ними, и каплю застывшего клея на шве, приглушенные светильники, и ряды пестрых бутылок вдоль зеркала за стойкой, и свитера под куртками, и лица всех здесь, и их губы, и глаза. Да, так все их глаза смотрели на меня. Почему-то.
А рядом произносилась речь. Эхо колебалось слева, чуть выше и впереди меня. Голос звучал знакомый, типа друга юности в искажении аэропортовской трансляции. И по выражению лиц публики, каковые лица преображались в первобытные маски каннибалов, я понял, что слышу свой собственный голос. И понял, кем они будут сейчас закусывать свою выпивку.
Когда я напиваюсь, я молчу. В отличие от своего голоса, который несет все подряд, абсолютно не интересуясь моим разрешением. На этот раз голос превзошел себя. Он сообщал то, что я думал, и то, чего не думал, и как сюрприз даже то, чего не мог бы подумать. Нет ничего интереснее, чем знакомиться со своим расширенным от дозы сознанием.
Глава 2. Что он нес
(Что услышало левое ухо:)
— Рыжий крашеный клоун! Всю жизнь он занимался спекуляциями, не отдавал банковские кредиты — а под конец жизни решил «Сделать Америку снова великой»! Он не платил налоги, за гроши нанимал на стройки мигрантов, открывал какие-то жульнические курсы для простаков — и вот теперь, уверившись в своей гениальности, решил обрушить глобальную экономику! Ломать не строить. Он еще устроит Америке конкурс красоты. Она еще шарахнется от зеркала.
Много лет, пятьдесят… сто лет!.. двести сорок лет мы боролись за права человека, за равные права для всех. Так теперь для этого сексиста женщина не человек! Хватай их всех за киски, раз ты звезда! А кто когда-то отказывался сдавать квартиры афроамериканцам? А кто призывает запретить въезд в Америку всем мусульманам — только потому, что люди исповедуют эту религию?
А отделить Мексику стеной от нас? Истинно сказано — надо строить мосты, соединяющие людей, а не стены, разделяющие нас! А сколько мексиканцев честно и за гроши трудится на благо Америки!
Он развалит НАТО — и Европа останется беззащитной перед армиями России и Китая! Он хочет, чтобы Корея и Япония создавали свою атомную бомбу — пусть, мол, сами защищаются от врагов — и ядерное оружие расползется по всему миру, и ясно, что из этого выйдет!..
А это безумие с гигантскими пошлинами на товары, сделанные в других странах? Во сколько тогда они обойдутся американцам? Да цены на все подпрыгнут вдвое — он соображает, что делает? А сам под шумок снизит налоги своим дружкам-миллиардерам!
Что будет со страной? Что будет с демократией? О горе, горе нам!.. Как мы могли допустить, что на место Обамы, этого честнейшего, умнейшего человека, афроамериканца, символизирующего нашу демократию и права человека — пришел этот монстр?! Он же фашист. Он же расист. Куда, куда мы теперь покатимся?..
Интермедия
Что ты несешь, что за попугай сбежал из CNN? — стыдясь банальности, спросил я голос. Это сейчас из каждого утюга брызжет!
А юные социалисты, разбавленные облезлыми пердунами, идиоты в баре, кричали и свистели, хлопали и топали, девки визжали, звенели пивные бутылки, а в ящике Трамп обнимал Обаму, а с другого плеча Байден обнимал Обаму, такой белый сэндвич с отравленной черной начинкой, хор пел, и миллионная толпа махала флажками.
А со мной что-то произошло. Грудь расперло, как будто бейсбольный мячик вспух за грудиной. От этого мячика быстрая и злая энергия острой звездой разошлась в стороны, пронизала пальцы рук, горло и мозг, живот и колени. Я стал упругим и крепким, как клинок. Обреченным и бесстрашным. И я понял. Я ощутил и понял ясно, как божий свет. Что я рожден для великой цели. Великой задачи. Что я пущен в этот мир с грандиозной и единственной миссией.
И миссия эта, которая перевешивает и оправдывает все мои неудачи и потери. Все слабости и грехи. И подлости оправдывает. И бессильные слезы, и лень, и трусость — все, все она оправдывает! Это — явить новое в этот мир. Изменить его путь. Спасти от неминуемой гибели.
Сказать правду в стране лжецов! Увидеть цветы всех садов в мире слепых! Собрать все свои необъятные силы, втянуть в себя мощь Земли и Солнца, всю мощь Вселенной — и напрячься, окаменеть, собрать силы в бесконечном напряжении, до растрескивания скалы — и сдвинуть, повернуть этот мир! к спасению, к свету, к будущему, к счастью, к людям, нашим потомкам в счастливом и открытом мире.
Это как отвалить гору, закрывающую выход в солнечный мир из пещеры, где ты задыхаешься со всеми друзьями и семьей.
…Вначале было слово. Кто написал Библию? Все начинается со Слова. Слово было мыслью, а прежде того мысль была просто правдой.
Вначале была Правда. В начале всех дел была правда.
Ты не знаешь, на хрена тебе эта правда нужна. Но знаешь, что будут от нее одни проблемы. Она сначала разрушит твою жизнь — а уж потом из нее может произойти что-то путное. И ты не знаешь, как теперь обернется твоя жизнь. А только другого пути нет.
