Миновав купол с мемориальным колоколом, Линож начинает подниматься в воздух. Всего на дюйм-другой, но расстояние от него до земли медленно растет. Будто он идет по лестнице, которую мы не видим.
А Майк у входа в мэрию кричит вслед своему сыну, вложив все свое горе в единое слово:
– Ральфи!
Линож и Ральфи. Ночь. Ральфи открывает глаза и оглядывается.
– Где я? Где мой папа?
Далекий, еле слышный голос Майка:
– Ральфи…
– Это неважно, мальчик с седлом феи, – говорит Линож. – Посмотри вниз!
Ральфи смотрит. Они летят над проливом. Тени их летят по волнам, окруженные лунной дорожкой. Ральфи улыбается от радости.
– Ух ты! Класс! – И после паузы:
– А это настоящее?
– Как яблочный пирог, – отвечает Линож.
Ральфи оглядывается на:
Литтл-Толл-Айленд. Это почти негатив того изображения, что мы показывали вначале – ночь вместо дня, уход вместо приближения. В лунном свете Литтл-Толл-Айленд выглядит почти иллюзией. Чем он скоро для Ральфи и станет.
– А куда мы летим? – спрашивает Ральфи. Линож подбрасывает скипетр в воздух, и он занимает то положение, которое было, когда Линож летал с детьми. Его тень, теперь от луны, а не от солнца, лежит поперек лица Линожа. Линож наклоняет голову и целует седло феи на носу у Ральфи.
– Куда хотим. Всюду. Во все те места, которые тебе только снились.
– А мама с папой? Когда они прилетят?
– А, об этом потом, – улыбается Линож. Что ж, ему виднее, он взрослый… и потом, это так интересно!
– О\'кей, – говорит Ральфи. Линож поворачивает – закладывает вираж, почти как самолет, – и они улетают от нас прочь.
Майк стоит на ступенях мэрии. Он плачет. Джоанна Стенхоуп выходит из мэрии и кладет ему руку на плечо. С бесконечной добротой она произносит:
– Войди в дом, Майк.
Не обратив на нее внимания, он идет вниз по ступеням, пробивая путь в рыхлом снегу. Для тех, кто не волшебник, это трудная работа, но он идет вперед. Он идет по следам Линожа, и камера следит за ним, глядя, как отпечатки становятся все легче и легче, все меньше связаны с землей, где обязаны жить смертные.
Мимо мемориального колокола, здесь еще один исчезающий отпечаток… и ничего. Поля девственного снега. Майк в рыданиях валится у последнего следа. Возносит руки к пустому небу, к сияющей луне.
– Верни его, – тихо просит Майк. – Прошу тебя. Я сделаю все, что ты хочешь, если ты его вернешь. Все, что ты хочешь.
В дверях мэрии столпились островитяне и молча смотрят. Джонни и Санни, Ферд и Люсьен, Тавия и Делла, Хэтч и Мелинда.
– Верни его! – слышен молящий голос Майка. Лица островитян не меняются. В них, быть может, есть сочувствие, но нет милосердия. Здесь, сейчас – нет. Что сделано, то сделано.
Майк на снежном поле. Он копошится в снегу возле купола, где висит мемориальный колокол. Протягивает руки к луне и залитой светом воде в последний раз, но без надежды.
– Прошу тебя, верни его, – шепчет он.
Камера начинает уходить в сторону и вверх. Понемногу Майк становится меньше и меньше, и вот он уже черная точка на белой снежной равнине. За ней – материк, рухнувший маяк, волны пролива.
Затемнение.
И последний, еле слышный шепот мольбы:
– Я люблю его. Смилуйся!
Конец акта шестого.
АКТ СЕДЬМОЙ
Небо ярко-голубое, и пролив тоже. Флегматично пыхтят рыбачьи лодки, проносятся спортивные катера, оставляя кильватерный след и таща водных лыжников. Парят и кричат в вышине чайки.
