Снимок запечатлел кусок грязного кафельного пола. На полу в луже крови скрючился нестарый мужик, лет сорока. Одной рукой он зажимал порез на животе, другую вытянул вверх, точно приветствуя кого-то. Куртка задралась вместе с майкой, между нею и брючным ремнем синело тело. Густые светлые волосы слиплись в комок, измазались в крови, а на затылке приобрели цвет почти черный. Там, где торчало узкое лезвие.

– Я его живым не видел, – пожал плечами Молин.

На него надвинулась сонливая усталость. Зачем тогда коньяк покупали, если и так все подтверждается? Бритоголовый, по-прежнему не оборачиваясь, забрал карточку, взамен отдал листочек бумаги.

– Картина следующая. Залесский Петр Наумович, шестидесятого года, уроженец Новосибирска. Два высших образования, одно заочное. Аспирантура, кандидатская на кафедре общей химии тамошнего универа, ряд печатных работ. Все указано, мне и не выговорить… Последнее место работы, как ни смешно звучит, институт судебной медицины. Уволился в октябре девяносто восьмого, скорее, уволили, во время кризиса. Разведен. Судимостей нет, не успел получить. Последние пять лет место жительства неизвестно, в столице регистрировался трижды, у знакомых. Всплыл в феврале две тысячи первого, под Коломной накрыли мы большой цех, тогда у него была кличка Лесник. Сразу взять его не удалось, а когда нашли, за него вступились такие фигуры, что до суда не дошло. Исчез. Такие люди у них на вес платины… Известно только, что с ним работала какая-то женщина.

В ноябре две тысячи второго прошла оперативка, стало известно, что убили нашего информатора. Вам это ни к чему, скажу только, пацан плотно работал по афганцам. Он успел сообщить, что продавцы в нескольких ночных клубах снизили заказ на гашиш, потому что им по смешным ценам скидывают новый драг, и за этим стоит кто-то очень активный. Мы поняли, что пойдет стрельба. Так и вышло, взяли мы несколько «шестерок». Начали разматывать, добрались до помощника депутата… Яп-пона мать! Тут еще одного нашего пацана грохнули. Но афганская мафия терпеть долго тоже не могла. Сами отыскали и сообщили. Вот так. Держалась новая лавочка на этом химическом вундеркинде Змеевике. Только когда его убрали, мы поняли, что это старый коломенский знакомый.

– Когда его успели убить?

– Не далее, как в прошедшую среду, в предвариловке. – Собеседник щелкнул зажигалкой, выпустил в оконную щель струйку дыма, нетерпеливо побарабанил пальцами по своей папке.

Любановский помалкивал. Макс понял, что аудиенция заканчивается. В среду… Но Вукич до среды утверждал, что Змеевик мертв.

– Мне говорили… По нашим данным, – поправился Молин, – еще неделю назад он был на свободе.

– У вас верные данные, – согласился Стриженый Затылок. – Но во вторник кто-то позвонил в районную управу, в Митино, и дал точный адрес.

– Специалистов такого класса обычно не убивают, я правильно понимаю?

– В камере сидело девять человек. Его зарезали за час до приезда нашей машины. Во время подъема был еще жив.

Молин чувствовал страшную усталость. Притихший Любановский порывался подвезти куда угодно, но об этом не могло быть и речи. Распрощались возле «Гагаринской». Макс дождался, пока «БМВ» развернется, проводил ее глазами, затем перешел дорогу и остановил такси. В ушах стучали барабаны. Он решил, что на сегодня хватит, следует очистить сознание, иначе никакие предохранители не выдержат.

За квартал отпустил машину, купил в киоске две баночки джин-тоника и пакет вечно молодых круассанов. К спиртному прикасаться не стоило, но сегодня он нарушил столько запретов, что лишняя доза ситуацию изменить не могла.

Вахтер, сонно потягиваясь, проверил документы. Молин так редко и ненадолго занимал квартиру, что сменные отставники не успевали его запомнить. Было три звонка, но никто не оставил информации. Бог с ними! Макс вскрыл тоник, залпом ополовинил банку, пустил в ванну горячую воду, включил телевизор. Пощелкал программы, не замечая происходящего на экране.

Когда раздался звонок, какое-то время Максим не шевелился. Он не испытывал ни малейшего желания поднять трубку.

– Да, я слушаю.

– Максим? Спустись, я внизу.

Женский голос. Пару секунд он пребывал в ступоре. Светочка! Макс кое-как натянул штаны, накинул на голое тело куртку. Никогда она сюда ему не звонила, ни адреса, ни номера он не давал. Впрочем, разве у нее могли возникнуть проблемы со служебным адресом? Часы показывали четверть двенадцатого. Во дворе опять похолодало, снег валил прямо-таки новогодний. Из сиреневой пелены Молину подмигнули фарами. Шлепая через песочницу, второй раз за день угодил в лужу. Навстречу ему из машины выскользнул мужчина, захлопнул дверцу и остался снаружи.

– За рыбу отдельное спасибо! – Шаулина выдавила улыбку, перекинула регулятор печки на обогрев ног. – Капитан, я к тебе неплохо отношусь и без черной икры. Честное слово. Теперь скажи, зачем тебе понадобился Зинуля?

– А? Мне? – Энергии к вечеру осталось только на то, чтобы разинуть рот и так застыть, словно ручной варан под лампой.

– Капитан, выслушайте меня очень внимательно. Я приехала не соблазнять вас и не пить коньяк. Сейчас половина двенадцатого ночи. Наш разговор записывается, причем, как вы прекрасно понимаете, не здесь, не в машине. От вас зависит, сочту я нужным эту запись стереть или утром ею займется мое непосредственное начальство. Теперь вы без подготовки и без раздумий объясните мне, что за игры затеяли и зачем вам Зинуля?

Moлин сдавил пальцами ушные мочки. По большому счету, он должен был ожидать чего-нибудь в этом роде, и обижаться не на кого. Шаулина нашла его Зинулю, иначе не приперлась бы среди ночи с охраной и угрозами. Можно сказать, она выполнила просьбу, но сама столкнулась с чем-то необъяснимым и теперь бесится.

– Хорошо! – усмехнулся он. – Без подготовки! Но учтите, версия единственная и окончательная.

Он рассказал правду: про «барабан», про наркотический сон, в котором прозвучали имена, про неадекватную скрытность Старшего группы, про свою обиду. Остальное этой твердолобой служаки не касалось.