И судьба тебе теперь писать против ветра, и писать поперек линеек, и плевать в бездонный колодец.
А пока я все это думал и понимал, голос продолжал говорить — но говорил он совершенно не то, что я уже слышал раньше. И остальные тоже.
Глава 3. Что услышало правое ухо
Голос звучал — с непонятной стороны, не то внутри головы, не то рассеявшись в помещении:
— Чертовы уроды! — гремел голос. — Вы можете хоть подумать своими дурными головами — чем вы недовольны?! Демагоги оболваненные — вам что конкретно не нравится? Или вы способны только лозунги выкрикивать? Да вы же гитлерюгенд навыворот, серые штурмовички в джинсах и с компьютерами! Вы же обнаглевшие погромщики, а самые трусливые не лезут в драку — они идеологи погрома.
Трамп хочет, чтобы вас не взрывал и не расстреливал исламский терроризм — вы против? Чтобы женщины и мужчины оставались равноправны — чем в исламе не пахнет! — вы тоже против? Что, девочки захотели паранджу, женское обрезание — и сидеть дома, закрыв рот, пока правоверный муж не велит говорить?! Вы решили, что ислам — это просто иначе верить и молиться? Вы же невежественны. Ислам — это иначе жить, иначе видеть мир, это иная система ценностей — и она абсолютно нетолерантна, она жестко требует исполнения своих правил. Исламский террор лаской и уговорами не остановишь.
Он хочет, чтобы сорок тысяч вас — вас! — в год не подыхало от наркотиков. А девяносто пять процентов наркоты в США идет через мексиканскую границу — тоже не слышали?
Народ Америки имеет право знать, кто идет в наш дом жить у нас? И с какими мыслями? Или — никаких границ, и идите к нам все желающие, не спрашивая нас — наркоторговцы, убийцы, сутенеры, профессиональные бездельники всех мастей — милости просим! У нас сытно и спокойно, режьте нас.
Миллионы поперли через южную границу — у них спрашивают тесты на КОВИД, у них проверяют вакцинацию?! Вирус прет через границу — а в масках ходите вы!
Вы работать вообще собираетесь? Вам работа нужна? Вот он и говорит — сначала надо обеспечить работой своих, а уже потом предоставлять наши места приезжим. И эти приезжие должны иметь высокую квалификацию, не ниже вашей — и получать достойную зарплату, не ниже вашей. Чтобы жадные боссы не выкидывали вас с работы, нанимая чужих задешево, хоть они и хуже. Вам это не нравится? Вы хотите других, худших, на ваше место? Милости просим!
Вы тут не все дети биржевых спекулянтов и компьютерных гениев. Ваши родители из кожи вон лезли, чтоб дать вам образование. И сегодня миллионы семей в Америке разорены, миллионы кормильцев остались без работы — потому что их рабочие места уплыли в Китай и Малайзию. Вам это нравится? Для вас так лучше? Вы хотите жить в беднеющей и пустеющей стране?
Глобальное потепление? Влезьте в Википедию! Бывали на Земле периоды куда жарче нашего, и всегда сменялись оледенениями. Сейчас тают ледники в Альпах? Да — и обнажаются построенные римлянами дороги. Бороться надо с вырубкой лесов и засолением почв — но не для того, чтобы вернуться в пещеры.
И что за бред про «сексизм»?! Есть противные бабы, и есть мерзкие мужики. И что — сказав это, я стал человеконенавистником, или роботом? Да — женщины в среднем меньше и слабее мужчин, ну и что с того? Да — всем равные права и равные возможности, какие обиды? И что-то я не понял: когда студентки употребляют самые грубые слова из области секса — это отсутствие ханжества, а когда мужчина в мужской компании прихвастнет своими успехами у прекрасного пола, употребив слова даже более приличные — он оскорбляет женщин. Девочки! — обсуждая с подругой интимную жизнь, сколько раз вы оскорбляли мужчин своими словами и описаниями действий? А-а — забыли записать и продать на радио.
Трамп как раз выступает за наши ценности — мир, работа, достаток. А вы, дурачки с промытыми мозгами, выступаете за пустые фразы: свобода миграции, права личности, американские ценности — а кто на них покушается?! Пресса лжет в одни ворота, половина Америки не имеет голоса в СМИ, инакомыслящих подвергают позору и исключают из общества…
Вы идиоты с промытыми мозгами: считаете правдой слова — и вообще не в состоянии увидеть дела. «По делам вашим судимы будете!» Дела против слов! — вы же тупое стадо баранов! И это — молодая элита Америки. Пиздец Америке!
…На этом месте что-то произошло — как я узнал позднее, меня наладили бутылкой по затылку. Взорвалось, зазвенело, и раздвоенный, как жало змеи, голос прекратился. Возникло спутанное чувство изменения тела в пространстве, что-то происходило с моими ногами и спиной, странное, неприятное и неудобное.
Мне настучали по балде и выкинули из бара.
Глава типа следующая? Трактир «Адмирал Бенбоу»
Так начался мой путь в дурдом.
Если бы этим все только ограничилось. Хм, да я был бы счастлив выступить жертвой — благородной искупительной жертвой. О: сакральной жертвой! Агнцем закланным. Бараном тупым. Н-но…
(Уточните, как это у Эмили Дикинсон:)
Далека правда,
Далек высший судья,