– Селеста, не строй из себя психиатра-самоучку. Это не твой стиль.

– Джонас, жизнь устроена не так уж и сложно. Тебя до сих пор мучает комплекс вины из-за смерти тех двух ученых на борту подводного аппарата военно-морских сил. По-твоему, это нормально просыпаться каждое утро от собственных воплей?

– Ты ошибаешься. – Джонас уставился на свою забинтованную ногу. – Ну а кроме того, я пытаюсь с этим справиться.

– Да неужели?! Посмотри на себя. Ты вконец измучен. Твой второй брак закончится разводом…

– Что ты сказала?! – Джонас стиснул ее запястье.

– Ой, а мне нравится, когда ты злишься! – Селеста прижалась к нему, провоцируя.

Джонас резко оттолкнул Селесту:

– Не вздумай со мной шутить! Кто тебе сказал, что я развожусь?

– Твоя жена. Терри тут как-то упомянула, что ваша семейная жизнь явно разладилась. И судя по тому, как она это сказала, у вас с ней все кончено.

– Ты лжешь. И с какой стати Терри будет с тобой откровенничать?! Она тебя органически не переваривает.

– Мы были единственными женщинами на борту «Голиафа». С кем еще ей было там общаться?

Джонас был озадачен, но не мог сосредоточиться. Да и нога снова начала пульсировать.

– Селеста, не доставай меня. Я не в том настроении.

– Прости, дорогой. Знаю, что сую нос не в свое дело, но я реально за тебя переживаю. Это, конечно, не важно, но еще она говорила, будто вы недавно потеряли ребенка. – (Джонас удивленно уставился на Селесту.) – Это правда?

– Тяжелая беременность. Ребенок умер прямо в утробе на восьмом месяце.

– И это случилось во время судебного процесса?

– Да.

– У меня такое ощущение, будто Терри винит в этом тебя. Что несправедливо. – Селеста покачала головой. – Бенедикт говорит, американки не умеют держать удар. Твоя жена убедила себя, что ваш брак себя исчерпал, что любовь прошла…

– Заткнись, Селеста! Знаешь что? Ты последний человек на нашей планете, с которым я стал бы советоваться по поводу семьи и брака.

– Гонцов, принесших дурные вести, убивают, но…

– Довольно!

Несколько минут они ехали молча.

– Джонас, постарайся хотя бы на время забыть о Терри и подумать о мегалодоне. Я даю тебе прекрасный шанс наконец-то забыть об этом акульем бизнесе. Помоги мне отловить самку, и я торжественно обещаю навечно запереть ее в лагуне.

– Даже и не мечтай!

– Я заплачу тебе достаточно денег, чтобы ты мог уволиться и начать новую жизнь, с Терри или без нее.



– Мак?

– Джонас? Ты где, мать твою за ногу?!

– Дома. Послушай, не надо арендовать никаких судов. Мы едем с Селестой.

– С Селестой? Да ты гонишь! Простите, а с кем я сейчас разговариваю? И что случилось с Джонасом?…

– Выслушай меня. Селеста хочет, чтобы я помог отловить мега. Я вел переговоры и от твоего лица тоже.

– Послушай, Джонас, шутки в сторону! Скажи этой сучке, пусть сама себя отымеет, а заодно и лошадь, на которой ездит. Я не доверяю ей и готов хоть сейчас послать куда подальше.

– Мак, Ангел попробовала человеческой крови, а сейчас направляется в населенный прибрежный район. Судно Селесты готово к отплытию. Промедление смерти подобно. Нам нужно действовать быстро.

– Очнись, чувак! Она тебя использует.

– Нет, Мак. На сей раз это я использую ее. Просто держи наготове свое оружие. Мы отплываем через два дня.

Время кормежки

Калифорнийское побережье

Продвигаясь вперед за счет плавных движений огромного хвоста, самка плыла в тиши океанских глубин. Природа наделила мегалодона, своего величайшего охотника, способностью развивать, несмотря на внушительные размеры, высокую скорость. Мускулистое туловище мегалодона, увенчанное тупорылой головой, сужалось к хвосту, что способствовало уменьшению сопротивления воды. Позади вертикальных жаберных щелей располагались внушительные горизонтальные грудные плавники, работавшие, как элероны у реактивного истребителя, позволяя контролировать крен, отклонение от курса и угол наклона. Анальные плавники помогали сохранять поперечную устойчивость, а устрашающий семифутовый спинной плавник, похожий на изогнутый парус, – стабилизацию в воде.