Шаулина никак не реагировала.

Капитан особо упирал на то, что побочные свойства препарата не изучены, что допущена страшная халатность, и все в таком духе… Забывшись, он распалился и то многое, что намеревался высказать шефу, выложил ей. Какая, к черту, разница, кто донесет информацию?

Представь на секунду, втолковывал он, вдруг это правда и нам удалось заглянуть в будущее? Необходимо повторить опыты десятки, сотни раз, неважно, что профиль Конторы не соответствует! Если сейчас потерять случайную нить, неизвестно, сколько пройдет лет, пока сумеют найти нужную формулу. Мы случайно получили управляемую мутацию гена, точечное попадание, один шанс на миллиард…

Он перевел дух. В черепе нарастало дробное стакатто.

– Ты закончил? – без выражения осведомилась Света. Ее провожатый терпеливо мок, прислонившись снаружи к дверце. – Ничего не обещаю, за выходные проверим.

– Теперь ты скажешь, кто такой этот чертов Зинуля и где его искать?

– Не надо его искать. – Шаулина завела мотор. – У твоего шефа дочь имеется, слышал?

– У Вукича?!

– Нет. Выше бери.

– Ах да, краем уха. Об этом не принято…

– Не принято. Он выдал дочку замуж. Парня проверяли, у наших нет претензий. Двадцать шесть лет, светлая голова, но уезжать не собирается. Диссертация почти готова, занимается наркологией, в частности абстинентным синдромом. Антон Зинуля. Ты понял, капитан? Мы еще разберемся, что тебе приснилось, но фамилию эту забудь.

15. Седьмая беда

Утром без звонка приехал Вукич и поволок на базу, проверять удрученный алкоголем организм. Сказал только одно: если тебе пошли навстречу, не значит, что вышел на пенсию. Молин послушно кивал, подставлял врачам руки, грудь, голову и все остальное. Спал он всего часа три, зато бессонница подвигла его к единственно правильному решению. Чтобы не сойти с ума и не натворить чего-нибудь, надо помнить о Жанне. Найти хоть что-то светлое и не выпускать из памяти. Он больше не имел права на осечку, после смерти химика. Поскольку никуда не вызывали и не препятствовали заслуженному отпуску, он рассудил, что Света Шаулина либо блефовала, либо наполовину поверила и озадачилась проверкой его домыслов.

Он никак не мог ответить на два вопроса. Кто был тот парень в плаще, Андрей, что сопровождал особистку вчера ночью? Брать его с собой в качестве охраны она бы не стала, зачем ей нужно самой на себя компромат собирать, потом объясняться, с какой целью ночью с ним встречалась. У них ведь так: сегодня я тебя, завтра ты меня… А вытекающая задачка еще более запутанная. Зачем Света раскрыла, кто такой Зинуля? Не просто раскрыла, а подтолкнула Молина к поискам. Могла ведь и промолчать, черт возьми.

Объяснение напрашивалось только одно, и Максу оно совсем не понравилось. Если первый отдел «копает» под шефа третьего, то рядовому испытателю совсем не место между жерновами. Намекни кто Молину раньше, что в Конторе возможны закулисные интриги, ни за что бы не поверил. Хотя, с другой стороны, а что он знал о сослуживцах? Группы работали над проектами разобщенно, постоянный контакт поддерживал Старший, руководил всеми перемещениями и командировками. Даже находясь в столице, без временного пропуска, который также выдавал Вукич, Макс не попал бы ни на базу, ни в Управление. И столь четкое соблюдение режима ему нравилось. Точно так же четко соблюдался регламент связи. Потеряв каким-то чудом контакт со Старшим, даже в самом глухом углу страны он помнил бы наизусть два телефона связи и два адреса в интернете. Набрав номер единожды, получив инструктаж от дежурного базы, следовало его забыть, а спустя некоторое время выучить новый.

Каждый проект требовал разное число исполнителей. Иногда они работали месяцами командой, а потом могли не увидеться год. Устойчивое ядро сохранялось, но бывало и так, что на несколько дней появлялись абсолютно незнакомые люди, молча делали свое дело и покидали группу.

Результаты проектов не обсуждались и представляли собой отдельную закрытую тему, словно крепость внутри крепости. Об удачах или неудачах начальство ничего не сообщало, впрочем, о многом он догадывался благодаря полевым испытаниям.

Та часть натуры, глубоко спрятанная, которая не отождествлялась с его служебной сущностью, испытывала сильнейший стресс, если не сказать хуже. Попросту билась в ужасе. Но очень скоро стресс отступал. Внутри крепости, в которой он работал, находилась вторая, внутренняя, где и бурлил главный котел. А Макс вместе с остальными ребятами лишь заготавливал для котла дровишки. Он не пытался заглядывать глубоко – проще было и дальше заготавливать дровишки, получать звания, деньги и награды.

В одном из московских жилых зданий, принадлежащих Министерству обороны, войти в которые можно было лишь через ворота со шлагбаумом, в подъезде с круглосуточным вахтером, на третьем этаже имелась железная дверь. За ней – следующая, с кодовым замком. Внутри, в квартире, в ящике серванта покоился антикварный клеенчатый чемодан с металлическими уголками. На самом дне обклеенного кинозвездами чемодана, в пакете, лежали две коробочки с орденами. Орденами, которые он никогда не наденет.

До прошлой недели Молин не слышал и малейших скрипов в отлично смазанных шестернях Конторы. Очевидно, он не прислушивался. Кого-то там Дума финансировала по остаточному принципу – учителей, библиотекарей. Контору Дума не финансировала никак, но шестерни исправно крутились. Он поймал себя на забавной мысли. Впервые он задумался о стране, не о государстве, а о людях в целом, находясь там . И там же впервые в жизни произнес патетические громкие фразы. Ну конечно! Все происходило ведь почти понарошку, как в сказке…

Упрекнуть себя не в чем, он не вступил в ряды отщепенцев; по сути, он и в будущем не прерывал службы. Как могло произойти, что, вернувшись, он скатился на дорогу измены? Причем выбор отсутствует. Либо он не летит ни в какой Дагомыс, а ставит к стенке ни в чем не повинного Антона Зинулю, которому уготовано через двадцать лет изобрести зачаток первого маточного биохарда, но который каким-то боком связан с Конторой…

…Черт, вот оно! Железная тетрадь доказывает, что будущий профессор уже благополучно дожил до своего открытия… а Молину уготованы разжалование и тюрьма… в лучшем случае. Или капитан забывает о глупостях, крутит дырки в погонах, и бесперспективный опыт приведет через четыреста лет к катастрофе. Кроме того, там Жанна. Или не кроме того, а в первую очередь. Здесь у него никого нет, а там хоть кто-то близкий. Парадокс…

Выбора нет, но выбор делать надо. Вход там, где выход.

