– Просто водки, – проговорила Анна, улыбаясь совсем не заискивающе и не вызывающе, за что понравилась Ричарду еще сильнее, чем раньше.

– Может, и вам чуть-чуть для бодрости, Ричард… Вам известно, что Сталин, говорят, любил приправлять водку острым перцем? С чувством юмора у него все было в порядке. Ну, вроде бы мы разобрались, о чем идет речь. Политика. Все это – политика. Определенной разновидности или сразу нескольких разновидностей для Криспина Радецки. Своей разновидности для каждого из нас. Я прав, дружочек? Ведь согласитесь, вы испытаете разочарование, если вашего брата вдруг ни с того ни с сего возьмут и отпустят. Да, вы почувствуете радость и облегчение, но еще и разочарование. Вы не просто вынуждены делать политические заявления, вам еще и нравится их делать. Как и мистеру Радецки. Я прав?

Бросив взгляд на Ричарда и поразмыслив про себя, Анна утвердительно качнула головой.

– Хорошо. Замечательно. Тут я на вашей стороне. На самом деле я сильнее на вашей стороне, чем вы сами, как бы глупо это ни звучало. Мой отец был врагом народа. Ну ладно, тут, если поискать, может, и можно было бы найти какие-то основания. Двенадцать лет. Моя мать была женой врага народа. Тут какие уж могут быть основания. Восемь лет. Я оскорбил советского чиновника при исполнении служебных обязанностей. Признан виновным. Восемь лет. Потом была та, которую я любил. Ей тоже дали восемь лет, за аморальное поведение, но она не досидела свой срок до конца. А ведь у меня были и другие друзья.

Я говорю вам все это, – продолжал без паузы Котолынов, – чтобы вы поняли, что вовсе не из-за того, что я не верю в ваше дело, не разделяю, полностью и всецело, ваших взглядов, не испытываю того, что по-английски называется commitment,[8] – тут он бросил взгляд на Ричарда, – я отказываюсь подписать ваше воззвание. Мое решение неколебимо. У меня есть на то свои основания, но вам, возможно, недосуг их выслушивать. Если все-таки хотите выслушать, милости прошу остаться. Если нет…

Ричард подошел к Анне, сел с ней рядом на кожаную кушетку и взял ее руку.

– Мы останемся, – сказал он.

– Беда вашего воззвания и вашей акции вот в чем, – начал Котолынов, потом протянул руку и поставил недопитую рюмку на полку, куда трудно было дотянуться. – Прошу прощения. Мои личные возражения вызваны тем, что ваши действия имеют привязку к одному из аспектов литературы. Творчество Анны, ее статус, сам факт, что она пишет стихи, используются в политических целях. С этим я не могу согласиться. Во всем мире литература ищет спасения от политики, и если не оказывать сопротивления, политика задавит литературу. Литературу нельзя задавить извне, уничтожая писателей, запугивая их, не издавая их книг, хотя, как все мы имели возможность наблюдать, можно попытаться это сделать, устроить изрядный переполох и от души поразвлечься. Однако гораздо действеннее другое – заставить писателей уничтожить литературу своими руками, уговорив подчинить ее политическим целям, как вы и предлагаете.

Как я сказал, это происходит во всем мире. Может быть, я и преувеличиваю, возможно, в Исландии, или Швейцарии, или Уганде, или Сингапуре это не так. Да нет, в Уганде-то уж наверняка так, а? Да и в Сингапуре тоже. В России это очень долго было именно так, гораздо раньше тысяча девятьсот тридцать первого года или там, к примеру, тысяча девятьсот семнадцатого. Если ограничиться рассмотрением того, чем занимаюсь я, то есть романа, в России он прожил свою жизнь от рождения до смерти менее чем за сто лет. Как литературный жанр он сохранился и по сей день, но полностью превратился в политику. Даже произведения, я имею в виду романы, Солженицына, великого писателя, вернее, писателя, который мог и должен был стать великим, подпорчены тем, в чем он и сам не раз признавался, – неотделанностью, дурной композицией, многословием, результатом того, что он варился в котле советской литературы. А еще они подпорчены, вконец испорчены, изничтожены тем, чего он никогда не признавал: каждое написанное им слово – политика. Возьмем «Доктора Живаго», которым так восхищаются на Западе. Вот пастернаковская поэзия сумела устоять, осталась незапятнанной. Стихи, наверное, проживут дольше прозы. Хотя, должен вам сказать, и здесь видны все признаки беды.

