– Как я сообщу Индии, что ее сестра мертва?

Глава 33

– Не возражаете, если я закурю? – спросил Макс у сидящего напротив.

– Ничуть, – ответил инспектор уголовной полиции Арнольд Барретт. – Роскошные, смотрю, у вас апартаменты, – добавил он, оглядывая просторную гостиную в номере Макса, изысканную мебель, серебряный чайный поднос на столе и камин с пылающими дровами.

– Да, здесь очень уютно, – согласился Макс, откидываясь на спинку стула.

Барретт появился в номере Макса несколько минут назад. Макс предложил ему чай. Инспектор с благодарностью согласился, после чего они уселись для разговора.

– Мистер фон Брандт, спасибо, что согласились меня принять, – сказал Барретт, доставая блокнот и самопишущую ручку. – Знаю, насколько тяжелым был для вас этот день. Я не отниму у вас больше времени, чем необходимо. – (Макс кивнул.) – Итак, по словам констебля Галлахера, который допрашивал вас утром, вы полагаете, что были последним человеком, видевшим мисс Селвин Джонс живой.

– Да, я так считаю.

– Мне хотелось бы пройтись по событиям, закончившимся смертью мисс Селвин Джонс. Начнем с показаний Уильяма Фрейзера, швейцара вашего отеля. Он видел, как вы помогали мисс Селвин Джонс сесть в кеб. По мнению швейцара, она была пьяна.

– Да. Мод была очень пьяна.

– Альфред Ладд, кучер кеба, заявил, что, пока ехали до дома мисс Селвин Джонс, он несколько раз слышал, как она плакала и повторяла… я цитирую: «Пожалуйста, Макс. Пожалуйста, не делай этого».

– И это тоже верно.

Барретт внимательно посмотрел на Макса:

– Такими подтверждениями вы едва ли себе поможете, мистер фон Брандт.

– Мне уже ничто не поможет, инспектор. Я говорил констеблю Галлахеру и теперь повторю вам: это целиком моя вина.

Барретт помолчал, обдумывая слова Макса, затем продолжил допрос:

– Согласно Ладду, когда кеб подъехал к дому мисс Селвин Джонс, вы расплатились с ним, затем помогли ей выйти из кеба и повели в дом.

– Да.

– Галлахеру вы сказали, что отнесли миссис Селвин Джонс в спальню, уложили на кровать, после чего покинули квартиру, заперев входную дверь.

– Да. Мод дала мне ключ от квартиры. Утром я передал его мистеру Галлахеру.

– На ночном столике у кровати покойной была найдена записка. Судя по всему, записку писала она. Там она признаётся, что выбита из колеи разрывом отношений с Максом. Должно быть, речь о вас. – (Макс кивнул и глубоко затянулся сигаретой.) – Прочесть эту записку было нелегко. Она скорее накорябана, чем написана. Но это вполне объяснимо, ибо свидетели утверждают, что мисс Селвин Джонс была пьяна. Однако мы смогли прочесть записку. Там такие слова: она сожалеет о том, что намеревается сделать, но она не может жить без вас.

Макс потер себе лоб. Другая рука, с дымящейся сигаретой, слегка дрожала.

– Мисс Селвин Джонс нашли ничком лежащей на постели, с повязкой на руке. Рядом валялся шприц и два пустых пузырька из-под морфия, – сказал Барретт, пристально глядя на Макса.

– Это моя вина, – сдавленно произнес Макс. – Если бы не я, она была бы жива.

– Так что произошло вчера между вами, мистер фон Брандт? – спросил Барретт, буравя его глазами. – Почему мисс Селвин Джонс покидала ваш номер настолько пьяной, что едва держалась на ногах? Почему она покончила с собой?

Макс опустил руку, торопливо проведя по глазам:

– Мы поссорились. Вчера она приехала ко мне с подарком ко дню рождения. Она подарила мне путешествие в Индию вместе с ней.

– Замечательный подарок, – сказал Барретт.

– Да. Прекрасный. Но это было уже слишком.

– Вы о подарке?

– Нет, о ее ожиданиях.

– Я что-то не понимаю.

– Отношения между нами… наш роман… я всегда считал, что он долго не продлится. Вспышка страсти между двумя взрослыми свободными людьми. Я думал, Мод это тоже понимает, но ошибся. Она хотела от меня большего, чем я мог ей дать.

– Почему? – спросил Барретт.

– Потому что я не настолько свободен. У меня есть обязательства перед семьей. Мод была старше меня и успела побывать замужем…

– Словом, не та девушка, которую можно познакомить с мамой, – заключил Барретт.

– Да, совсем не та. Видите ли, недавно я и так поссорился с дядей. Он сейчас руководит компанией, созданной моим дедом. Я поехал в Лондон остыть и развеяться. Но я знаю: рано или поздно мне нужно вернуться домой, занять свое место в семейных делах и жениться на подобающей девушке из хорошей семьи, способной родить мне много детей. Мать уже неоднократно подбирала мне невест, – горестно улыбнулся Макс. – Мод это знала. Я никогда ей не лгал и с самого начала был честен с ней. Она утверждала, что ее это не волнует. Какое-то время так оно и было. Мы замечательно проводили время. Однако с недавних пор она утратила здравый смысл.

– Это как? – спросил Барретт.

– Она вдруг начала на меня давить. Захотела, чтобы я не возвращался в Германию, а остался в Лондоне. Чтобы женился на ней. Говорила, что мне незачем возвращаться и впрягаться в дела семейной фирмы. У нее достаточно денег, которых нам вдвоем хватит на роскошную жизнь. Подарок оказался последней каплей.

– Почему?

– Она предложила, чтобы поездка в Индию стала нашим свадебным путешествием. Я отказался принимать ее подарок и сказал, что между нами все кончено. Мои слова ее очень расстроили. Она кричала на меня и даже орала. Потом стала пить.