Ему очень не хотелось вновь обращаться к Любановскому, да еще в субботу, но иных вариантов не оставалось.

На базе, под нарочитым вниманием Старшего, он написал подробный отчет. Сдавая в дежурке пропуск, оглянулся. Вукич стоял в коридоре, глядел вслед. На долю секунды у Молина возникло желание вернуться, схватить усатого за грудки или налить ему коньяка и вытрясти наконец, что же происходит.

Но Вукич тут же отвернулся и захлопнул дверь.

Потом Макс дважды звонил из двух разных будок, прикрывая рот ладонью, и спустя два часа стоял перед нужным подъездом. Третий звонок он сделал из автомастерской напротив. На одиннадцатом этаже в квартире сняли трубку, и мужской голос дважды весело произнес «Алло!».

Зинуля был прописан с матерью и младшим братом, но проверять, дома ли родственники, у Молина не было времени. Он потолкался у бронированной двери подъезда, вскоре вышла старушка с пуделем, и Макс поднялся наверх.

– Кто там?

– Сослуживец Игоря Григорьевича. Ему отворили дверь. Антон, высокий, немного сутулый, уже подсадивший зрение, в сильных очках, и его мать, на две головы ниже, в кудряшках и расписном халате.

– Пройдемся, – предложил Молин.

Зинуля не удивился, отправился за свитером. Видимо, его уже посещали .

– Мы можем сейчас проехать с вами в институт? – спросил Молин во дворе. Он сам точно не знал, как поступит, если парень откажется.

– Можем… – удивился тот. – Только там на сигнализации все. Придется упрашивать охрану, чтобы позвонили на пульт. А что вы хотите?..

– Вы любите дочку Игоря Григорьевича? – перебил Молин.

Лицо аспиранта вытянулось. Он медленно снял очки и, хлопая пшеничными ресницами, уставился на собеседника:

– Вы пришли меня шантажировать?

– Да.

– Достойный ответ! – Зинуля нервозно хихикнул и огляделся по сторонам.

Рядом никого не было, они стояли на узкой грязной дорожке среди заснеженных газонов. За строем одинаковых многоэтажек на проспекте проносились редкие автомобили. Облезлый пес тащил из помойки рваный полиэтиленовый пакет.

– Не знаю, чем вы собираетесь меня пугать, но приплетать Любу – большая ошибка. Я даже не стану разговаривать.

Тем не менее Зинуля не сделал и шагу, чтобы уйти. Макс обрадовался: кажется, он нащупал верную тональность.

– Мы и не собирались ее приплетать, если бы нас не вынудили. Скажу больше, вы сможете спокойно жить с женой и продолжать научную работу, если добровольно пойдете навстречу…

– Вы из органов?

– Служба внутренней безопасности заведения, где трудится – пока что – ваш тесть. К вашему несчастью, в отличие от тех «органов», что вы подразумеваете, мы не скованы никакими юридическими нормами. Передо мной поставлена задача, и она будет выполнена.

Молин сунул правую руку в карман. Аспирант стремительно побледнел.

– У вас есть две возможности. Или мы немедленно едем вдвоем и вы отдаете мне препарат, после чего инцидент будет закрыт, или… – Макс небрежно махнул в сторону стоянки, где прогревали моторы несколько иномарок. – Или мы все равно едем, но ваша судьба перестает меня интересовать. По статье «государственная измена» амнистия не предусмотрена. Если вас не застрелят сегодня, то за пятнадцать лет лесоповала вы много раз пожалеете, что остались живы.

– Но я не могу! – всплеснул длинными руками Зинуля, голос его сорвался на визг. – Как же быть с деньгами?

– С деньгами? – растерялся Макс. – Это нас не интересует.

– Так вы не знаете о гранте? – тут же осмелел ученый. – Я почти месяц вел синтез, пока не убедился, что один из компонентов повторить невозможно. Чрезвычайно редкое растение… Мы смогли начать опыты, только когда нам доставили необходимое количество этой травки. После этого были выделены деньги. Если вы отберете препарат, меня точно пристрелят.

Почти месяц, ужаснулся Молин. Тесть скинул «барабан» зятьку задолго до испытаний Конторы. Они предвидели результат, поэтому только ждали, пока я проснусь, чтобы свернуть эксперимент. Кто еще в «доле»? Вукич? Арзуев? Нет, невозможно.

– Какая сумма?

– Шестьдесят тысяч баксов…

– Не вешайте лапшу! Не существует такого западного фонда, что выделил бы средства на подпольные исследования. Обоснование заняло бы по меньшей мере год, плюс резонанс в печати.

– А я и не говорил, что это западный фонд. Игорь Григорьевич представил меня людям… Создано частное предприятие, я подписал контракт!

– Сколько ученых, кроме вас, там задействовано?

– Четверо…

Макс столкнулся с неизбежностью. Колесо завертелось, теперь его не остановить. Имя Зинули вошло в историю. С ним или без него коллеги продолжат начатое.

– Тогда понятно. Опыты велись на наркоманах?

– Да…

– И каков результат?

– У семидесяти процентов полное снятие синдрома ломки.

– Но это ведь не то, чего вы добивались?

– Не то. Зависимость остается.

– Сделаем вот как. – Максу в голову пришла новая идея. Химик был абсолютно подавлен, потерял ориентацию. Следовало добить, пока не опомнился и не начал соображать. – Я готов вас пожалеть. Несмотря на соучастие в преступлении, цели у вас благородные, дело нужное, ведь так?

Зинуля закивал, повернув лицо в сторону. Говорить он не мог.

– Тем более, – продолжал рассуждать Молин, – что формула теперь у вас в голове, нет смысла опечатывать институт и конфисковывать оборудование… – Он помолчал, делая вид, что ведет внутреннюю борьбу. Зинуля дрожал всем телом, ломая на груди руки. – Сделаем так! Вы отдадите мне часть, скажем, пятьдесят тысяч кубов. Я внесу в отчет, что ваше сотрудничество носило добровольный характер, и об этой встрече вы навсегда забудете.