Прибрежный город утром. Титр: МАЧИАС, ЛЕТО 1989
Небольшой дощатый дом на Мэйн-стрит. Табличка:
ЮРИДИЧЕСКИЕ УСЛУГИ.
Пониже еще одна:
ЕСЛИ РЕШЕНИЕ ЕСТЬ,
МЫ ВМЕСТЕ ЕГО НАЙДЕМ.
Камера наплывает на окно. В доме сидит женщина, глядя наружу. Глаза красные, щеки мокры от слез. Волосы у нее седые, и сначала мы просто не узнали Молли Андерсон. Она постарела на двадцать лет.
Сидит она на кресле-качалке, глядя на летний пейзаж, и беззвучно плачет. Напротив нее адвокат – профессионального вида женщина в светлой летней юбке и шелковой блузке. Хорошо причесана, хорошо накручена, и смотрит на Молли с тем сочувствием, которое проявляют хорошие психологи – часто помогает, но пугает своей отстраненностью.
Молчание длится. Адвокат ждет, пока заговорит Молли, но Молли только сидит в качалке и глядит плачущими глазами на лето за окном.
– Вы с Майком не спите вместе, – говорит наконец адвокат, – вот уже… как давно?
– Пять месяцев, – отвечает Молли, все так же глядя в окно. – Приблизительно. Если нужно, я могу сказать точно. Последний раз был в ночь перед большой бурей. Бурей столетия.
– Когда вы потеряли сына.
– Верно. Когда я потеряла сына.
– И в этой потере Майк обвиняет тебя.
– Я думаю, он собирается от меня уйти.
– И ты этого очень боишься, не так ли?
– Я думаю, он исчерпал все свои средства остаться. Ты понимаешь, что я хочу сказать?
– Расскажи мне еще раз, что случилось с Ральфи.
– Зачем? Какая в этом польза? Господа Бога ради, кому от этого будет лучше? Его больше нет!
Адвокат ничего на это не отвечает. Молли вздыхает и сдается.
– Это было на второй день. Мы все были в мэрии – там все собрались укрыться от бури. Знаешь… очень она была сильная.
– Я была здесь, – отвечает адвокат. – Я ее пережила.
– Да, Лиза, ты была – здесь. На материке. На острове это дело другое. – Она замолкает на миг. – На острове все по-другому. – Еще одна пауза. – В общем, Джонни Гарриман влетел во время завтрака и сказал, что маяк падает. Все, конечно, захотели посмотреть, и Майк…
Дом Андерсонов летним утром. Перед домом стоит небольшая белая машина с открытым багажником. В ней два или три чемодана. Открывается дверь дома, и выходит Майк, неся еще два. Он закрывает дверь, спускается с террасы и идет по дорожке. По всем движениям и жестам, по каждому взгляду перед нами человек, который уезжает навсегда.
– Майк сказал нам, что сейчас белая мгла, – слышится за кадром голос Молли, – и чтобы мы держались поближе к дому. Ральфи хотел посмотреть… Пиппа и все дети тоже… и мы их с собой взяли. Прости нас Боже, мы взяли их с собой.
Майк останавливается возле таблички детского сада «МАЛЕНЬКИЙ НАРОД». Она все еще висит на нижней ветви растущего во дворе клена, но какой-то вид у нее сейчас пыльный. Забытый. Никому до нее нет дела. Майк срывает ее, смотрит, поворачивается и бросает ее на террасу в приступе ярости.
– Никому из нас не следовало выходить, – говорит голос Молли, – особенно детям. Мы недооценили бурю. Несколько человек заблудились и пропали. Один из них был Ральфи. Энджи Карвер нашла дорогу домой. Остальные все погибли.
Майк провожает взглядом упавшую на террасу табличку, поворачивается и идет к машине. Когда он обходит ее, чтобы сесть за руль, вытаскивая из кармана ключи, раздается голос:
– Майк?
Это Хэтч.