– Странный вы человек, мистер фон Брандт. Иные мужчины без колебаний женились бы на столь богатой женщине. На женщине, устраивавшей их и в жизни, и в постели.

– Вы совершенно правы, инспектор. Иные мужчины женились бы на ней без колебаний. Такой тип мужчин называют жиголо, – холодно сказал Макс.

– Будет вам, мистер фон Брандт, – замахал рукой Барретт. – Я не хотел вас обидеть. Расскажите о том, что было дальше.

– Мод сильно напилась. Мне стало невыносимо слушать ее упреки, и я подумал, что разумнее всего отвезти ее домой. – Макс сделал паузу. – Она заявила, что я пожалею. Как видите, она оказалась права. Я сожалею, очень сожалею. Мне нельзя было заявлять о разрыве с ней. Знай я, насколько хрупка ее психика, ни за что бы этого не сделал.

– Как по-вашему, где она могла достать морфий столь сильной концентрации? Намного сильнее той, что продается в аптеках.

– Я знаю, что она частенько прибегала к морфию. Но понятия не имею, где она его добывала. – Помедлив, Макс произнес: – Инспектор Барретт…

– Да?

– Иногда Мод курила сигареты с добавкой опиума. Однажды она рассказала, где их достает. В Лондоне есть некое место под названием Лаймхаус. Это вам поможет?

– Мистер фон Брандт, – засмеялся Барретт, – в Лаймхаусе предостаточно мест, где мисс Селвин Джонс могла покупать такие сигареты. Да и морфий тоже. – Он завинтил колпачок ручки и закрыл блокнот. – Спасибо, что уделили мне время, мистер фон Брандт. Больше мы вас не побеспокоим.

Барретт встал. Макс тоже встал. Он проводил инспектора до двери.

– Вот если бы вы женились на мисс Селвин Джонс и она, будучи очень богатой женщиной, вдруг покончила бы с собой, мы бы задали вам еще много вопросов, – сказал Барретт, останавливаясь возле двери. – А в данной ситуации у вас не было никаких корыстных мотивов. Смерть мисс Селвин Джонс – банальное самоубийство. Газетчики будут разочарованы. Им всегда подавай сенсационную историю со всякими гнусностями и загадочной чепухой, которой полны романы. Но порой смерть весьма проста и печальна. Такая, какая есть. Примите мои соболезнования, мистер фон Брандт. Всего вам доброго.

– Благодарю вас, инспектор. И вам всего доброго.

Макс уже собирался закрыть дверь, когда Барретт вдруг обернулся:

– Вы позволите дать сам совет?

– Конечно.

– Не корите себя так жестоко. Если бы разбитое сердце считалось преступлением, лондонские тюрьмы были бы переполнены.

Макс печально улыбнулся. Инспектор Барретт откланялся и ушел. Макс закрыл дверь, налил себе бокал вина и тяжело опустился на стул. Сгущались сумерки, но зажигать свет он не стал. Он сидел и смотрел на догорающий камин. По его щеке скатилась слеза, затем вторая.

Он вовсе не разыгрывал спектакль перед инспектором уголовной полиции. Его печаль была настоящей, как и чувства к Мод. Он наслаждался ее обществом. Ему нравилось ее чувство юмора. А как бесподобна она была в постели. Макс скорбел по ней. Она не заслуживала такого конца. Макса снедало раскаяние.

Но у него не было выбора. Ее присутствие он почувствовал сразу, как только открыл дверь. Нос уловил аромат ее духов. Макс молил Бога, чтобы она просто пришла, стосковавшись по нему, и теперь ждет его в постели. Однако его сердце сжалось от печали и гнева, когда, бесшумно подойдя к двери спальни, он увидел на столе фотографии и документы. Потом он увидел, как Мод запихивает их в сумку. Макс сразу понял: отсюда она поспешит прямиком в полицию. Или к знакомым политикам вроде Джо Бристоу, а то и к самому Асквиту. И его тщательно построенный карточный домик рухнет.

Макс знал, как ему поступить, и действовал без колебаний. На этот случай у него имелся небольшой запас сильнодействующих средств. Он подмешал наркотик в вино, потом отвез одурманенную Мод к ней домой, где сделал несколько уколов, вогнав ей в вены содержимое двух пузырьков морфия. Макс не думал, что все это будет сопровождаться такой мучительной душевной болью.

Он сидел не шевелясь, глядя на угли в камине. Возле двери номера что-то тихо прошелестело. Макс поднял голову и посмотрел на дверь. Под нее подсунули конверт.

– Дальнейшие приказы, – сказал он себе, гадая, будут они на немецком или на английском.

Как всегда, на конверте не окажется ни обратного адреса, ни марки.

На мгновение Макса охватила безудержная ярость. Трясясь от гнева, он встал, схватил со стола вазу и швырнул об стенку. Ваза разлетелась на мелкие кусочки. Осколки дождем брызнули во все стороны.

Для тех, кто отдавал ему приказы, Мод ничего не значила. Она была расходным материалом. Бауэр и Хоффман – тоже. Он и сам был расходным материалом. Макс это знал. Для них никто не имел ценности.

– Подумаешь, одна жизнь, – говорили эти люди. – Что она значит по сравнению с миллионами жизней?

Однако для него эта жизнь значила, притом много. Он почти полюбил эту женщину. Макс подавил вспышку гнева. Да, он сблизился с Мод, позволил себе испытывать к ней чувства. Какая дурацкая ошибка! И повторять эту ошибку ни в коем случае нельзя. Если бы он держал Мод на расстоянии, она бы не пришла к нему в номер и не нашла то, что совсем не предназначалось для ее глаз.