– И буду у вас на вечном крючке?

– Зачем вы нам нужны? Разрабатывайте и дальше собственное изобретение. Наша забота, чтобы не уплывали государственные секреты.

– А что будет с папой?.. Я хотел сказать – с Игорем Григорьевичем?

– От меня он о нашем разговоре не узнает. Если вы сами пожелаете разрушить семью…

– Не пожелаю! Его… его посадят?

Молин пожал плечами, жестко взял химика под локоть.

– Пока мы будем в дороге, постарайтесь меня убедить, что открытие не имеет оборонного значения.

– Какое там оборонное! Чисто лекарственный…

– Вот мы и проверим. И лишь на основании проверки можно будет рассуждать о судьбе вашего тестя.

Макс увлек раздавленного Зинулю сквозь арку. Оставленный снаружи частник послушно грел мотор.

Часом позже Зинуля поставил перед Молиным чашку дымящегося кофе. Пока ученый суетливо хлопал дверками шкафчиков, Макс рассматривал фотографии под стеклом. Больше смотреть было некуда, со всех сторон его окружали нагромождения устаревших приборов и ломаной мебели.

– Здесь будет ваш кабинет?

– Пока общий. Как только… – Антон помялся. – Как только получили деньги, начали ремонт.

– Останетесь тут, в институте?

– Да, взяли в аренду этаж. Так удобнее, клиническая база и все смежные направления, что называется, под рукой…

– А директору что досталось? Остальным сотрудникам?

– Шеф мной, по правде сказать, здорово гордится. Он членкор, преподавал раньше на моем потоке. Я бы никогда не посмел предложить ему денег лично.

– На фото ваш сын?

– А, да. Они с Любашей сейчас на Кипре, отдохнуть, позагорать отправил.

– Симпатичный мальчишка. Как зовут?

– Антоном… Но не в честь меня, бабушке хотели приятное сделать. Дед двоюродный, брат ее, известным был в Ростове человеком…

Антон продолжал еще что-то угодливо рассказывать, расставлял перед Молиным блюдца с печеньем и дешевыми конфетами, суетился по-женски с тряпкой, но капитан его не слышал. Мальчик, сын. Лишнее доказательство существования темпоральных ловушек. Какое счастье, что провидение уберегло его от страшного греха, а то совсем уж близко пропасть придвинулась. Как же он сразу не догадался: не мог никак нынешний взрослый Зинуля дожить до времени появления первых Ванн очистки…

– Спасибо, – сказал Молин. – Я пойду.

– А кофе как же?

– Расхотелось. Кстати, как вы оцениваете побочный эффект? Я имею в виду сновидения.

У Зинули исчезло убитое выражение лица, немедленно проступил охотничий азарт.

– Да, эффект крайне любопытный, следовало бы его отдельно изучить. Два паренька лежали, по восемнадцать лет, но наркоманы конченые. Очнулись и давай наперебой строчить всякие кошмары!

– Но не все видели сны?

– Нет, к счастью, единицы, и те напугались. Конечно, единицы, с усмешкой подумал Молин.

Потому что большинство твоих клиентов вернутся к наркоте и не нарожают детей, им не в кого будет воплотиться. Стоп! Это означает, что у самого Макса обязательно будет семья, ребенок, или не обязательно? Где-то за океаном, у Светки Зарядичевой, уже растет его дочь… Вот так дела, получилось все-таки краем заглянуть вперед! Но вслух он сказал другое:- Это оттого, что ваши пациенты – больные люди, с разрушенной психикой. Для изучения снов нужен здоровый человек.

– Хм… Возможно, вы правы, я не подумал… Но кто в здравом уме согласится испробовать на себе слабо изученное лекарство? Наркоманов и то тяжело уговорить!

– Я соглашусь. – Молин потрогал в кармане запечатанную холодную бутыль.

– Вы?! – Зинуля чуть не выронил стакан с горячим кофе.

– А чего вы опасаетесь? Я лягу к вам на обследование, потом мы запишем результаты. Кто только что уверял, что препарат безвреден?

– Ну… это так неожиданно. Впрочем, я разве имею право отказаться?

– Совершенно верно, – вовремя вернулся в роль Максим. – В понедельник, в девять? – Он еле сдержался, чтобы не закатать рубашку прямо сейчас. Это ввергло бы аспиранта в шок и привело бы к лишним подозрениям. Пересидеть два дня, не наглеть. – И не беспокойтесь. Если подтвердится, что иных последствий от применения раствора нет, возможно, мы позволим вашему тестю работать. Вы идете?

– А?.. Нет, нет, – рассеянно откликнулся Зинуля. – Раз уж я сюда добрался, покопаюсь еще. Работы море. Я позвоню, вас выпустят внизу без меня.

Он проводил Макса до лифта, протянул вялую, влажную ладонь. В близоруких припухших глазах аспиранта застыло потерянное выражение, шея сиротливо торчала из воротника вязаного свитера. На долю секунды Макс почувствовал не то что укол совести, а какое-то нехорошее томление, но заставил себя улыбнуться. Створки лифта закрылись.

После он проклинал себя, что не заставил парня уйти вместе, не проводил до дома. Впрочем, предугадать или как-то изменить дальнейшие события Молин все равно бы не сумел.

Психотерапевт, широкий, медлительный, облитый хорошим одеколоном, с большой неохотой сделал для Молина исключение. Он не принимал на дому, тем более в выходные, и даже удвоенная плата не поколебала бы его субботний отдых. Макс не стал изобретать велосипед, выдал почти чистую правду.

Содержимое этого листочка ему надлежит запомнить, а затем хорошенько забыть. Ключиком к памяти станет забавная песенка. Нет, не любая, сейчас он напоет. Там, куда его пошлют, потенциальный враг не должен получить ни малейшего шанса на доступ к этой формуле. Макс показал одно из своих удостоверений, то, которое показывать кому попало не следовало.

Они стояли друг напротив друга в полутемной, обитой деревом прихожей. Макс заранее успел выяснить, что этот заторможенный седой дядька с рыхлым, отекшим лицом, ни капельки не похожий на Кашпировского, был одним из лучших в своем деле.