Майк оборачивается. Хэтч, имеющий довольно странный вид в футболке и шортах, идет туда, где он стоит. И видно, что ему очень хотелось бы оказаться в другом месте. Майк смотрит на него холодным взглядом.
– Если у тебя есть, что сказать, скажи. Паром уходит в 11.10, и я не собираюсь на него опаздывать.
– Куда ты едешь? – спрашивает Хэтч. Молчание.
– Не надо, Майк. Не уезжай. Молчание.
– Тебе легче будет, если я скажу, что с февраля ни одной ночи толком не спал? Нет ответа.
– Тебе легче будет, если я скажу, что… что мы, наверное, поступили не правильно?
– Хэтч, мне пора ехать.
– Робби велел тебе сказать, что пост констебля за тобой, стоит тебе только захотеть. Ты только скажи.
– Скажи ему, куда он может засунуть этот пост. Мне здесь делать нечего. Я пытался, сколько мог, и больше не могу.
Он идет к дверце водителя, но не успевает ее распахнуть, как Хэтч касается его руки. Майк оборачивается с горящими глазами, как будто собирается двинуть ему в глаз, но Хэтч стоит, не шевельнувшись. Может быть, он считает, что этого заслужил.
– Ты нужен Молли. Ты видел, что с ней творится? Ты хотя бы смотрел?
– Посмотри ты за меня. О\'кей? Хэтч опускает глаза.
– С Мелиндой тоже плохо. Она столько принимает транквилизаторов… боюсь, как бы она к ним не привыкла.
– Плохо, – отвечает Майк. – Но… по крайней мере у вас есть дочь. Может, вы не так хорошо спите, но можете зайти в ее комнату и посмотреть, как спит она. Верно?
– Ты все такой же уверенный в своей правоте. Смотришь на все только со своей точки зрения.
Майк садится за руль и смотрит на Хэтча ничего не выражающим взглядом.
– Я никакой. Я пустой. Выскобленный, как ноябрьская тыква.
– Если бы ты хоть попытался понять…
– Я понимаю, что паром уходит в 11.10, и если я сейчас не поеду, то опоздаю. Счастливо оставаться, Хэтч. Надеюсь, ты снова обретешь сон.
Он хлопает дверцей, заводит мотор и выезжает на Мэйн-стрит. Хэтч беспомощно смотрит ему вслед.
Утро на газоне у мэрии.
Камера смотрит вниз по Мэйн-стрит и ловит в кадр машину Майка, идущую к причалам, где стоит паром на материк, рокоча мотором. Мы смотрим ему вслед и отворачиваемся влево к мемориальному колоколу. Под мемориальной доской в память погибших на войне теперь еще одна. На ней надпись:
ЖЕРТВЫ БУРИ СТОЛЕТИЯ 1989 ГОДА.
Ниже идут имена:
МАРТА КЛАРЕНДОН,
ПИТЕР ГОДСО,
УИЛЬЯМ СОАМС,
ЛЛОЙД УИШМЕН,
КОРА СТЕНХОУП,
ДЖЕЙН КИНГСБЕРИ,
УИЛЬЯМ ТИММОНС,
ДЖОРДЖ КИРБИ…
И в самом низу:
РАЛЬФ АНДЕРСОН.
Молли в кабинете адвоката замолчала и только смотрит в окно. В глазах ее снова выступают слезы и катятся по щекам, но плачет она молча.
– Молли? – окликает ее адвокат.
– Он заблудился в белой мгле. Может быть, он был с Биллом Тиммонсом – который с насосной станции. Мне хочется так думать: тогда с ним кто-то был до конца. Наверное, они совсем потеряли направление и зашли в воду. Их двоих никогда не нашли.
– В этой истории, – говорит адвокат, – есть многое, чего ты мне не сказала, правда? Молли молчит.
– Пока ты не расскажешь кому-нибудь, это будет болеть, как нарыв.
– Это будет болеть, что бы я ни делала, – отвечает Молли. – Есть раны, которые не заживают. Я не понимала этого раньше… но понимаю теперь.