Я хотел бы, по возможности, ничего не говорить о самом себе, однако кое-что придется сказать. Когда у меня никого не осталось, никого, кто мог за меня пострадать, мне удалось уехать в Америку. Там у меня появилась возможность писать, говоря точнее, я смог закончить и опубликовать большую трилогию из русской жизни, благодаря которой, сколько я понимаю, вы в конце концов и оказались здесь. Я ее закончил. Я хотел назвать ее «Поздняя весна», потому что, как мне казалось, это книга о человеке, который не сумел обрести любовь в молодости, но обрел ее позднее. Однако напечатана она была как «Изгнанник в снегах», поскольку издателю показалось, что это книга о лагерях, советской власти и КГБ, по крайней мере, так он мне сказал. И когда я прочел уже изданную книгу, я понял, что он прав. Там что ни слово, то политика. Да и не могло быть по-другому. Подождите, не перебивайте, не надо пока ничего говорить.

Что я сделал дальше? Денег мне хватало, поэтому я больше не писал, учил английский, преподавал, читал лекции. Я задумал написать роман по-английски. Для начала только один, но чтобы за ним последовало несколько или даже много других – мне было всего сорок семь лет. Однако вскоре я понял, что страна, где я живу, очень умные и милые люди, среди которых я живу, не признают романов. Им больше нравятся книги – разумеется, книги об Америке, – которые даже и не называются романами. Ну а уж если книга, по дурной авторской прихоти, оказалась романом, пусть в нем будет как можно меньше вымысла. Может, все дело в том, что американцы – люди впечатлительные и от того, что кто-то придумывает из головы, из ничего, людей и события, им становится не по себе. Ну, а если уж вам очень хочется написать роман, не надо, пожалуйста, рассказывать о жизни и смерти каких-то там персонажей, о детстве, любви, женитьбе, разлуке, об утратах, страданиях, душевной боли, угрызениях совести, мужестве – все это старье вызывает чувство неловкости. Не надо нам никакого воображения, никакого искусства, нам нужна только констатация фактов. Факты – вообще хорошая вещь, вы заметили, что теперь не только люди, а даже здания, футболки, тарелки в ресторанах стали констатировать факты? Факты в романах – особого толка, потому что они относятся – догадались к чему? Правильно, к политике. Хиросима, Уотергейт, Вьетнам, не говоря уж о Камбодже, фашизм, расизм, феминизм, гомосексуализм, причем не что-то одно, а все скопом, плюс еще Голливуд, потребительство и, как его там, Господи прости. Теперь вы поняли, что для меня это было все равно как снова оказаться в России?

Куда же мне было податься? В Австралию, писать романы про Айерс-Рок, Порт-Джексон и Галлипольскую операцию, или в Новую Зеландию, писать, я уж не знаю, про маори и ядерный зонтик, или в Южную Африку, писать про Южную Африку? Если писатель живет в Гибралтаре, ему полагается писать про британское господство или испанские притязания, или и про то, и про другое, хотя он мог бы писать, например, про обезьян. Вот я и приехал в Англию, где большинство читателей считает, что писать надо только автобиографии, или общественно-исторические книги, или скандальные хроники, но все-таки еще не вымерло меньшинство. А возможно, я просто понял, что мне пора где-то осесть.

Почти сразу же Анна спросила:

– А как насчет осесть в Москве?

– В Москве! – повторил Котолынов, точно она говорила о Лхасе или мысе Горн. – Где больше не пишут ничего достойного названия романа. В единственном месте в мире, где литература задушила себя своей собственной рукой. Писателей винить не в чем, у них под рукой целых семьдесят лет реальности, о которых надо поведать миру. Плюс… кое-какие философские взгляды, которые надо изложить на бумаге. Или я не прав?