– Раздевайтесь, – тихо произнес хозяин. – Собаку не бойтесь, просто постарайтесь не делать резких движений. Дайте себя обнюхать.

Из глубины роскошной «сталинки», цокая когтями по паркету, выплыл немецкий дог, дотронулся вислыми губами до груди гостя. Так же неторопливо обошел Молина и улегся поперек входной двери. Хозяин пропустил Макса в уставленный псевдоантиквариатом зал, указал на бархатное кресло и устроился в таком же напротив. Где-то играла музыка, тикали в углу старинные напольные часы. Если кто-то и был дома, кроме хозяина, то никак себя не проявлял.

Оба ждали. Потом Молин потерял надежду на чашку чая и расправил на колене тетрадный лист, украшенный каракулями Зинули.

– Ваше ведомство испытывает сложности со специалистами? – холодно спросил психиатр. Манерами он напомнил капитану банкира Севажа: тот же стальной взгляд, это вам не чахлый истеричный аспирант, на пушку не возьмешь. – Указанный способ хранения информации попросту глуп. Извините, но истина горька. В век интернета нет смысла прибегать к кинематографическим трюкам.

– Вы правы, – кивнул Молин. – Извиняться не за что. Однако, если вы не проявите доброй воли, погибнет много невиновных людей. У меня нет времени искать другого специалиста.

– Невиновных людей нет. Это первое, – отозвался гипнотизер. – Каждый из нас виноват в том, что происходит. Во-вторых, сколько погибнет людей, если я проявлю «добрую волю»?..

– Надеюсь, что меньше, – вздохнул Молин.

– Вот-вот. А я уже мало на что надеюсь. – Гипнотизер чуть смягчился. – Дайте ваш паспорт, а не эти корочки. Я обязан знать, с кем имел честь, если ко мне потом придут.

– Удостоверение личности. – Макс протянул документ.

– Примите. – Врач налил полстакана воды, вытряс на ладонь таблетку. – Не пугайтесь, это веронал. Запоминайте ваши иероглифы.

– А вы не будете читать?

– Боже упаси. Кто меня потом закодирует, молодой человек? Прочли? Можете сжечь, вот пепельница.

– Но я не запомнил, там сложная…

– Мы помним все, что когда-либо прочли, но не умеем самостоятельно пользоваться этой памятью. В этом превосходство компьютера и причина, по которой он становится реальным конкурентом гомо сапиенсу. Сократ, ко мне!

Явился неулыбчивый дог.

– Оригинальное имя! – проявил вежливость Макс. – Он Сократ Четвертый. Четвертое поколение Сократов.

– И как, все были мыслителями? – Макс скатал листок с формулой в шарик, опустил в центр мраморной граненой чаши.

– Не только. Четвертый откусит вам голову, если вы попытаетесь меня убить по окончании сеанса.

– Святые яйца! После таких обещаний я не смогу расслабиться…

– Как раз наоборот. Вы были чересчур перевозбуждены, теперь вам предстоит вернуться в нормальное состояние. Устойчивой гипотаксии мы не добьемся, но я заварю зеленого чая и убавлю свет. Угадайте, какое самое глубокое заблуждение человека? Незыблемая вера в собственную самоценность.

– И это говорите вы, психиатр?

– А кто вам еще скажет? Взгляните на себя изнутри. Поставлена некая задача, осуществить ее мешает ряд трудностей. Чем больше вы с ними боретесь, тем сильнее встречное противодействие, и так бесконечно. А теперь постарайтесь представить, что смотрите кино, с собою в главной роли.

– Плохо получается.

– Естественно. Вы слишком вжились в образ, а это лишь игра. Все наши действия, переживания, те или иные эмоциональные поступки – лишь отражения различных ипостасей, которые мы примеряем. Сядьте поудобнее, расслабьте спину и вглядитесь в экран. Пейте чай, не стесняйтесь… Прикройте глаза… Итак, на экране мужчина, похожий на вас, он постоянно играет множество ролей. Роль озабоченного, ответственного, виноватого, угрожающего, делового. Он чрезвычайно переполнен собственной значимостью, ему представляется, что без его участия картина потерпит крах. Но вам-то, со стороны, заметно, что это отнюдь не так. Вы же видите, что человек играет совсем не присущие ему роли. Он гораздо лучше смотрелся бы в обнимку с любимой женщиной, на пляже, за праздничным столом, в сосновом летнем лесу… Ах, да, мы забыли про баньку с пивом, и там он сыграл бы не в пример значительнее…

– А вы гедонист!

– Если понимать под термином наслаждение от профессии, от семьи, то – да. Я сорок лет исполняю преимущественно любимые роли и радуюсь своему появлению на экране. И у вас есть шанс, если критически оцените то, что творите сегодня, избавиться от беспокойства и преждевременной смерти. Напойте мне вашу песенку!

– «Как прелестно, должно быть, Сливаться в аккорде…»

– Милые стихи. Не открывайте глаз. Теперь я буду вам рассказывать, а вы – слушать и получать удовольствие. Итак…

Молин потер глаза. Комнату заполнял яркий свет. Психиатр кормил дога сухариками.

– Что дальше? Я уснул?

– Все, что вы просили. Бумага по-прежнему в пепельнице, я не притрагивался. Можете сжечь. Напойте песенку.

– Я… Я не помню! – Макс нахмурился. – Черт возьми, действительно не помню. Неужели получилось? Такое ощущение, словно часов шесть проспал! Спасибо!

В прихожей он замешкался. Хозяин квартиры и собака стояли рядом, глядя с одинаковым бесстрастным выражением.

– Скажите… насчет роли, рядом с любимой женщиной. Но ведь невозможно играть одну эту роль? Как избежать прочих мерзостей? Я тоже люблю свою работу, но последнее время все так запуталось…

– А я разве предлагал вам легкий путь? Купюры, что вы любезно оставили на трюмо, весьма кстати. Я также участвовал в некоторых не особо приятных сценариях, путешествовал с лекциями по полупустым санаториям, писал в дурацкие журналы, что вовсе не отвечает моим внутренним потребностям. Зато моя жена, смею надеяться, не жалеет, что когда-то ответила согласием, а Сократ избавлен от необходимости охотиться на крыс. Упростите схему для начала. Вместо размытых понятий «плохо» и «хорошо» постарайтесь руководствоваться этическими критериями. Созидательно то, чем вы заняты, либо нет?