– Почему твой муж так тебя ненавидит, Молли? – спрашивает Лиза. – Что случилось с Ральфи на самом деле?
Камера наплывает на Молли. Молли все так же смотрит в окно. На улице солнечно, трава зелена, цветут цветы… но идет снег. Он валит густо, укрывая траву и дорожки, нависая на листьях и ветках.
Камера наплывает на Молли, наплывает до самого крупного плана, а Молли смотрит на падающий снег.
– Он ушел и заблудился. Так бывает, ты знаешь. Люди теряются. Так случилось и с Ральфи. Он потерялся в белой мгле. Потерялся в буре.
Кадр расплывается и фокусируется снова. На пароме.
Паром пыхтит через пролив. На кормовой палубе стоят автомобили, и среди них машина Майка. Сам Майк стоит один у релинга, подняв лицо, и океанский бриз сдувает его волосы на затылок. Он почти умиротворен.
Голос Майка за кадром.
– Это было девять лет назад. Я заправил машину и уехал паромом в 11.10. И никогда не возвращался.
И снова офис адвоката.
Разговор Молли с юристом окончен. Часы на стене показывают 11.55. Молли стоит у стола адвоката, выписывая чек. Адвокат смотрит на нее с тревогой, зная, что она еще раз потерпела поражение, а остров победил. Тайна – какова бы она ни была – осталась тайной.
И никто из них двоих не видит проплывающий на пароме автомобиль Майка.
– Я не думал, куда я еду, – говорит голос Майка. – Сперва я просто ехал куда глаза глядят.
Майк едет в машине, сквозь ветровое стекло виден закат. Майк надел темные очки, и в каждом из стекол отражается заходящее солнце.
– И единственное, о чем я думал – каждый вечер надевать солнечные очки, – говорит голос Майка. – И с каждой милей на спидометре становился на милю дальше Литтл-Толл-Айленд.
Среднеамериканская пустыня в полдень. Тянется двухполосная дорога по краю кадра. Появляется быстро идущий белый автомобиль, и камера следует за ним.
– Развод прошел без претензий, – слышится голос Майка. – Молли получила банковские счета, страховки, магазин, дом и клочок земли, который был у нас в Вэнсборо. Мне достались «тойота» и душевный мир… То, что от него осталось.
Мост Золотых Ворот. Сумерки.
– Я доехал досюда, – продолжает голос. – Снова к воде. Ирония судьбы, что ли? Но на Тихом океане по-другому. Нет в нем того жесткого блеска, когда дни начинают клониться к зиме. – Пауза. – И тех воспоминаний тоже нет.
Небоскреб на Монтгомери-стрит в Сан-Франциско.
Выходит Майк – постаревший Майк, с сединой на висках и морщинами – но этот человек выглядит так, будто заключил мир с миром. Или сам нашел себе мир. Он одет в костюм (не официальный, без галстука), в руке у него кейс. Майк и его спутник идут к стоящему у тротуара седану. Садятся в машину, и она выезжает в поток, обогнув вагон фуникулера. Голос Майка рассказывает:
– Я снова пошел учиться. Получил диплом по правоохранительным дисциплинам и диплом по бухгалтерскому учету. Подумал было еще получить диплом юриста… но передумал. Начал с лавочки на острове у побережья штата Мэн и кончил маршалом федерального суда. Ничего себе?
Мы видим лицо Майка через окно машины. За рулем его напарник, Майк сидит рядом, и глаза его не здесь. Он едет по долгой дороге памяти. Мы слышим его голос:
– Иногда остров кажется мне очень далеким, и Андре Линож – всего лишь давним дурным сном. Иногда… когда я ночью просыпаюсь и стараюсь удержаться от крика… он совсем рядом. И, как я говорил в начале, я держу связь.
Похоронная процессия идет по кладбищу к свежевырытой могиле, неся на плечах гроб (мы это видим со среднего расстояния). Мимо шуршат цветным водопадом осенние листья.