Продвижение вперед обеспечивал мощный хвостовой плавник; у его основания имелся мускулистый хвостовой стебель, который служил килем, добавляя хвосту мощности и устойчивости. Перед хвостовым плавником располагались два плавника поменьше: задний спинной плавник и анальный плавник. Эти небольшие отростки увеличивали ламинарность потока, обтекающего хвост хищника.

Даже шкура мегалодона служила улучшению его гидродинамических характеристик, поскольку состояла из острых пластинок, или плакоидной чешуи, которая способствовала высокой обтекаемости и уменьшению трения тела о воду при движении.

Двигаясь на минимальной скорости, самка продолжила свое путешествие вдоль калифорнийского побережья. Волнообразные движения головы обеспечивали доступ воды к ноздрям размером с грейпфрут через особые желобки на внутренней стороне конического рыла. Попадая в ноздри, вода проникала в носовую полость, входя в контакт с обонятельными рецепторами, позволяющими распознавать даже малейшие следы химических запахов в воде.

Хищник всплыл через термоклин в поверхностный слой, учуяв запах добычи.



Стадо горбачей держалось у поверхности океана, совершая мощные поступательные движения за счет работы гигантских сдвоенных хвостовых плавников. Время от времени сорокатонная самка кита выпрыгивала из воды, выпуская вверх струю влажного воздуха, чтобы вдохнуть через сдвоенные ноздри.

Протяжные стоны и крики эхом проносились под водой. Именно так киты переговаривались между собой. Почуяв сильный запах приближающегося охотника, киты сомкнули ряды, матери подтолкнули детенышей ближе к поверхности.

Появившийся на арене волк принялся кружить вокруг стада. Сенсорные клетки на нижней части морды акулы улавливали слабые электрические поля, образуемые бьющимися сердцами и сокращающимися мышцами. Охотник нацелился на детеныша, приготовившись убивать.

Мегалодон с силой ударился мордой о стену из китового мяса. Неопытный охотник вильнул в сторону, но затем резко пошел в атаку. Протиснув рыло между сгрудившимися гигантами, акула сумела вонзить зубы в ближайшего к ней детеныша. Однако самки, дружно набросившись на агрессора, сумели отогнать его мощными ударами головы и хвостовых плавников.

Мегалодон отступил, но продолжил кружить вокруг стада.

Побережье Хаф-Мун-Бей,

18 миль к югу от Сан-Франциско

Кен Берк поставил шезлонг для своей жены Эмили, которая деловито втирала солнцезащитный крем в лица и плечи троих малышей.

– Можете поиграть у воды, но в воду не лезть, – предупредила она.

– Мамочка, но сейчас так жарко! – заныл самый младший.

– Папочка потом сходит с вами искупаться.

– Папочка занят. Он читает газету, – заявил Кен, ложась на шезлонг. – Эй, парни, поглядите-ка на этих китов там, в море!

В восьмидесяти ярдах от берега среди вскипающих волн перекатывались свинцово-серые спины китов.

Кэдди надела свою бархатную куртку со стеклянными зелеными пуговицами, такие же зеленые перчатки и шарф, а еще новый чепец, уже не столь праздничный. Малкин был в своем шерстяном свитере, а Лили – в зеленой куртке и полосатом шарфе. Джон надел новое черное пальто, котелок и перчатки, купленные накануне в магазине на Пятой авеню. Роберт, как и всегда, был в пальто своего отца.



У входа на Центральный вокзал переминались с ноги на ногу мальчишки-газетчики, потирая руки, чтобы согреться. Они выкрикивали сегодняшние заголовки, соревнуясь между собой, чтобы поскорее продать все газеты и уйти с холода.

Мегалодон снова пошел на сближение, на этот раз подбираясь снизу. Охотник нацелился на другого детеныша и начал прокладывать себе дорогу между взбивающими пену хвостовыми плавниками. Не сумев дотянуться до детеныша, разочарованный хищник вонзил зубы в гигантский хвост самки весом 68 000 фунтов.