– Но это невозможно… невозможно оценивать некоторые профессии с этической точки зрения!

– Напротив, это необходимо. А главное – удивительно просто, не требуется никаких теоретических учебных программ. Любой из нас в глубине сознания прекрасно понимает, чего он стоит, разве не так? Я не хочу никоим образом оскорбить ваш род занятий. Скажите, однако, вас сильно занимают подвиги Боливара? Вас увлекает судьба Гарибальди или Яна Гуса?

– Ну, они заняли свое место в истории…

– Все эти личности, несмотря на агрессивный стиль жизни, скажем так, несли конструктивное начало. Они играли свою, любимую роль, в этом заключена причина, по которой вам до них необычайно далеко. Понимаете? Дело совсем не в степени личных дарований… Вы обиделись?

– Нет, пожалуй.

– Я бы обиделся… Дело в том, что их деяния занимают сегодня горстку историков, не более того. Невзирая на масштаб, так-то. Рискну высказать предположение, что собственная самоценность их занимала менее всего.

– А мне вы советуете оттолкнуться от любви?

– Каждому – свое! Противоположное чувство порой более продуктивно. Однако, укрепив вот здесь, – психотерапевт постучал по лбу, – хотя бы одну положительную доминанту, вы обнаружите, как ваше существование прекратит казаться сплошным лабиринтом из страхов и беспокойства. Вы разглядите достаточно ясно дорогу, где темного и светлого окажется примерно поровну. Более того, вы обнаружите, насколько эта дорога коротка… Моя визитка у вас есть, милости прошу, пообщаемся как врач с пациентом!

Молин не ожидал, что так быстро стемнеет. Дневной свет почти не проникал на лестничную клетку. Он потыкал кнопку, лифт бездействовал. Сколько же времени он потерял в кресле у врача? Или не потерял? Он надвинул кепку и направился вниз. Где-то наверху прошелестели легкие шаги, кто-то бегом спускался по лестнице. Молин быстро заглянул в пролет. Ни на одном этаже не горели лампы. Когда он ехал сюда на лифте, освещение работало. Ниже, за сетчатым коробом шахты, стояла полная темнота.

Если бы он не прикрыл на несколько секунд глаза, давая им привыкнуть ко мраку, то человека в нише бы не заметил. Тот стоял, отвернувшись, в закутке возле мусоропровода. Макс сделал еще пару шагов вниз. Человек повернулся. Внизу хлопнула дверь.

– Эй, друг! – хрипло окликнули сзади.

Он уже понял, что надо уходить, не останавливаясь, даже бежать, ноги продолжали двигаться, но корпусом непроизвольно повернулся на голос. По лестнице загремели тяжелые подошвы. В подъезде слышалась возня, хлопки, кто-то сдавленно матерился. Незнакомец выдвинулся из ниши, быстро поднял руку с пистолетом.

– Гуд бай, детка! – произнес киллер и нажал на курок.

16. Игры патриотов

Макс лежал лицом вверх и отплевывался от падающих в рот ошметков штукатурки. Тот, кто его подмял, огромный и жесткий, не давал возможности даже нормально вдохнуть. Три пули, одна выше другой, с визгом срикошетили от стенки. Боковым зрением сквозь сетку лифта Макс заметил еще одну мощную фигуру, летящую по диагонали сквозь лестничный пролет. Не успев приземлиться, летящий бесшумно прострелил убийце кисть и обе ноги. Тот взвыл, рухнул на колени, но продолжал давить на спусковой крючок. В сполохах пламени появлялась и исчезала перекошенная, оскаленная физиономия убийцы. У Макса дико болели затылок и правые ребра.

Прикрывавший его спецназовец скороговоркой докладывал по рации. Снизу, топоча по ступенькам, поднимались двое с сумкой и носилками.

– Цел, капитан? – Молина поставили на ноги, прислонили к перилам. Он мог только кивнуть. Если ребра не сломаны, то трещину, как пить дать, заработал.

Прибывшая санитарная команда занялась нападавшим. Рвали пакеты, накладывали бинты, тем же резвым галопом помчались вниз. Ни единая дверь не открылась, жильцы парадной сохраняли нейтралитет.

Потирая шишку, он поковылял к выходу. Вплотную к крылечку притерлась замызганная «Волга». Макса с двух сторон подхватили под локти, прижали голову.

– Не дрыгайся! – бесцветным шепотом произнес шофер, захлопывая дверцу. – Не то поранишься!

Щелкнул центральный замок, и машина рванула с места. Не пропустив встречных, развернулась на сплошной, со скоростью под сотню достигла Садового кольца. Там водитель, придавив сигнал, не долго думая, ушел влево, «Волга» через все пять рядов метнулась под запрещающий знак в подворотню, тяжело соскочила с поребрика. Молина сдавили с такой силой, что он почти не чувствовал тряски.С обеих сторон сидели хмурые парни в броне, каждый килограммов на тридцать его тяжелее.

– Ну что, герой, ищем приключений? – С пассажирского сиденья обернулась смутно знакомая физиономия. Из тех, что не запоминаются: неопределенно-моложавый вид, аккуратный проборчик, герые глазки, слишком правильная линия рта. Но Макс его узнал… Андрей, кажется. Тот самый, что приезжал ночью со Светланой.

– Тебе сказали не лезть, не высовываться, а? Вот и довысовывался. Из-за тебя подающий надежды специалист выпал из окна. Или ты ему помог, а капитан?

Молин раскрыл от изумления рот, даже позабыл о боли в груди.

– Антона убили?

– Да не огорчайся ты так, – хохотнул особист. – Он сам виноват, придурок. Пока ты чаи гонял, Зинуля сбегал, позвонил, видимо, ему кого-то предупредить не терпелось. Вот и предупредил. Жаль, у нас времени не хватило к линии подключиться… Он сам пустил убийц, через черный ход, охрана никого не заметила… кроме тебя. Толик, да не держи его, уже можно! Ты не убивайся, капитан, он тебя не пожалел. Ребятки, что за тобой охотились, вели от самого института. А теперь скажи, какого черта ты сразу не доложил?

– О чем? – Макс сидел, абсолютно обалдевший.

– Не крути мне мозги! Почему сразу не доложил, что из Конторы идет утечка материалов?