– Мелинда Хэтчер умерла в октябре девяностого, – говорит голос Майка. – В местной газете сказали, что от сердечного приступа, – Урсула Годсо прислала мне вырезку. Я не знаю, было ли за этим еще что-нибудь. Тридцать пять – слишком молодой возраст, чтобы отказал мотор, но – бывает. А то как же.
Методистская церковь Литтл-Толл-Айленда. Приветственные руки с цветами вдоль ведущей к двери дорожки. Доносятся звуки органа, играющего свадебный марш. Распахиваются двери, и Молли выходит из них, сияющая, веселая, в свадебном платье. Морщины остались на ее лице, но седых волос не видно. Рядом с ней, в визитке, обнимая ее за талию – Хэтч. И он так же счастлив, как и она. За ними, держа в одной руке букет, а в другой – шлейф Молли, идет Пиппа – подросшая и с красивыми длинными волосами. Давно прошли те дни, когда она могла застрять головой между столбиками перил. Народ идет за ними, бросая рис. Среди толпы, улыбаясь, как гордый папаша, – преподобный Боб Риггинс.
– Молли и Хэтч поженились в мае девяносто третьего, – говорит голос Майка. – Урсула послала мне и эту вырезку. Как я слышал, они отлично ладят друг с другом… и с Пиппой. И я рад. Желаю им всем троим всяческого счастья. От всей души.
Запущенная комната. Ночь.
– Не всем на Литтл-Толл-Айленде так повезло, – слышен голос Майка.
Мы вместе с камерой оглядываем комнату, смятую, неубранную постель, которой будто тоже снились дурные сны. Дверь в ванную приоткрыта, и мы проходим туда.
– Джек и Энджи Карвер развелись месяца через два после свадьбы Хэтча и Молли. Джек требовал, чтобы Бастера отдали ему – как я понимаю, отчаянно, – но проиграл по суду. Он уехал с острова в Льюстон, снимал комнату, и покончил с собой ночью в конце лета девяносто четвертого.
В ванной открыто окно. Сквозь него издали доносятся звуки самодеятельного оркестра, пробивающегося через мелодию «Висюльки». Джек Карвер лежит в сухой ванне с натянутым на голову пластиковым мешком. Камера безжалостно подъезжает все ближе… и мы видим крепдешиновую повязку на глазу Джека.
– Он оставил то немногое, что имел, человеку по имени Хармон Бродски, которому выбили глаз в драке в баре в конце восьмидесятых.
Вид на Литтл-Толл-Айленд с пролива – утро. Все тихо – только медленно звонит сигнальный колокол – и немного призрачно, затуманено тенью серого. Городской причал отстроен, и рыбный склад тоже… только он другого цвета, и вместо «ПИТЕР ГОДСО. РЫБА И ОМАРЫ» висит вывеска «БИЛЗ. ИЗЫСКАННАЯ РЫБА».
Камера отъезжает назад, и становится слышен плеск воды у лодки. Вот и она – небольшая весельная лодка, качающаяся на зыби. Тем временем Майк рассказывает:
– Робби Билз отстроил на городском причале рыбный склад и нанял на работу Кирка Фримена. Кирк рассказывал, что однажды ранним весенним утром девяносто шестого года жена Робби Сандра пришла туда, одетая в желтый дождевик и красные сапоги, и сказала, что хочет чуть покататься на веслах. Кирк заставил ее надеть спас-жилет… Он говорил, чем ее вид ему не понравился.
Камера подходит к лодке и поднимается над ней, показывая ее нос. На нем аккуратно сложен рыбацкий дождевик. И стоит пара красных резиновых сапог, на которые аккуратно воротником надет спасательный нагрудник.
– Он сказал, что она будто спала с открытыми глазами… но что он мог сделать? Было тихо, ни ветра, ни особой зыби… а она была жена его босса. Лодку нашли, но Сэнди пропала. Одна была странная вещь…
Камера скользит вдоль лодки, и на задней банке то ли красной краской, то ли помадой написано единственное слово: «КРОАТОН».