– БЫЛ ИЗОБРЕТЕН БИПЛАН – НОВЫЙ ЛЕТАТЕЛЬНЫЙ АППАРАТ С НЕПОДВИЖНЫМ КРЫЛОМ!

Самка, выдернутая из стада, застонала и, судорожно дергаясь, попыталась добраться до детеныша, который в одиночестве барахтался на поверхности.

Звучало интригующе. Роберт купил газету и сунул под мышку, собираясь прочесть статью уже в поезде.

Мегалодон потряс головой, словно бойцовый пес, и в мгновение ока вонзил зазубренные зубы в мускулистый хвост кита. Из обрубка хвоста хлынула кровь. Самка пронзительно закричала от боли. Судорожно работая гигантскими плавниками размером с каноэ, истекающая кровью самка устремилась к поверхности в отчаянной попытке вытолкнуть детеныша на мелководье.

Они вошли на станцию, пересекли вестибюль и поднялись на девятую платформу, откуда отправлялся их поезд. Лили мельком увидела, как их чемоданы укладывают в багажный вагон в дальнем конце поезда. Затем она заметила кое-что еще.

Мегалодон плыл по кровавому следу. Охотник стремительно поднимался к поверхности, втягивая открытой пастью воду с кровью до тех пор, пока челюсти не сомкнулись на остатках хвоста кита.

Ромен Гари

На платформе стояли Дэйн и его бабушка – они приехали проводить Таунсендов и Хартманов. Завидев их, Дэйн весело помахал, а бабушка с улыбкой подняла повыше Призрака, чтобы он тоже попрощался.

Извивающаяся в предсмертной агонии самка рванула вперед, из последних сил подталкивая детеныша к берегу.

•

Паровоз запыхтел и выпустил из трубы облако серого пара, предупреждая о том, что пора отправляться.



Я ем ботинок

Лили последней поднималась в вагон. После того как Кэдди, Роберт, Малкин, Селена и папа зашли внутрь, Лили на мгновение задержалась в дверях и оглянулась на Дэйна. Он держал бабушку за руку, сияя от счастья.

– Папочка, ты не отнесешь меня в воду, чтобы я тоже мог погладить китов?

Передо мной расстилалась Аризонская пустыня со своими терновниками и колючками — жалкая растительность и иссохшая земля. Такой ландшафт вполне соответствует моему возрасту, душевному состоянию и настроению. Но как раз под влиянием этого скудного и бесплодного ландшафта я имел неосторожность рассказать жене случай из своего далекого прошлого. Одним словом, я дал волю ностальгии и, быть может, определенному возмущению против признаков старости на моих висках и в моем сердце.

Пока все шли по коридору в поисках своего купе, Лили вспомнила, что последний вагон, в котором они были, – это «Тучерез-экспресс», заполненный изобретениями Фары и самодельными украшениями остальных тучерезов.

Детский голос разбудил задремавшего Кена.

Короче говоря, я принялся рассказывать жене историю своей первой любви.

Когда Лили зашла в купе, там уже расположились папа, Селена, Кэдди и Роберт.

– Что? Солнышко, что ты сказал?

Я заявляю, право же не хвастая, что в девятилетнем возрасте, подобно самым великим влюбленным всех времен, совершил ради своей возлюбленной поступок, которому, насколько мне известно, не было равного. Я съел, чтобы доказать ей свою любовь, ботинок на резиновой подошве.

Роберт был рад, что мама и сестра едут с ними. В Нью-Йорке он не успел провести с ними столько времени, сколько ему хотелось, так что было приятно побыть вместе подольше. Он надеялся, что в Бостоне на их долю не выпадут новые опасные приключения, но, конечно, такое никогда не знаешь наверняка…

– Это несправедливо. Майкл пошел гладить китов.

Уже не первый раз я съедал ради нее всякие предметы.

Селена села на свое место, а Малкин тут же прыгнул к ней на колени и прижался носом к окну, выглядывая на платформу. В этом поезде разрешалось провозить механоидов, и лис собирался вовсю этим пользоваться.