– Я не знал наверняка! Сегодня лишь догадался…

– Сегодня? – Собеседник скорчил кислую мину. – Благодаря твоим стараниям ухватиться не за что. Там, в институте, следов теперь не осталось от ваших «барабанов»… Но признаю, сыграл ты классно, раскрутил этого придурка от нашего лица. Тебе просили передать спасибо. Не устроишь очередного концерта, дождешься благодарности по всей форме. По секрету скажу, Светлана Юрьевна считает, тебя надо к нам перевести…

– Благодарю.

– Дай мне сюда то, что он тебе отсыпал, – мгновенно сменил тон Андрей. – И это все?

– Все! – Молин выдержал взгляд.

«Волга», натужно ревя, преодолела наледь у ворот. Солдатик проверил пропуска, козырнул, и тяжелая створка поползла вправо. Гараж Управления, Максу тут бывать не доводилось. Вышли из машины и, не дав оглядеться, буквально втащили Молина в здание. Не размыкая рядов, прошагали по коридору, миновали два поворота.

Один из провожатых, со «Стечкиным» в руке, остался снаружи, второй запер кабинет изнутри и устроился возле косяка. Да что происходит в Конторе, не на шутку растерялся Молин.

В следующей проходной клетушке его усадили за стол напротив закрашенного окна. Кроме Андрея появились еще двое. Один так и не вышел из тени, пристроился в уголке, а третий офицер, высокий, узколобый, в летном кителе, расположился наискосок, на подоконнике.

– Кому вы несли препарат?

– Себе.

– Чувствуете необходимость уколоться?

– Это не наркотик! Почитайте отчеты…

– Что ты передал Шакирову?

– Кто это? – До Макса не сразу дошло. Фамилию психотерапевта он выбросил из памяти. – Ничего не передавал. Просто пришел обследоваться…

– Как давно с ним знакомы?

– Сегодня впервые встретились.

– Мы проверим, капитан! – Высокий мягко поднялся со своего места, пересек комнату и навис над Молиным, упершись кулаками в столешницу. Узкое невыразительное лицо приблизилось вплотную. Несколько секунд Макс различал в его зрачках собственное искривленное отражение. – Мы проверим!

– Проверяйте.

– Почему не обратились с рапортом?

– Рапорт готов, лежит у меня на служебной квартире. В понедельник собирался подать.

– Зачем вы потребовали у Зинули препарат? Кого намеревались шантажировать?

– Никого. Я считал нужным повторить опыт. Молин устал крутить головой, вопросы сыпались с трех сторон. Он подпер щеку ладонью и уставился в стену. Незаметно покосился на циферблат. До одиннадцати два часа, если ночь не продержат, он успевает. Хотя эти орлы непредсказуемы, могут и до утра пропарить! Стоило смежить веки, в метре снова возникал серый силуэт, поднимался зрачок пистолета, снова и снова, будто повтор кадра…

– Кто отпустил тебя из санатория?

– Главврач, спросите сами…

– Главный врач не вправе прерывать реабилитацию! Мы выясним!

– Выясняйте…

– Кто навел вас на Зинулю?

– Никто. Я повторяю: слышал во сне…

– Где находится Старший группы?

– Сам бы дорого дал, чтобы его повстречать… Макс устал. От перекрестного допроса начало двоиться в глазах, а мозг постепенно погружался в «овощное» состояние. Он даже устал злиться, потому что злоба требовала как минимум вдохнуть полной грудью, а вдохнуть не получалось. Если ребра не задеты, то гематома на всю спину, к доктору не ходи. Старина Снейк бы на подобные мелочи не обратил внимания…

Относительно ночлега он ошибся. В сопровождении спецназовца Андрей вывел его наружу особо хитрым путем, так что из подсобки кафетерия они сразу очутились в машине.

– Рад бы тебя тут подержать, – чуть ли не извиняясь, бросил особист, – но на Базе…

– Еще опаснее? – договорил Молин. Андрей не ответил, почесал шею.

– Поступим следующим образом. Задницу твою не могу круглосуточно прикрывать. Переночуешь в гостинице, есть одно тихое место… Учти, из номера – ни ногой, запирать не буду, не ребенок. Надеюсь, сегодняшнего тебе хватило, чтобы сидеть тихо. Этот сотовый оставляю, позвоню утром, скажу, что делать. У нас много работы, сам понимаешь. В самом крайнем случае первый номер из памяти наберешь, понял?

– Понял.

– Отлично. И больше никуда не звони. Теперь дай мне ключи от хаты, – буднично заявил Андрей, точно зажигалку попросил. – Давай, давай, чужого не тронем, верну в целости. Тебе туда все равно нельзя!

Гостиница представляла собою многоэтажный семейный «вавилон», заселенный самыми экзотическими племенами. Через вертушку поминутно пробегали в обе стороны толпы вьетнамцев, индусов и прочих дружественных представителей мелкоторгового мира. Нужный этаж, однако, отличался от прочих обещанной тишиной и наглухо задраенными окнами пожарной лестницы.

Андрей отпер дверь своим ключом, кивнул вышедшей на звук дежурной. Она едва скользнула по Максу пустым взглядом и уединилась в своей пещерке с телевизором и кипящим чайником.

Молин мысленно присвистнул. Мягкие дорожки, зеркала, кондиционер. Четыре номера стояли пустые.

– Сюда! – пригласил Андрей. – Располагайся, нам некогда. Я позвоню!

Молин проследил, как они отъехали. Окна скрывались за тяжелыми двойными портьерами, выход на балкончик был наглухо забит, посему он мог различить лишь узкий кусок переулка и усыпанный окурками козырек крыльца. Без десяти девять. Теперь он успеет. Горничная, естественно, у них в штате, сразу доложит, но незаметно не проскочить. Если первый отдел бронировал этаж, наверняка черная лестница перекрыта.

Он осмотрелся. Лучше, чем ожидалось. Крахмальный парус подушки, сияющая сантехника, видео, газировка в баре. По-своему ребята поступили весьма неглупо. В круговороте этого муравейника несложно войти и выйти, не привлекая внимания, да и запасной выход всяко присутствует.

Макс выглянул в коридор. Горничная заперлась, телевизор показывал «Поле чудес». Единственным шумом, кроме счастливого бормотания Якубовича, оставалось далекое завывание лифтов. Он пересек холл, стараясь держаться по краю, оттянул собачку замка. Никто не выглянул и не бросился его ловить. Внизу возле турникета ветераны в маскировочных костюмах флиртовали с уборщицей. Из грузового лифта вырвалась смеющаяся стайка азиатов, Макс пристроился следом.