– …но никто не знал, к чему это. Может быть, кто-то на острове мог бы пояснить…
В мэрии Урсула и двое из полиции штата ведут разговор, и хотя мы его не слышим, нам и так все ясно. Они спрашивают, она вежливо качает головой.
Извините… понятия не имею… не могу себе представить… впервые слышу… и так далее.
– …но островитяне умеют хранить секреты. Мы хранили их тогда, в восемьдесят девятом, и те, кто там живет, хранят до сих пор. Что до Сандры Билз, предполагается, что она утонула, и семь лет с момента ее исчезновения истекут в 2003 году. Без сомнения, Робби объявит ее официально погибшей, как только перевернет календарь две тысячи третьего. Трудно, я понимаю, но…
Вид на Литтл-Толл-Айленд с океана.
– …в этом мире продают за наличные. Уходя, плати. Иногда платить приходится мало, но чаще – много. Раз в жизни приходится платить всем, что у тебя есть. Я думал, что выучил этот урок девять лет назад, на Литтл-Толл-Айленде, в Бурю Века…
Кадр медленно расплывается и фокусируется на Сан-Франциско днем. Кадр из киноархива.
– …но ошибся. В большую бурю я только начал учиться. А кончил – на прошлой неделе.
Оживленная улица в деловой части города – день. Народ занят покупками. Мы надвигаемся на гастроном в двух-трех витринах от угла, и выходит Майк. У него выходной, и он одет неофициально – легкая куртка, джинсы, футболка. В руках у него два магазинных пакета, и он сейчас ими манипулирует, пытаясь вытащить из кармана ключи по дороге к стоящей у тротуара машине.
Навстречу ему в кадр входят спиной к нам мужчина и мальчик-подросток. Мужчина одет в серое пальто и фетровую шляпу. Мальчик – в куртку оклендского университета и джинсы. Дорога Майка к машине лежит мимо них, но поначалу он не обращает на них особого внимания. Он вынимает ключи и пытается отодвинуть пакет в руке, чтобы посмотреть и выбрать тот, который открывает дверцу. В этот момент мужчина и подросток проходят мимо него.
– У чайника ручка, у чайника носик… – поет Линож.
– За ручку возьми и поставь на подносик… – подхватывает мальчик.
Лицо Майка наполняется страшным осознанием. Ключи выпадают, пакеты провисают в его руках, он поворачивается и видит…
Замедленный кадр: мимо него идут Линож и мальчик. Они его уже минуют, и он даже при замедленном кадре успевает кинуть только один взгляд. Но под шляпой – Линож, теперь больше похожий на завзятого рыбака, чем на беспощадного бизнесмена, и ему не тридцать пять, а шестьдесят пять с виду.
А мальчик рядом с ним – улыбающийся ему в лицо и красиво подпевающий слова старой детской бессмыслицы – красивый паренек лет четырнадцати. Волосы его – копия волос Молли. Глаза – Майка. На переносице, хотя и слабо, но различима родинка – седло феи.
– …В чашку налей и подсунь нам под носик… у чайника ручка, у чайника носик, – поют Линож и Ральфи далекими, как во сне, голосами.
Их лица выходят из кадра – да и все равно видели мы их лишь один душераздирающий миг. А теперь это только две спины: хорошо одетый мужчина и подросток, почти юноша, сворачивающие за угол. А там – куда угодно.
Майк стоит, как пораженный молнией, пакеты свисают с его рук. Рот его беззвучно открывается и закрывается… и наконец появляется шепот:
– Ра… Ра… Ральфи… Ральфи? РАЛЬФИ!
Линож и Ральфи уже миновали гастроном. Уже почти дошли до угла. Останавливаются. Оглядываются.
Майк, бросив на землю пакеты – что-то в них бьется – бежит к ним.
– РАЛЬФИ!