Кен рывком сел и увидел, что его двенадцатилетний сын уже по пояс зашел в воду.

За неделю до того я съел целую серию баварских марок, которые с этой целью украл у дедушки, а за две недели до того, в день нашей первой встречи, я съел дюжину земляных червей и шесть бабочек.

– Блин! Майкл, а ну-ка живо выходи из воды! – Кен кинулся в море и схватил сына за талию.

Джон устроился напротив Селены. Он снял котелок и принялся вертеть его в руках, будто не зная, что с ним делать, – в общем, он был сама неловкость, как и всегда. Волосы он зачесал назад, но на макушке неряшливо торчал один седой клок, который не поддавался укрощению. Заметив это, Лили почувствовала огромный прилив любви. Она взяла папин котелок и повесила на крючок над его сиденьем, а потом опустилась на место у окна.

Теперь следует объясниться.

– Папа, погоди! Детеныш застрял…

Роберт сел напротив Лили, между Кэдди и Малкином. Он снял кепку и засунул в карман.

Я знаю, когда речь заходит о любовных подвигах, мужчины всегда склонны к бахвальству. Послушать их, так их отвага не знала границ. И попробуйте усомниться — они не поступятся ни единой мелочью. Вот почему я и не прошу верить тому, что помимо этого я съел ради своей возлюбленной японский веер, пять метров шерстяной нитки, фунт вишневых косточек (она ела вишни, а мне протягивала косточки), а также трех редких рыбок, которых мы поймали в аквариуме ее учителя музыки.

Кен увидел, как выброшенный на мель четырнадцатифутовый китенок отчаянно старается выбраться. А совсем рядом беспомощно выныривала из воды огромная голова его матери, словно та пыталась дотянуться до своего детеныша.

Раздался гудок поезда, и проводник начал закрывать двери вагонов:

Подводное течение затягивало Кена в море.

Моей маленькой подруге было только восемь лет, но требовательность ее была огромна. Она бежала передо мной по аллеям парка и указывала пальцем то на кучу листьев, то на гравий, то на клочок газеты, валявшийся под ногами, и я безропотно повиновался. Помнится, она вдруг стала собирать маргаритки, и я с ужасом смотрел, как букет рос у нее в руках; но я съел и маргаритки под ее неусыпным взором, в котором тщетно пытался обнаружить огонек восхищения. Никак не проявив благодарности, она убежала вприпрыжку, а через некоторое время вернулась с полудюжиной улиток и протянула их мне повелительным жестом. Тогда мы спрятались в кустах, чтобы нас не увидели гувернантки, и мне пришлось повиноваться — улитки проследовали положенным путем; все это я проделал под ее недоверчивым взглядом, так что о мошенничестве не могло быть и речи.

– ПОЕЗД ОТПРАВЛЯЕТСЯ! СЛЕДУЮЩАЯ СТАНЦИЯ – БОСТОН, ЮЖНЫЙ ВОКЗАЛ!

– Ладно, Майк. Давай договоримся. Я постараюсь помочь китенку, но ты останешься на берегу с мамой.

В то время детей еще не посвящали а тайны любви, и я был уверен, что поступаю как принято. Впрочем, я и сегодня еще не убежден, что был не прав. Ведь я старался как мог. И, наверное, именно этой восхитительной Мессалине я обязан своим воспитанием чувств.

Селена улыбнулась:

Кен отнес сына на мелководье, потом по грудь зашел в море. Неуверенно провел рукой по грудному плавнику китенка и, подняв голову, остановил взгляд на более крупном ките в тридцати футах от детеныша.

Самое грустное заключалось в том, что я ничем не мог ее удивить. Едва я покончил с маргаритками и улитками, как она проговорила задумчиво:

– Ну, значит, выезжаем!

Кен потянул за плавник и тотчас же потерял равновесие.

— Жан-Пьер съел для меня пятьдесят мух и остановился только потому, что мама позвала его к чаю.

– Выезжаем, – кивнул Джон, доставая карандаш и потрепанный томик Шекспира, в котором хранил свою речь.

– Какого черта я делаю?! В одиночку тут точно не справиться.

Я содрогнулся.