Носком ботинка Макс сдвинул крупные осколки в кучку, затем позвонил администратору и попросил прислать горничную для уборки оставшихся. Потом подошел к двери, поднял конверт, вскрыл и стал читать послание. Пора вновь браться за работу.

Мод мертва. На сердце было тяжело от горя. Макс знал: это не главное. Главное – она не успела сообщить о своей находке. Ни один из его агентов не был разоблачен.

«Любовь – опасная штука, – мысленно сказал себе Макс. – Слишком опасная. Однажды ты уже проходил этот урок, но предпочел его забыть».

Макс подошел к камину, бросил в огонь письмо и конверт, пообещав больше не забывать уроков.

Глава 34

Шейми посмотрел в окно спальни отеля. Солнце переместилось на западную часть неба. Он прикинул время: часов пять вечера. Косой неяркий свет заливал их постель и фигуру обнаженной Уиллы, дремавшей рядом. Шейми хорошо знал этот свет: печальный, серый свет супружеской неверности. Женатым людям, по крайней мере счастливым, он был неведом. Они занимались любовью в темноте или при ярком утреннем свете.

Шейми притянул Уиллу к себе и поцеловал в макушку. Она что-то сонно пробормотала.

– Любовь моя, мне скоро нужно уходить, – сказал он.

– Уже? – спросила проснувшаяся Уилла.

Он кивнул. Этим вечером Королевское географическое общество устраивало обед для благотворителей, где ожидалось его присутствие вместе с Дженни. Ей Шейми сказал, что ему весь день придется общаться с теми, кто, возможно, готов сделать пожертвование, а потому с ней он встретится уже в стенах КГО. Шейми хотелось появиться там раньше Дженни, чтобы не дать ей ни малейшего повода заподозрить его во вранье. Они с Уиллой постоянно тревожились, что Дженни узнает. Или Альби.

– Пока я не ушел, покажи мне свои фотографии, – попросил он Уиллу.

– Ах да. Фотографии. Забыла о них. С тобой я забываю обо всем.

То же происходило и с Шейми. Он поражался собственной забывчивости, которая распространялась и на крайне серьезные вещи, забывать о которых он был не вправе. Например, о том, что он женат, что жена любит его и носит их ребенка.

Долго это не продлится, думал Шейми, глядя, как Уилла встает и надевает блузку. Он знал: когда-нибудь их встречи закончатся. Они оба знали. Но пока Шейми гнал от себя мысли о неизбежной разлуке.

Порывшись в объемистой сумке, Уилла вытащила пачку фотографий. На всех был запечатлен Эверест. Поскольку Шейми не был на ее лекции в КГО, этих снимков он не видел. Но ему очень хотелось их увидеть. Хотелось оценить ее мастерство фотографа, увидеть Эверест и Ронгбук, в котором она жила. Шейми попросил ее захватить снимки.

– Все это войдет в мою книгу, – сказала Уилла, выкладывая снимки ему на колени. – Пояснительный текст готов. КГО уже назначило редактора. Месяца через три можно будет отдавать в печать.

– Замечательно, Уилла! Поздравляю! Уверен: твой альбом ждет сногсшибательный успех… Так. Посмотрим.

Шейми потянулся за первым снимком и тут же замолчал, завороженный мастерски сделанной фотографией и невыразимым величием Эвереста.

– Северный склон, – пояснила Уилла. – Снимала с вершины ледника. Я провела там две недели. Все охотилась за удачным моментом. И как назло, вершина постоянно была скрыта облаками. А утром последнего дня делаю себе чай и вижу: облака вдруг рассеялись. Чувствую, что ненадолго. Еще полминуты – и облака наползут снова. Слава Богу, аппарат стоял наготове. Я успела вставить пластинку и щелкнуть. И буквально через секунду вершину опять заволокло.

– Невероятно! – восторженно произнес Шейми.

Он взял второй снимок, потом третий. Уилла снимала гору, ледник, облака, Ронгбук и жителей. Были снимки Лхасы и южного склона Эвереста, сделанные с непальской стороны. Шейми смотрел на улицы Катманду, на уличных торговцев и священников. На торговый караван, идущий через коварный перевал. На местную знать в национальной одежде. На застенчивых ясноглазых детишек, глядевших в аппарат из-под дверного полога.

Уилла неутомимо давала пояснения, рассказывая, при каких обстоятельствах сделан тот или иной снимок. Говорила о характере священника, которого она запечатлела смеющимся. О красивой жене мэра, о том, какая холодрыга была на перевале Зар-Гама.

Шейми интересовало, какой склон Эвереста удобнее для восхождения. Уилла считала, что южный, находящийся в Непале. Однако непальцы враждебно относились к попыткам людей западного мира подняться на их гору. Тибетцы были несколько гостеприимнее, поэтому, если кто-то из европейцев дерзнет подняться на Эверест, нужно из Дарджилинга добираться до Тибета и штурмовать северный склон.

– Ты представляешь? Первым достичь вершины Эвереста?! – воскликнул Шейми. – В Королевском географическом обществе все хотят, чтобы первопроходцами стали англичане.

– Тогда англичанам надо пошевеливаться. Германия и Франция тоже хотят быть первыми. Успех восхождения будет зависеть не только от подготовленности альпинистов, но и от подготовки самой экспедиции. Да и выносливость тоже важна. Понадобится надежный базовый лагерь и цепь промежуточных лагерей. Их устройством и оснащением должна заниматься половина участников экспедиции и шерпы. Раньше чем начнет сказываться горная болезнь, они спустятся вниз и будут отдыхать. А к вершине пойдет вторая половина – лучшие альпинисты. Лучшие и наиболее выносливые. Им нужно будет как можно быстрее подняться и столь же быстро спуститься. Добавь к этому погоду, ветер и температуру, которые должны им благоприятствовать.