– Правы. Но там стихи пишут по-прежнему.

– Ах да, стихи. Вы уж меня простите, Анна, но мое воззвание к миру заключается в том, что я не подпишу вашего документа. В некотором смысле оно не менее значимо, чем ваше. Оно сводится к тому, что литература важнее, чем политика. У всех у нас разные понятия о своем так называемом призвании, однако то, что я писатель, для меня, как человека и как писателя, важнее, чем для любого другого то, чем занимается он, – надеюсь, я не слишком запутанно выразился. Важнее, чем для художника то, что он художник, а для композитора то, что он композитор, важнее, чем для любого, кроме, пожалуй, священника. А если у человека нет этого ощущения, так тогда, знаете ли, пусть лучше идет в шоферы. Да. Что ж, вот и все, конец истории. – Впрочем, взгляд, который он бросил на Ричарда, уклончивый и иронический, говорил, что по крайней мере последнее его высказывание не стоит принимать на веру.

Анна освободила свою руку из Ричардовой.

– Вы утверждаете, что литература важнее политики. Я признаю, что вы заслужили это право. А как по-вашему, литература важнее человеческой жизни?

– Нет. Литература связана с людьми уж всяко не меньше, чем политика.

– Однако еще никто не умер с голоду из-за недостатка слов.

– Я, кажется, припоминаю, что когда-то это утверждение оспаривалось в очень высоких кругах. Однако, солнышко, если мы с вами заведем эту волынку, Ричард пожалеет, что выучил русский. Вместо этого, Анна, у меня к вам огромная просьба: я сказал, что никогда больше не приеду в Москву, и я действительно не приеду, но меня по-прежнему интересует, что там происходит, от пустяков, вроде положения дел в Союзе писателей, до серьезных вещей, вроде того, где теперь покупают лампочки. В мое время один славный человек таскал их с радиостанции. Умоляю, расскажите. А между делом можете выпить еще водки, или, если хотите, кофе, или стаканчик лимонада, который так хорошо делает моя жена. Она еще девочкой научилась в Джорджии. Кстати, Грузия по-английски тоже «Джорджия», и две эти Джорджии очень во многом похожи. И там, и там растут фрукты.

Ричард, как и Анна, выбрал лимонад, в котором для пущей изысканности, чуть-чуть не хватало сахара. Минут через двадцать он услышал, как где-то вдалеке открылась и сразу же закрылась дверь. Котолынов резво вскочил и вернулся с большим голубым тазом, наполненным срезанными розами всевозможных размеров и форм, чайными, алыми, кофейными в разной степени розовыми, терракотовыми, белыми. Быстрыми, спорыми движениями он рассовал их по белым вазочкам и плошечкам, которые неприкаянно стояли тут и там. Вода доливалась из специального кувшина.

– Воздух здешний нам подходит, – сказал он Ричарду по-английски, – а вот почва немножко гравистая, это не по нам.

– Розовый коттедж, – произнесла Анна по-английски, улыбаясь Ричарду.

Котолынов покаянно перешел обратно на русский:

– Вы уж меня простите, просто на эту тему как-то удобнее говорить по-английски. Да, все они из нашего сада. Кое-что я там делаю сам, бывает, что и стоя на карачках, прошу заметить, но срезать их приходит моя помощница. Ну-ка… взгляните вот на эту красавицу, разве не прелесть? Будто из чистого золота. Поди опиши словами. – Он затушил недокуренную сигарету. – Знаете, когда я вижу такие вот дивные вещи, я всегда вспоминаю одного типа, которого знал в Воркуте. Он был из… из надсмотрщиков. Больше всего он любил досматривать за ужином. Он ходил по столовой и этаким подчеркнутым движением доставал из вашей миски какой-нибудь кусок, ну, возможно, и не из вашей, а из миски соседа, и всегда только один, но это обязательно был очень вкусный кусок, например картофелина. Только это он и делал, вернее, ничего другого я за ним не замечал. Тем не менее я очень отчетливо его помню. Настолько отчетливо, что, всякий раз глядя на свои розы, думаю, как бы он осатанел от этого зрелища. Надеюсь, вы меня поняли.