– Я сейчас. – Лили выбежала в коридор и бросилась в дальний конец поезда.

Самка кита подняла голову, выгнув верхнюю часть тела.

Я чувствовал, что готов съесть для Валентины — именно так ее звали пятьдесят мух, но я не мог вынести мысли, что, стоит мне отвернуться, как она обманывает меня с моим лучшим другом. Однако я проглотил и это. Я начинал привыкать.

Она открыла окно и высунулась наружу, ища глазами Дэйна. Он все еще стоял на платформе вместе с бабушкой и Призраком, всего в паре метров от поезда.

– О’кей, я пытаюсь! – Кен заглянул в огромные коричневато-красные глаза китенка.

— Можно, я поцелую тебя?

Поезд тронулся, и Лили попыталась перекричать шипение пара:

Ухватившись обеими руками за голову китенка, Кен начал тянуть его на глубину, но поскользнулся, захваченный подводным течением.

— Ладно. Но не слюнявь мне щеку, я этого не люблю.

– Удачи!

– И тебе! – ответил Дэйн.

Я поцеловал ее, стараясь не слюнявить щеку. Мы стали на колени за кустами, и я целовал ее еще и еще. А она крутила серсо вокруг пальца.

К нему присоединилась девушка лет двадцати и двое ее спутников.

– Надеюсь, мы скоро еще увидимся! – воскликнула Лили, но ее слова заглушил рев двигателя и стук колес.

— Сколько уже?

Поезд помчался прочь от девятой платформы.

— Восемьдесят семь. Можно поцеловать тебя тысячу раз?

– Держись, мужик! Мы тебе поможем.

Лили в последний раз посмотрела на Дэйна. Он оживленно разговаривал со своей бабушкой, улыбаясь и махая вслед удаляющемуся поезду.

— Ладно. Только поскорее. Это сколько — тысяча?

Все вместе они принялись стаскивать упирающегося китенка с песчаного дна.

А потом он превратился в размытое пятно.

— Я не знаю. Можно, я тебя и в плечо поцелую?

– Эй, чувак, у тебя что, кровотечение?

А потом его заслонили ряды домов.

– Чего-чего? – Кен посмотрел на свою грудь. Грудь была вся в крови. – Вот дерьмо!

— Ладно.

А потом он исчез.

– Нет! Это кровь матери, – махнула рукой девушка.

Я поцеловал ее и в плечо. Но все это было не то. Я чувствовал, что должно быть еще что-то, мне неизвестное, но самое главное. Сердце у меня отчаянно колотилось, я целовал ее в нос и волосы и чувствовал, что этого недостаточно, что нужно что-то большее; наконец, потеряв голову от любви, я сел в траву и снял ботинок.

Лили вернулась к купе и на мгновение застыла в дверном проеме, глядя на папу, Малкина и Таунсендов. Селена листала путеводитель, Кэдди читала «Секреты величайших шпионов», папа вносил последние правки в речь, которую ему предстояло прочитать в университете через пару дней.

Гигантская голова, снова вынырнув из воды, издала душераздирающий стон.

— Я могу съесть его ради тебя, если хочешь.

За спиной самки кита что-то непонятное взбивало поверхность воды, разбрасывая во все стороны ошметки пены.

– Я придумал новое название для своей речи, – заявил он. – Звучит так: «Об опасностях механики и электротехники в современном коммерческом мире».

Она положила серсо на землю и присела на корточки. Я заметил в ее глазах огонек восхищения. Большего я не желал. Я взял перочинный ножик и начал резать ботинок. Она глядела на меня.



– Не слишком-то хорошо запоминается, – ответила Селена, оторвавшись от книги.

— Ты будешь есть его сырым?

Мегалодон скользил вдоль наклонного песчаного дна в отчаянной попытке схватить добычу. Перекатываясь с боку на бок, разрезая волны грудными плавниками, охотник вцепился зубами в кровоточащий обрубок хвоста. Перед мегалодоном стояла задача вытащить гигантского кита с мелководья.

– Моя милая миссис Таунсенд, – воскликнул Джон, – оно и не должно запоминаться, это же научная статья!

— Да.