Уилла показала места на северном склоне, которые, по ее мнению, наилучшим образом подходили для промежуточных лагерей. Шейми слушал, кивал и постоянно задавал вопросы. Такого воодушевления он не испытывал со времен его путешествия с Амундсеном. Шейми захватила сама идея восхождения на высочайшую гору мира. На краткий миг к нему вернулось счастливое состояние, знакомое ему по Африке, где они с Уиллой вместе путешествовали, устраивали привалы и обсуждали штурм Кили. Они были одним целым.

– Видишь темное пятно ниже седловины? – спросила Уилла, ткнув пальцем в очередной снимок. – До сих пор не могу понять: то ли это тень от проплывавшего облака, то ли трещина.

Шейми посмотрел на Уиллу, и его сердце защемило от любви к ней. Он жаждал ее тела, постоянно думая о близости с ней. Но еще сильнее он жаждал единства их душ.

Захваченный нахлынувшей тоской, Шейми отвернулся и взял самую первую фотографию.

– Какая красота! – прошептал он.

Уилла покачала головой:

– Нет, Шейми. Настоящей красоты этих мест ты не видел. Мои снимки – лишь бледное отражение. Черно-белые картинки, неспособные передать всего великолепия Эвереста. Если бы ты увидел собственными глазами. Жаль, что я не могу тебе этого показать и увидеть, какое у тебя будет лицо. Жаль… – Она вдруг замолчала.

– Что? Что случилось? – спросил Шейми.

– Нам ведь не суждено… увидеть Эверест вдвоем.

Шейми отвернулся. За окном быстро темнело. Наступал вечер. Нужно покидать номер, ехать в КГО, где он должен быть по долгу службы, а потом домой – к месту его принадлежности.

Словно уловив его мысли и чувства, Уилла прильнула к нему и тихо сказала:

– Нам надо это прекратить.

– Я бы прекратил… если бы знал как, – невесело рассмеялся Шейми.

Глава 35

– Это окажется искрой, упавшей на трут! – запальчиво произнес Черчилль. – Вряд ли кто-нибудь станет отрицать очевидное.

Его с энтузиазмом поддержали.

– В нашей власти раздуть эту искру или погасить ее! – с неменьшей запальчивостью возразил Джо. – Сейчас двадцатый век, а не десятый. Споры должны решаться на переговорах, а не на полях сражений.

– Правильно! Правильно! – послышалось в ответ.

Джо находился в одной из частных гостиных «Реформ-клуба», штаб-квартиры либеральной партии. Он любил бывать в этом старом почтенном здании с мраморным полом, зеркалами, галереей на манер итальянских палаццо и удивительно красивой стеклянной крышей. Бывая здесь, он неторопливо любовался убранством многочисленных помещений, рассматривал портреты прежних руководителей партии вигов и наслаждался тишиной здешней богатой библиотеки, листая увесистые фолианты.

Однако сегодня мысли Джо были далеки от восхищения архитектурой клуба.

Несколько часов назад в Сараево были убиты наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга. Убийцей августейшей пары оказался молодой сербский националист по имени Гаврило Принцип.

Известие о гибели эрцгерцога взбудоражило обе палаты британского парламента. День прошел на редкость отвратительно. В публичном заявлении правительство пообещало спокойный и взвешенный ответ на это тревожное событие, а в кулуарах предпринимались отчаянные попытки не дать разгореться международному конфликту. Австро-Венгрия немедленно потребовала от Сербии провести расследование. Германия воспылала гневом, пообещав без промедления прийти на помощь своей поруганной соседке. Сэр Эдуард Грей, министр иностранных дел и министр по делам Содружества, спешно отбыл из Лондона с миссией весьма деликатного свойства.

К одиннадцати часам вечера премьер-министр собрал в «Реформ-клубе» членов кабинета и небольшую группу ведущих парламентариев других партий, чтобы обсудить дальнейшие шаги в отношении Австро-Венгрии, Сербии и Германии.

– Сараево – предлог, который Германия уже давно ищет, – гремел Черчилль. – Ей-богу, кайзер обязательно им воспользуется. Он двинет войска на Францию, подмяв по пути Бельгию. Мы должны немедленно и в недвусмысленных выражениях уведомить Германию, что не потерпим ее вмешательства в случившееся.

– А может, подождем, пока они не объявят о своем намерении вмешаться? – спросил Джо.

Его вопрос был встречен смехом и оживленными возгласами.

Уинстон дождался, пока собравшиеся не успокоятся, затем сказал:

– Уважаемого члена палаты от Хакни внезапно поразила слепота. Он не в состоянии увидеть последствий промедления.

– Да, их я не вижу, – ответил Джо, – зато вижу последствия поспешных действий. Я вижу последствия скоропалительных, непродуманных ответов, когда нужно проявлять терпение и воздерживаться от эмоций. А еще я вижу последствия насильственного втягивания Германии в войну, которое обернется сотнями и тысячами погибших англичан.

– Надо же, какая прозорливость! А вот я вижу совсем другое. Поверженную Австро-Венгрию, спасенную Бельгию. Вижу французских женщин и детей, бросающих цветы под ноги наших бравых парней.

Джо пытался ответить, но его слова потонули в лавине одобрительных криков и призывов к Богу хранить короля. Тогда он повернулся к сидящему справа Асквиту:

– Генри, вы же видите, куда все это катится. Вы должны сделать все возможное, чтобы псы войны не сорвались с цепи.

Асквит медленно покачал головой:

– Джо, я могу удерживать на цепи наших псов. Даже ретивого Уинстона. А вот над сворой по другую сторону Ла-Манша я не властен.

– Значит, по-вашему, война неизбежна?

– Да. И мы все в нее вступим. Вся Европа, – ответил премьер-министр. – Это уже не вопрос «будет ли?», а вопрос «когда?».