На крылечке сердце дало сбой. Двое парней стояли лицом друг к другу и вдруг, разом повернувшись, двинулись к нему. Нет, им просто прикурить нужно было…

– Куда желаете? – приветливо осведомился владелец «москвича», удивительно похожий на бывшего всероссийского старосту Калинина.

Макс назвал адрес.

– Только сперва найдем дежурную аптеку… Макс пересчитал наличность. Она таяла, как лед на сковородке. Старичок что-то оживленно рассказывал, размахивая правой рукой; интимно пиликала магнитола. Но Молин не слушал. Задержавшаяся где-то на полпути, до него наконец докатилась очевидная истина. Его пытались сегодня убить. То, что происходило там, в дебрях Желтого Города, со смертельной опасностью не ассоциировалось, он не терял надежды в худшем случае проснуться дома. Несмотря на кровожадность тамошней Охоты, она не выходила за рамки игры. Он по собственной инициативе разорвал эти рамки, но в Москве две тысячи третьего никто шутки шутить не желает…

Он успел. Вбежал в залитый светом супермаркет за десять минут до закрытия. Девчата в форменных косынках мельтешили с папочками, готовились пересчитывать товар. Уборщица выводила на боевую позицию тележку с разноцветными ведерками. Молин не спеша прошелся вдоль стеллажей с продуктами, уделил особое внимание дешевым крупам. Из-под самого дальнего, сплющенного пакета пшенки выудил пластмассовый пронумерованный ромбик. Швырнул в корзинку чипсы, упаковку «Доширака», пиво. Дожидаясь у кассы, извлек оставшийся от связки плоский ключик, присоединил к колечку ромба.

Те козлы, что следили за ним утром, не додумались войти следом в магазин. Наверняка ждали снаружи, а он сделал все очень быстро. Как чувствовал…

В камере хранения оставалась единственная запертая ячейка, номер семь. Молин нарочито медленно отошел к окну, принялся складывать в мешок продукты. На стоянке – три машины, терпеливый дед в «москвиче» развернул газету. Дальше улица тонула во мраке, ближайший фонарь мотался в снежной пыли метрах в двадцати, над автобусной остановкой. Парнишка в униформе перекрыл выход, по одному выпускал последних покупателей. Макс сделал глубокий вдох, спину немножко отпустило. Если он снова опростоволосится, все пропало…

Он вставил ключик в скважину. Содержимое, в целости, покоилось в уголке. Значит, предстоит вернуться в гостиницу и уколоться самостоятельно, вспомнить, чему учили. Оно и к лучшему, напишет Андрею записку, два дня потерпят, а там…

– Остановите у будки! – вдруг вспомнил он. На том конце не подходили очень долго, и Молин уже намеревался с тяжелым чувством забрать из щели карточку. Вот и втянул в переделку еще одного ни в чем не повинного человека!

– Слушаю вас!

Уразумев, кто на проводе, Шакиров мгновенно сбросил сонливость.

– Ничего страшного, молодой человек! Согласен, поздновато, но лучше поздно, чем никогда, верно? – с явным подтекстом хихикнул психиатр. – Со мной полный порядок. Заходили ваши коллеги, очень удивлялись, что в столь цветущем возрасте вам понадобилась терапия. Впрочем, им я также порекомендовал ознакомиться с моей методикой, не помешает, знаете ли… А как вы себя чувствуете?

Макс не мог не улыбнуться. Профессор деликатно обходил тему перестрелки.

– Спасибо вам! – сказал Макс. – Намного лучше, мне уже помогает!

– В самом деле?

– Да, доктор. Кажется, я нашел свою положительную доминанту!

Продолжая улыбаться, он залез на заднее сиденье.

– У вас волосы все в снегу, – сообщил водитель. – И телефон звонит…

Макс по привычке схватился за собственную трубку. Нет, музицировал другой аппарат, оставленный для связи.

– Ты где? – рявкнул Андрей. – Почему ты не в номере?!

– Сейчас буду, я рядом, сигарет вышел купить.

– Нет! Ты слышишь, не возвращайся, – чуть ли не в истерике прокаркала трубка. – Я назову тебе место, которое никто не знает… Макс погладил кармашек, где покоились шприцы и резервный флакончик с синим содержимым. Кошмар не желал прекращаться. До общаги оставалось два квартала.

– Послушай теперь ты меня, Дзержинский! – Он сглотнул слюну. Под ложечкой закипала колючая ярость. – Я все, что знал, рассказал Шаулиной. Вместо того чтобы прислушаться, вы принялись за мной следить, хотя рыть землю надо было совсем в другом месте! Спасибо, хоть не позволил меня убить, я очень признателен. А в Конторе я не меньше твоего и свою лямку тяну как положено. На вас, в числе прочего, лежит и моя безопасность. Так что хватит! Раз вы не в состоянии выполнять свои обязанности, я позабочусь о себе сам!

– Максим, остынь, пожалуйста! – Оппонент заметно смягчился. – Дело намного сложнее, чем мы думали. Не натвори глупостей, ты единственный свидетель…

– Тогда какого черта ты не спрятал меня на базе?

– Мы не представляли, с кем имеем дело… Хорошо, действуй по обстановке, об одном прошу – не гуляй по улице, пойди в кино, бабу купи, что хочешь! Я тебя до утра заберу, все войдет в норму…

Ничего уже не войдет в норму, подумал Молин. Он вытащил из заметно похудевшей пачки очередную сторублевку.

– Вот те на! – вполне искренне огорчился старичок. – Девчонка подвела, что ли?

– Не то слово… Ладно, отец, проведем вечеринку в другом месте, двигай в центр, в Охотный…

Его поразило кипение ночной жизни. На всех этажах развлекательного комплекса, на перилах, на ступенях гроздьями висели тинейджеры. Без отдыха выкрикивали заказы официантки, дребезжала мелочь в кишках игровых автоматов, гвалт висел, словно на большой школьной перемене. Динамики, перекрывая друг друга, создавали невообразимую какофонию, в которой с трудом различались отдельные мелодии. Макс полагал, что среди людей почувствует себя увереннее, но ожидаемое спокойствие не приходило.