Сев на свое место у окна, Лили подумала, что ей есть что рассказать об опасностях механики и электротехники, но вслух этого говорить не стала.

Дно ушло у Кена из-под ног, когда течение стало уносить его на глубину.

Я проглотил кусок, за ним другой. Под ее восхищенным взглядом я чувствовал себя настоящим мужчиной. Отрезав следующий кусок, я глубоко вздохнул и проглотил его; я продолжал это занятие до тех пор, пока сзади не раздался крик моей гувернантки и она не вырвала ботинок у меня из рук. Мне было очень плохо в ту ночь, и, поскольку пришлось выкачивать содержимое моего желудка, все доказательства моей любви, одно за другим, предстали перед родительским взором.

Она посмотрела на Роберта, который поглаживал Малкина и смотрел в окно. Почувствовав на себе Лилин взгляд, Роберт опустил бинокль и одарил ее широкой лукавой улыбкой.

– Эй, чувак, хвостовой плавник китенка освободился?

Вот какими воспоминаниями я поделился с женой, сидя на террасе нашего дома в Аризоне и глядя на скудный ландшафт пустыни, словно с приближением шестого десятка я ощутил вдруг неодолимую потребность оживить в памяти свежесть давно минувшей юности. Жена выслушала мой рассказ молча, но я заметил на ее лице мечтательное выражение, показавшееся мне странным. С тех пор она почему-то резко переменила отношение ко мне. Она почти со мной не разговаривала. Быть может, я поступил нетактично, рассказав ей о своих прошлых увлечениях, но на склоне дней, после тридцати лет совместной жизни, мне кажется, я заслуживал снисхождения.

Сколько же всего они повидали, сколько приключений пережили – а теперь вместе отправляются навстречу чему-то новому и неизведанному. Лили была рада, что Роберт остается рядом с ней, и надеялась, что Дэйн тоже когда-нибудь найдет преданного друга. В следующей главе своей жизни Дэйну придется заново научиться доверять людям, и Лили мысленно пожелала ему мужества: она и сама через это прошла, поэтому знала, что времени понадобится немало. Дэйн никогда не перестанет скучать по родителям. Мама Лили умерла много лет назад, но не проходит и дня, чтобы девочка о ней не вспоминала. Роберт тоже постоянно думает об отце – они с ним много раз это обсуждали. Однако можно помнить близких людей и оглядываться назад с любовью, при этом не переставая двигаться дальше.

– Хвостовой плавник? Ты хочешь сказать, что это хвост? – Кен осторожно обошел китенка. – Ни черта не вижу. Хвост под водой.

Встречая ее взгляд, я читал в нем упрек и даже страдание, а порою глаза ее наполнялись слезами. Через несколько дней после нашего разговора она слегла. Она отказалась от врача и лишь смотрела на меня негодующим взором. Она лежала у себя в комнате, с большой грелкой, свернувшись в клубок; когда я входил, она бросала на меня оскорбленный взгляд и поворачивалась спиной, так что мне оставалось лишь смотреть на седые завитки у нее над ухом. К тому времени обе наши дочери уже вышли замуж и мы жили вдвоем. Я, как призрак, бродил из комнаты в комнату. Я позвонил старшей дочери в надежде хоть от нее узнать, в чем же я провинился, — дело в том, что моя жена и старшая дочь ежедневно целый час обсуждали по телефону мои недостатки. Но на этот раз дочь не была в курсе дела. По этому поводу она слышала от матери лишь ничем не примечательную на первый взгляд фразу:

Подводное течение продолжало затягивать Кена в море. Он нырнул головой вперед и попытался плыть против течения, стараясь держаться подальше от самки, бившейся в агонии в десяти футах за его спиной.

Папа как-то сказал ей, что люди не меняются, но это неправда. Они постоянно меняются. Все каждый день просыпаются совершенно другими людьми. Что-то узнают, что-то забывают. Ни за что в этой жизни нельзя зацепиться: ни за воспоминания, ни за прошлое, ни за тех, кого потерял, ни за детство, ведь все так быстро взрослеют… Но разве это не радостно – не находиться в вечном покое, а постоянно расти? И каждый день удивительным образом меняться…

— Твой отец никогда меня по-настоящему не любил.