– Генри, мне просто не верится. Честное слово.

– Верьте, во что хотите, Джо, – тяжело вздохнул Асквит. – Радуйтесь, что ваши сыновья еще слишком малы, чтобы воевать, и молитесь, чтобы эта война быстро закончилась.

Глава 36

Макс вышел из лифта в просторный холл отеля «Кобург», поблагодарил лифтера, улыбнулся женщине, дожидавшейся лифта, и проследовал к стойке администратора. Его загорелое обаятельное лицо излучало спокойствие и невозмутимость.

Однако то и другое было результатом его волевых усилий.

Внутри у Макса все сотрясалось и грохотало. Его нервы были напряжены до предела. События принимали все более скверный оборот. Бауэр, Хоффман, Мод… а теперь еще катастрофа, произошедшая в Сараево.

Он только что получил новые приказы из Берлина. Письмо находилось в стопке выстиранных и выглаженных рубашек, принесенных горничной, которая работала на кайзера. Начальство Макса требовало как можно больше сведений по английским военным кораблям, самолетам и артиллерии. А как ему добыть эти сведения? Пока никак.

Цепь оставалась порванной. Восстановить ее можно будет не раньше, чем он свяжет Глэдис Бигелоу с Джоном Харрисом, человеком Билли Мэддена. О чем только думал этот сараевский безумец? На что надеялся вместе со своими дружками-анархистами? Устроить мировой пожар? Если это было их целью, они скоро начнут пожинать плоды.

Погруженный в раздумья, Макс не заметил идущей навстречу женщины. Та шла, опустив голову, и тоже его не заметила. Они столкнулись. Макс налетел на женщину, сбив с нее шляпу. Женщина качнулась и выронила ридикюль.

– Боже мой! – пробормотал ошеломленный Макс. – Какой же я разиня. Простите меня, пожалуйста, и позвольте вам помочь.

Он нагнулся, поднял шляпу и ридикюль и подал женщине:

– Еще раз прошу принять мои… – Он оторопело попятился назад, быстро опомнился и сказал: – Уилла Олден? Неужели ты?

Уилла посмотрела на него:

– Макс? Макс фон Брандт?

– Да! – взволнованно ответил он. – Какое счастье тебя видеть! – Он обнял Уиллу, снова посмотрел на нее, качая головой. – Я едва тебя узнал в европейском наряде.

– Я сама себя едва узнаю, – засмеялась Уилла. – А ты хорошо выглядишь, Макс. Что делаешь в Лондоне? Когда мы виделись в прошлый раз, ты направлялся в Лхасу.

– Да. А я там побывал и, благодаря твоему влиянию, удостоился аудиенции у далай-ламы. – Макс вкратце рассказал о своей ссоре с дядей и отъезде в Лондон, чтобы побыть вдали от семьи. – И ты, Уилла, тоже хорошо выглядишь. Что привело тебя в Лондон? Я уж думал, никакая сила не выманит тебя с твоей горы.

Уилла рассказала о смерти отца.

– Прими мои искренние соболезнования, – произнес Макс, сжав ее руку.

– Спасибо, Макс, – ответила она, тоже сжав его руку. – Спасибо за добрые слова. Я до сих пор не могу поверить, что его нет.

Они поговорили еще. Макс смотрел в ее большие выразительные глаза, слушал ее жизнерадостный голос, и все чувства, пробудившиеся в нем тогда, в Гималаях, вспыхнули снова. Сердце заколотилось. Максу захотелось обнять ее покрепче и поведать о своих чувствах.

«Прекрати. Прекрати немедленно, пока это не зашло слишком далеко! – велел ему внутренний голос. – Это очень опасно. Сам знаешь. Эта женщина, эти чувства… они тебя уничтожат».

Макс не послушался. Когда Уилла стала прощаться, он ее задержал:

– Ты не сказала, что́ здесь делаешь. Что привело тебя в «Кобург»?

– Я… я… встречаюсь со старой подругой, – ответила Уилла. – Она пригласила меня на ланч.

Уилла соврала, и Макс это понял. Простой вопрос почему-то сделал ее нервозной. Макс хорошо умел распознавать лгунов. Их выдавал слишком торопливый смех, бегающие глаза и громкий голос. Уилла демонстрировала все признаки вранья.

– Давай вначале чего-нибудь выпьем, – предложил Макс. – Не отказывайся. Я настаиваю. Возьмем и твою подругу. Кстати, где она?

– Я… Боюсь, я не смогу. Видишь ли, мы встречаемся у нее в номере. Я и так опоздала.

– Понимаю. Но ты должна дать мне свой адрес. А еще – позволить пригласить тебя на ужин, пока ты в Лондоне.

Уилла смотрела на него. Ее зеленые глаза были искренними и оценивающими.

– Макс, вряд ли это такая уж хорошая затея.

Макс поднял руки, останавливая ее возражения:

– Мы будем только вдвоем – двое альпинистов, бродячих душ. Обещаю. И никаких задних мыслей у меня нет. – Он тепло улыбнулся.

Уилла тоже улыбнулась:

– Уговорил. Пусть будет ужин в узком кругу.

– Завтра?

– К сожалению, завтра не смогу. У меня другие планы. Я встречаюсь с Томасом Лоуренсом.

– А-а. С археологом. Слышал о нем. Замечательный исследователь. Тогда как насчет будущей недели?

Они договорились на понедельник и выбрали место – ресторан «Симпсонс». Макс поцеловал Уиллу в щеку и проводил до лифта. Ее запах, мраморная гладкость щеки – все это возбуждающе действовало на Макса.

– До свидания, Уилла, – произнес он, стараясь не выдавать волнения. – До понедельника.

– До понедельника, – ответила она, и двери лифта закрылись.