Рот Ральфи раскрывается, и раздается змеиное шипение. Весь его симпатичный вид испарился в момент, из-за губ выглянули клыки. Глаза темнеют и становятся черными, подернутыми извивающимися красными нитями. Он поднимает руки – и это не руки, а когти хищной птицы, готовые распороть лицо Майка.
Линож кладет руку ему на плечи и (не отрывая взгляда от Майка) увлекает за собой. Они вместе уходят за угол.
Майк останавливается у гастронома, и лицо его полно отчаяния и болезненного ужаса. Пешеходы обтекают его с двух сторон, некоторые поглядывают с любопытством, но Майк не замечает.
– Ральфи! – кричит он и бросается за угол.
Останавливается и ищет глазами.
Люди идут по тротуарам, перебегают улицу, подзывают такси, покупают газеты в автоматах. Человека в сером пальто нет. Мальчика в оклендской куртке – тоже.
– Он полюбит меня, – говорит голос Линожа. И добавляет:
– Он будет называть меня отцом.
Майк прислоняется к стенке и закрывает глаза. Из-под закрытого века выкатывается слеза. Какая-то молодая женщина, вышедшая из-за угла, смотрит на него с осторожным сочувствием.
– Эй, мистер, что с вами?
– Ничего. – Майк не открывает глаз. – Через минуту пройдет.
– Вы свои пакеты уронили. Что-то уцелело, наверное, но что-то могло разбиться.
Теперь Майк открывает глаза и изо всех сил старается улыбнуться.
– А то как же. Разбилось. Я слышал.
– Что у вас за акцент? – улыбается молодая женщина.
– Так говорят на той стороне мира.
– А что случилось? Вы споткнулись?
– Показалось, что встретил одного человека, которого раньше знал… и как-то вдруг выпал на секунду.
Он смотрит вдоль улицы еще раз. До угла он добежал, когда Линож и Ральфи только за него завернули, и они точно должны здесь быть, но их нет… и на самом деле Майк не удивлен.
– Если хотите, я вам помогу собрать, что уцелело. Смотрите, вот что у меня есть!
Она показывает ему сложенную авоську. И протягивает ему, вопросительно улыбаясь.
– Очень любезно с вашей стороны, – отвечает Майк, и они отходят за угол.
Мы смотрим с высоты, как они подходят к машине, к рассыпанным продуктам… потом взлетаем еще выше, поворачиваемся и теряем их из виду. И видим мы теперь яркое голубое небо и воду залива Сан-Франциско, и пересекающий его, как во сне, мост, чуть тронутый ржавчиной на краях.
Парят и пикируют в воздухе чайки… и мы следим за одной из них… и кадр расплывается и снова фокусируется… на пикирующей чайке.
Мы следим за ней, и спускаемся вниз, и видим Литтл-Толл-Айленд и его мэрию. У тротуара стоит машина. Из нее выходят трое и подходят к куполу, где мемориальные доски и колокол. Одна из фигур – это женщина – идет впереди.
– Я мог бы написать Молли и рассказать, – говорит голос Майка. – Я об этом думал… я даже молился, чтобы решить, надо ли. Но когда оба выхода ранят, как выбрать из них верный? В общем, я промолчал. Иногда, особенно поздно ночью, когда я не могу заснуть, мне кажется, что я был не прав. Но днем я понимаю лучше.
Молли приближается к куполу. Медленно. В руке у нее букет цветов. Лицо ее безмятежно, печально и очень красиво. За ней у края травы стоят Хэтч и Пиппа, и рука Хэтча лежит на плечах его дочери.
Молли становится на колени у доски в память тех, кто погиб в Буре столетия. Кладет цветы у ее подножия. Теперь она слегка плачет. Она целует пальцы и прижимает их к имени своего сына.
Молли встает и возвращается туда, где ждут ее Хэтч и Пиппа. Хэтч кладет руку ей на плечи и обнимает ее.
Долгий, долгий кадр Литтл-Толл-Айленда. День.
– Днем я понимаю лучше, – говорит голос Майка.
Затемнение.