Приобретать чуть больше уверенности. Учиться смотреть на вещи под разными углами. Получать новый опыт, как хороший, так и плохой, потому что любой опыт формирует твой путь. Разве не в этом заключается смысл жизни?

Дом Лили остался в Бракенбридже, но он подождет. Иногда нужно оказаться подальше от дома, чтобы понять, чего тебе не хватало.

Я сошел на террасу, тяжело опустился в кресло и принялся размышлять. Я глядел на расстилавшийся передо мною ландшафт, с его кактусами, бесплодной землей и потухшими вулканами, и не спеша, тщательно проверял свою совесть. Потом я вздохнул. Поднялся, пошел в гараж и сел в машину. Я отправился в Скоттсдейл и вошел в магазин «Джон и К°».

Мегалодон уловил вибрации нового живого существа. Выпустив самку кита, он поплыл вдоль поверхности воды на глубине двадцать футов, раздувая ноздри, точно бешеный бык.

Она смахнула с ресниц жгучую слезинку.

— Мне нужна, — сказал я, — пара ботинок на резиновой подошве. Что-нибудь полегче. Для мальчика девяти лет.



– Ты в порядке? – спросил Роберт.

Кен поднял голову. Те двое парней, покинув китенка, начали тянуть свою подружку на мелководье. А на берегу человек двадцать зевак отчаянно махали руками. Кен увидел жену, услышал ее пронзительный крик.

Я взял сверток и поехал домой. Затем прошел на кухню и добрых полчаса кипятил ботинки. Затем я поставил их на тарелку и решительным шагом вошел в комнату жены. Она бросила на меня печальный взгляд, в котором вдруг зажглось удивление. Она приподнялась на постели. Глаза ее засверкали надеждой. Торжественным жестом я вынул из кармана перочинный ножик и сел у нее в ногах. Потом взял ботинок и принялся за него. Проглотив кусок, я бросил патетический взгляд на жену: в конце концов, мой желудок был уже не тот, что в те, давние времена. В ее взоре я прочел лишь величайшее удовлетворение. Я закрыл глаза и продолжал жевать с мрачной решимостью по поддаваться бегу времени, седине и старческой помощи. Я говорил себе, что, собственно, нет никаких оснований склонять голову перед недомоганиями, слабостью сердца и всем прочим, что связано с возрастом. Я проглотил еще кусок. Я не заметил, как жена взяла у меня из рук перочинный нож. Но открыв глаза, я увидел, что в руках у нее второй ботинок и она принимается уже за второй кусок. Она улыбнулась мне сквозь слезы. Я взял ее руку, и мы долго сидели так в сумерках, глядя на пару детских ботинок, которые стояли перед нами на тарелке.

– Кажется, да, – ответила Лили. – Думала о Дэйне. Надеюсь, он будет счастлив у бабушки. Но на всякий случай я попросила Фару и остальных тучерезов за ним приглядывать.

От страха у него скрутило живот.

– Хорошая идея, – кивнул Роберт. – Ему не помешает их помощь.

Он обернулся посмотреть, что происходит за спиной, и в этот самый момент течение утащило его еще на пять футов в море.

– И их дружба, – добавил Малкин. – Как у нас троих.

– Господи боже мой!

– Четверых, – поправила Кэдди, услышавшая их разговор из другого конца купе. – Даже шестерых, учитывая маму и твоего папу.

Странная большая белая акула, высунувшись из воды, щелкнула челюстями в десяти футах от Кена. Кен нырнул и поплыл против течения. Серповидный хвост акулы хлестал по воде, гигантская голова моталась из стороны в сторону.

Лили рассмеялась:

Измученный сорокалетний мужчина, далеко не в лучшей форме, сделал вынужденную передышку, не в силах поднять руки. Течение вновь отнесло его назад, он наступил ногой на что-то, похожее на наждачную бумагу.

– Вот дерьмо!..

– Ты права. Друзья и семья одинаково важны. – Она улыбнулась всем в купе, а потом посмотрела на Роберта. – Что бы ни случилось, мой дом – там, где ты. Что бы ни случилось, надеюсь, ты всегда будешь рядом. Потому что лучше всего проживать эту жизнь с тем, кого любишь.