Макс следил за указателем этажей. Стрелка остановилась на пятерке. Рядом открылись двери соседнего лифта, выпуская ехавших. Макс вбежал в кабину.

– Подождите меня! – крикнул какой-то мужчина, спешивший к лифту.

– Не ждите его, – сказал лифтеру Макс и протянул фунтовую банкноту. – Поднимите меня на пятый этаж и поживее.

Лифтер не возражал. Вскоре кабина остановилась на пятом этаже. Поскольку Уилла могла находиться где-то поблизости, Макс выходил на цыпочках. Двери лифта бесшумно закрылись. Макс посмотрел налево, затем направо и заметил идущую по длинному коридору Уиллу. Боясь, что она обернется и увидит его, Макс плотно прижался к дверям лифта. Но она не обернулась. Дойдя до середины коридора, Уилла повернула направо и дважды постучала в дверь. Дверь открылась, впустив Уиллу, и тут же закрылась. Услышав щелчок замка, Макс осторожно двинулся в том же направлении.

Она пришла на свидание к мужчине. Макс чуял это нутром. Иначе ей бы не понадобилось придумывать неуклюжее и неубедительное вранье. Макса обожгло ревностью. Эмоция была глупой и ребячливой. Макс попытался ее подавить, но не смог. Он хотел, чтобы Уилла принадлежала ему, и мысль, что эта женщина может быть с другим, вызывала у него ненависть. И в то же время он должен узнать, с кем она встречается. Макс подошел к двери, за которой скрылась Уилла, взглянул на табличку с номером и пошел дальше. Дойдя до конца коридора, он вышел на пожарную лестницу.

Вновь оказавшись в холле, Макс подозвал коридорного, которому частенько давал щедрые чаевые, и тихо попросил:

– Окажите мне услугу.

– С радостью, мистер фон Брандт.

– Узнайте, кто снимает номер пятьсот двадцать четыре. Я обожду вон там.

Макс указал на ряд мягких кресел.

Коридорный кивнул. Через несколько минут он подошел к Максу и, наклонившись к уху, прошептал:

– Это некий мистер О. Райан. Но я думаю, имя вымышленное.

– Вы так считаете?

– Ага. Пит, мой дружок, выдавал ему ключ. Говорил, что мигом узнал его. Никакой это не мистер Райан.

– Тогда кто же?

– Знаменитый путешественник. Тот, кто участвовал в экспедиции на Южный полюс. Финнеган его фамилия. Шеймус Финнеган.

Глава 37

– Я бы слопала все ягоды в Бинси. Чес-слово, – сказала Джози, доставая из корзинки очередную клубничину и отправляя себе в рот. – Черт, ну до чего вкусные!

– Если не остановишься, нам к чаю ничего не останется, – со смехом ответила Дженни. – Мы едва отошли от рынка. Подожди, пока вернемся домой. Там и съешь.

Они только что покинули деревенскую площадь, где по понедельникам устраивался рынок. Купили свежей клубники, собранной этим утром, пинту сливочного варенца, пышных, с хрустящей корочкой, сконов, по куску сыров чеддер и карфилли, буханку черного хлеба, копченой лососины и фунт светло-желтого сливочного масла.

Дженни знала, что едва притронется к еде, поскольку желудок доставлял ей немало хлопот. А вот Джози съест все и с аппетитом. Никаких признаков тошноты, зато постоянное чувство голода.

Она посмотрела на подругу. Джози была воплощением здоровья. Розовощекая, со сверкающими глазами. Живот уже становился заметен. Дженни забеременела на три недели позже, и ее живот пока не начал округляться. Ей было не дождаться этого счастливого момента. Тогда и она, и Шейми убедятся, что их ребенок здоров и продолжает расти. На прошлой неделе она побывала у Харриет Хэтчер и через несколько дней собиралась прийти снова. Харриет сообщила ей, что слышала сердцебиение плода. Пока все шло благополучно, однако врач снова напомнила Дженни о хрупкой природе ее беременности и вновь посоветовала не питать особых надежд.

– Чем мы сегодня займемся? – спросила Джози, помахивая корзинкой. – Будем собирать цветы? Или варить джем? Ягодами мы запаслись основательно. Ой, знаю! Пойдем на реку, ножки в воде помочим. Солнце уже припекает, а времени-то всего девять часов.

– Река… это замечательно, – согласилась Дженни.

Жара и в самом деле была непривычной для июня. Дженни сильно потела. Ее щеки раскраснелись. Пошлепать босыми ногами по мелководью – неплохой способ освежиться.

– Давай занесем покупки домой, а потом отправимся на реку.

Дженни приехала в Бинси вчера. Это был ее третий приезд за два месяца. Она вновь сказала Шейми, что ей нужно побыть в тишине и отдохнуть. Он согласился, не возразив ни единым словом и не задав ей никаких вопросов.

Да и с чего ему возражать? В отсутствие жены он сможет проводить больше времени с Уиллой Олден. Дженни не знала, где и когда они встречаются, поскольку Шейми всегда ночевал дома. Однако сердце подсказывало ей: он видится с Уиллой.

С некоторых пор Шейми стал каким-то отрешенным. Чаще засиживался в кабинете. Но даже когда он находился в одной комнате с ней, Дженни не покидало ощущение, что он где-то далеко. Он по-прежнему был добр и внимателен, беспокоился о ребенке и мягко отчитывал ее за то, что перегружает себя работой. Но он уже не осыпал ее поцелуями, как прежде. Когда они ложились в постель, он быстро выключал свет, поворачивался на бок и засыпал. Близости между ними не было уже несколько недель. Дженни неоднократно пыталась его возбудить, однако Шейми всякий раз отвечал, что им лучше воздержаться. И причина была вполне благородная – чтобы не повредить ребенку.