Мощный выброс адреналина – и Кен, не открывая глаз, из последних сил поплыл под водой к берегу, прочь от жуткой морды. Сослепу налетел на китенка и вынырнул на поверхность, жадно хватая ртом воздух. Оттолкнувшись от застрявшего детеныша обеими ногами, Кен нырнул вперед, его подхватило попутным течением.

– В жизни столько всего можно испытать и сделать, – ответил Роберт. – И я хочу пережить все это с вами. С Малкином, Джоном, мамой, сестрой и, конечно, с тобой, Лили.

Чьи-то руки тянулись навстречу Кену. Он проплыл мимо, практически скребя грудью по песчаному дну. Поднялся на ноги, почувствовав резкое головокружение, неуверенно шагнул вперед и рухнул на песок возле всхлипывающей жены и детей.

– Я тоже, – ответила девочка. – Я ничего не пропущу. И всегда буду рядом с тобой, куда бы ты ни отправился.

Самка кита поднялась на ластах, высунув голову из воды. В свой последний миг она нашла в себе силы издать предсмертный крик и испустила дух, выплюнув вверх розовую струю.

Притихшая толпа зрителей на берегу со священным ужасом наблюдала за тем, как огромный белый спинной плавник в клочьях алой пены зигзагом разрезает поверхность моря. Чудовищная акула накинулась на затонувшую тушу кита, серповидный хвост, яростно взбивая воду, топил растерзанную жертву в ее собственных внутренностях.

Лили посмотрела на Малкина, который все еще прижимал передние лапы к стеклу, и тоже выглянула в окно. За ним простирались сверкающие городские здания, между которыми мелькали вспышки ярко-зеленых листьев. Союз природы и цивилизации.

Кен содрогнулся, его сердце тревожно забилось, когда он увидел, как акула тащит обратно в открытое море изувеченную самку кита, голова которой внезапно исчезла в луже крови.

Внутри Лили тоже сливались две совершенно разные энергии. Выверенный ритм механического сердца соседствовал с кипящей работой живого ума. Когда-то эта комбинация казалась Лили несовершенной, противоестественной и даже раздражала ее, но теперь она понимала, что была не права. Как раз благодаря этому она преодолела множество невзгод и стала такой, какая она есть, – сильной и уникальной. Лили удивительным образом сочетала в себе, казалось бы, несочетаемые вещи и именно поэтому была прекрасна. А главное – она полна жизни и мчится навстречу новым неизведанным местам вместе с теми, кого любит.

Плохая карма

Колеса весело стучали по рельсам, будто предвещая очередное увлекательное приключение, но на Лили внезапно снизошло безмятежное спокойствие. Она наконец почувствовала себя единой, цельной, и это ощущение – тихое и безмолвное, как зимний день, – заполнило все вокруг, и внутри ее, и снаружи.

Монтерей, Калифорния

Прижимаясь веснушчатым носом к стеклу, Лили наблюдала, как мимо во всем своем великолепии бесконечным потоком проносится огромный, яркий, шумный мир, и сердце ее рвалось ему навстречу.



Пришвартованное к узкому причалу 163-футовое научно-исследовательское судно «Уильям Биб» блестело на утреннем солнце, на трех верхних палубах вовсю кипела работа. Техники на носу судна устанавливали 25-футовую антенну спутниковой связи, предназначенную для подключения судна к сети подводных микрофонов. Низкочастотные сигналы передатчика в шкуре мегалодона уже были зафиксированы СОСУС – гидроакустической системой наблюдений ВМС. По оптоволоконному кабелю эти сигналы поступали в глобальную сеть станций обработки данных, расположенную вдоль Тихоокеанского побережья. После установки антенны рабочие станции смогут по спутниковой линии связи передавать акустическую информацию на бортовые компьютеры научно-исследовательского судна, что позволит команде отслеживать передвижения мегалодона в Мировом океане.

Благодарности

Джонас, с вещмешком через плечо, медленно прошел по деревянному причалу, припадая на больную ногу. Солнце приятно грело лицо. Крики чаек над головой и скрип деревянного настила действовали успокаивающе.

Море благодарности следующим людям…