Иногда Дженни думала о нем и Уилле. Не могла не думать. Она представляла мужа в постели с Уиллой; видела, как Шейми целует и ласкает свою давнюю подругу. От этих мысленных картин Дженни становилось тошно. Порой они настолько ее донимали, что она решала поговорить с мужем начистоту: спросить об Уилле, о том, видятся ли они и продолжает ли он любить эту женщину.

А вдруг в ответ она услышит: «Да, Дженни, я по-прежнему ее люблю»?

И потому Дженни играла в неведение. Делала вид, будто ничего не знает. Уверяла себя, что ее это не волнует. Дженни надеялась и молилась, чтобы это ее действительно не волновало. Скоро наступит день, когда Уилла покинет Лондон и вернется на Восток. И тогда Шейми вернется к ней, Дженни. В их дом, их жизнь, их постель.

– Слушай, а давай устроим рыбалку, – вдруг сказала Джози, когда они проходили мимо магазинчика спортивных товаров. – Я в кладовке видела удочки.

Дженни засмеялась, радуясь тому, что не одна и что веселое настроение Джози отвлекает ее от собственных мрачных мыслей.

– Можно устроить, если бы мы обе умели ловить рыбу, – сказала она.

– Там нечего уметь, – заявила Джози. – Нужно лишь накопать червей и раздобыть крючки. Думаю, в этой лавчонке крючки найдутся.

– И еще леска. Скорее всего, ты видела удилища. К ним нужно прикрепить леску. Думаю, нам понадобится…

Не договорив, Дженни тихо вскрикнула. Низ живота обожгло острой болью, коренящейся глубоко внутри.

– Дженни! Что с тобой? – спросила Джози.

– Ничего. Я…

Она снова замолчала, содрогнувшись от второй судороги, охватившей все тело. Эта была еще сильнее.

Через несколько шагов Дженни вдруг ощутила между ног что-то теплое и влажное, протекшее на ее белье. Ей не требовалось видеть, она и так знала, что это кровь.

– Только не это, – тихим испуганным голосом прошептала она. – Только не это.

– Дженни, что случилось? – спросила Джози, глядя на нее тревожно распахнутыми глазами.

– По-моему, это ребенок… Я… У меня кровотечение, – сказала Дженни и заплакала.

– Идем! – Джози взяла ее за руку. – В деревне есть врач. Звать его доктор Кобб. Кабинет у него в самом конце. Проходила как-то мимо, видела вывеску. Запомнила на всякий случай. Думала, мало ли, понадобится его помощь, когда я тут одна. Пошли. Это недалеко.

– Нет. – Дженни оттолкнула ее руку. – Не пойду я ни к какому врачу.

– Ты спятила? Тебе же помощь нужна. И ребенку.

– Я не пойду, – упрямо повторила Дженни. – Он не должен знать. Об этом вообще никто не должен знать.

– Кто не должен знать? Доктор? – не поняла Джози.

– Шейми. Мой муж. Он не должен знать. – Голос Дженни звучал все громче. Ей было не побороть начавшуюся истерику. – Если судороги не прекратятся, если кровотечение не остановится, я потеряю и ребенка, и его, – запричитала она.

Джози смотрела на нее с сочувствием и пониманием:

– Значит, у вас с ним так?

– Увы, так, – всхлипнула Дженни. Ей не хотелось посвящать Джози в свою семейную жизнь, но удержаться она уже не смогла. – У него кто-то есть… другая женщина. А у меня есть только этот ребенок. Единственное, что держит мужа со мной. Я в этом уверена.

– Будет тебе хныкать, дорогуша. Успокойся. Никто никого не потеряет. – Голос Джози звучал мягко, но глаза были полны твердой решимости. – Шейми мы ничего про это не скажем. Согласна? Незачем ему знать. А вот к доктору Коббу мы пойдем. Если хочешь, чтобы тебя не корячило, нужно ему показаться. Заскочим к нему ненадолго. Он тебя осмотрит, даст таблетку, и через полчаса ты снова будешь здоровенькая. Идем, дорогуша, не упрямься… Тут идти-то всего ничего… Давай, утенок.

Джози снова взяла ее за руку, и они пошли. Дженни искренне надеялась, что ее подруга права и у доктора Кобба найдется, чем остановить кровь и унять боль. И тут ее настигла новая судорога.

– Боже мой! – зарыдала Дженни. – Джози, мне бесполезно идти. Я все равно потеряю моего малыша.

– А теперь послушай меня! – резко сказала ей Джози. – Дженни, я все устрою. Ты не волнуйся. Я о тебе позабочусь. О тебе и обо всем.

– Как, Джози? – всхлипывала Дженни. – Как? Ты не сможешь! И никто не сможет!

– Насчет других не знаю, а я смогу. Надо быть конченой дурой, чтобы потолкаться, как я, с отъявленными мерзавцами и ничему у них не научиться.

– Я… не понимаю.

– Тебе и не надо понимать. Когда придем в кабинет к доктору Коббу, просто помни об одной штуке. Совсем пустяковой. Дженни, сделаешь это для меня? Дорогуша, поможешь мне?

– Да, – неуверенно ответила Дженни. – Что надо сделать?

– Помнить о том, что Дженни Финнеган – это я, – сказала Джози. – А ты – Джози. Джози Мидоуз.

Глава 38

– Харриет, дорогая, здравствуй, – сказал Макс, входя в ее кабинет.

– Боже мой, Макс, неужели уже полдень? – спросила Харриет Хэтчер, подняв голову от истории болезни, затем закрыла папку, но вид у нее был встревоженный. – Садись. Освободи тот стул. Он попрочнее.

Макс так и сделал, перенеся со стула на комод номер газеты «Боевой клич» и транспарант с надписью «ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ ПРАВО ДЛЯ ЖЕНЩИН».

– Как борьба за женское равноправие? – спросил он.

– С переменным успехом, – ответила Харриет. – Думаю, ты слышал о дополнительных выборах в Камбрии. Лейбористы выиграли место, которое долго занимали либералы. Еще один парламентарий, симпатизирующий нашему делу. Это же здорово…

– Но… – подсказал Макс.

– Всегда существует некое «но»? – криво усмехнулась Харриет. – В данном случае таким «но» стала внезапная вспышка военной лихорадки, охватившей правительство. Наше движение опасается, что теперь избирательные права женщин отойдут на задний план под натиском военной истерии.

– Даже если и отойдут, вы не должны прекращать борьбу.

Харриет кивнула. Кривая усмешка сменилась решительной улыбкой.

– Мы не намерены отступать. Миллисент Фосетт – как ледник. Движется медленно, но неумолимо. Ее ничто не остановит. Она не откажется от борьбы, и никто из нас тоже.

– Тогда тебе надо основательно подкрепиться, – сказал Макс. – Куда мы сегодня вечером отправимся на ланч? Я подумываю об «Истерне».

– Далековато, а у меня не так уж много времени. Нужно еще принять кучу пациентов. Не выбрать ли местечко поближе? Неподалеку есть отличный паб.

Макс сделал вид, что его заинтересовало предложение Харриет и он согласен на любой вариант, когда на самом деле ему сейчас меньше всего хотелось идти куда-то на ланч.

Словесная война между Австро-Венгрией и Сербией становилась все жарче. Кайзер дал понять о своей готовности вмешаться в драку. Берлин ожидал от Макса ценных сведений, которые он не мог предоставить, поскольку до сих пор не нашел способа переправки документов от Глэдис Бигелоу в Северное море.

Он рискнул снова встретиться с Глэдис в автобусе, сказав ей, чтобы и дальше продолжала делать копии документов из кабинета Бёрджесса, но хранила их дома, пока не получит дальнейших указаний. Порой Макса захлестывало отчаяние. Однажды он почти собрался придать себе облик Питера Стайлса и лично забрать у Глэдис бумаги. Потом спохватился и отругал себя за глупость. Остановка Глэдис находилась совсем неподалеку от «Даффинс». Ему ни в коем случае нельзя снова появляться в тех местах, одевшись под моряка.

Макс понимал: как бы ни было трудно, он должен проявлять терпение. По четвергам он всегда ходил на ланч с Харриет. Значит, их ланчи надо продолжать. Если сейчас за ним следят, а после инцидента с Бауэром и Хоффманом и трагедией с Мод такое вполне могло быть, он должен выглядеть предсказуемым, как английский дождь.

– И потом, есть еще одно чудное место – ресторан семьи Московиц, – сказала Харриет. – Что ты об этом думаешь? Макс? Ты где?

– Думаю, это отличная мысль, – поспешил ответить Макс, надеясь, что она не заметила, как далеки его мысли от еды.

– Тогда решено.

Харриет закрыла историю болезни, которую читала, и положила поверх других папок у нее на столе. Макс успел прочесть имя пациентки: Дженни Финнеган.

– Сюзанна! – крикнула Харриет.

Через несколько секунд в кабинете появилась ее секретарь, которой Харриет передала папки.

– После ланча уберите эти папки на место, – попросила Харриет. – Все, кроме трех. Папки миссис Финнеган, миссис Эриксон и миссис О’Рурк положите в мой портфель. Завтра они должны прийти ко мне на прием, и я хочу дома просмотреть свои записи по каждой.

Сюзанна кивнула и унесла папки к себе.

Макс заметил: читая историю болезни Дженни Финнеган, Харриет слегка хмурилась. Это пробудило в нем любопытство. Выражение лиц порой давало ценные подсказки. Что-то сильно встревожило доктора Хэтчер. Макс вспомнил неожиданную встречу с Уиллой в «Кобурге». Разве такое забудешь? Тогда же он узнал, что Уилла пришла в отель на свидание с Шеймусом Финнеганом, мужем Дженни. Почему Харриет так беспокоит состояние этой Дженни? Нет ли тут какой-то связи со свиданиями в «Кобурге»? Макс решил осторожно порасспросить Харриет. Возможно, он сумеет что-то узнать. Личная жизнь людей нередко оказывалась источником ценных сведений.

– Миссис Финнеган… – произнес Макс. – Не она ли бывшая Дженни Уилкотт? Я не видел ни ее, ни ее мужа с самого дня их свадьбы. Какой красивой невестой она была. И какой замечательный день тогда выдался. Синие небеса. Цветы. Все мы вместе. Кто бы мог подумать, что всего через несколько недель… – Макс осекся, потом сглотнул, взял со стола Харриет деревянную погремушку и стал вертеть в руках.

Харриет коснулась его руки:

– Макс, это не твоя вина. Ты это знаешь. И все знают.

Макс кивнул:

– Давай поговорим о чем-нибудь более приятном. – Он потряс погремушкой и улыбнулся. – Например, о детях. Что может быть радостнее, чем рождение ребенка? Должно быть, Дженни с мужем эта радость ожидает достаточно скоро. Как она? На здоровье не жалуется?

– Насколько знаю, нет, – рассеянно ответила Харриет.

Какой странный ответ, подумал Макс.

Он решил не задавать новых вопросов. Харриет строго относилась к врачебной тайне, и он это знал. Максу не хотелось ставить ее в неловкое положение, а тем более возбуждать в ней подозрения.

– Давай поторопимся, пока к Московицам не набежали посетители, – сказал он.

– Да. А перед уходом предлагаю выпить по бокалу вина. Не возражаешь? Хотя бы на час забудем обо всех бедах и горестях. Я отлучусь ненадолго. Надо привести себя в порядок. – Харриет вышла из кабинета.