Выпьете еще на дорожку? Да бросьте, ну, пожалуйста, на посошок. Ну, прошу вас.

Когда появились розы, Ричард подумал, что к ним-то и сводится тот заключительный жест, которого он ждал, однако, когда перед ним и Анной поставили щедрые «посошки», он понял, что жест еще впереди. Анна, судя по всему, тоже чего-то ждала.

Котолынов поймал ее взгляд. Сверкнув глазами, он проговорил:

– Боюсь, если вы вдруг надумаете отдать дань дряхлой традиции, в этом доме запрещены любые тосты, кроме здравиц Королеве и президенту Соединенных Штатов. Однако, принимая во внимание все обстоятельства… удачи нам и всем тем, к кому обращены наши мысли. – Он осушил свою рюмку, поставил ее на стол и посмотрел на часы: – Без пятнадцати час. Отлично. Как доедете до деревни, поверните налево, и по правую руку увидите «Кор Англэ», где, несмотря на претенциозное название, подают сносный обед. Я заказал вам столик на час. Не прикасайтесь к их кларету, а вот красное бургундское у них очень недурное. – Котолынов проводил их до входной двери и тут оставил. – Прошу прощения, я сейчас.

Анна коснулась Ричардова рукава, а потом пошла вперед, к машине. Появился, посмеиваясь себе под нос, Котолынов, с двумя томиками в ярких бумажных обложках, которые он вручил Ричарду. Верхний был озаглавлен «Байкальское чудище». Тогда же и позднее, по большей части позднее, Ричард прочел:

Эндрю Коттл – американец, свободно говорящий по-русски. Некоторое время учился в Москве и, поскольку отец его работал в Управлении лесного хозяйства, получил возможность непосредственно познакомиться с отдаленными уголками СССР. «Байкальское чудище» – четвертый из серии популярных романов о полковнике Томском, действие которых разворачивается во времена царей на русском «диком Востоке». «Вашингтон пост»: «Коттл разработал свой собственный жанр крутой, забористой приключенческой книги без школярской героики Флеминга». «Обсервер» (Лондон): «Шпионские приключения в старой России, за тысячи верст от банальностей холодной войны».


Все еще ухмыляясь, Котолынов следил, как Ричард пробегает строки глазами.

– Хочу вас сразу заверить, – проговорил он по-английски, – что все киргизы, туркмены и прочий сброд здесь абсолютные сволочи, и всем глубоко наплевать, какое там хреново «дело» они отстаивают. С другой стороны, в конце концов выясняется, что байкальское чудище – это всего-навсего пресноводный тюлень, который водится только в этом удивительном сибирском озере, о чем вы, возможно, и знаете, зато они нет. Ну что ж, рад был познакомиться, Ричард. Удачи вам.

Они обменялись рукопожатием. Все так же по-английски Ричард задал вопрос, который никогда не задал бы англичанину:

– Как вы думаете, все в конце концов образуется?

– В конце? В каком конце? – Котолынов опять на миг ощерился. – Она славная девочка. Достаточно умненькая, чтобы держаться тактично. Этакая негласная диссидентка, одна из последних, сколько я понимаю. Берегите ее, пусть даже она и никудышный поэт. Поэт ведь все-таки. И…

Он заколебался и, больше ничего не сказав, приветственно приподнял шляпу и скрылся в доме.

Анна разглядывала сочно-желтые разлапистые розы на кусте за углом, разглядывала с особой пристальностью, словно ждала от них какого-то наития. Заметив Ричарда, она зашагала к машине, возле которой они и встретились. Почему-то, сам не зная, почему, за что и до какой степени, он ждал от нее холодности, однако она улыбнулась ему открытой улыбкой. Походя поцеловавшись, они сели в машину. Прежде чем они отъехали, Анна проговорила:

– Какой замечательный человек. Такой жизнелюб. Я относилась к нему с предубеждением, но он совершенно меня очаровал. Теперь я его уважаю.

Ричард повернулся и поцеловал ее с гораздо большим жаром, чем прежде.

Глава тринадцатая

Обед в «Кор Англэ» оказался не просто сносным, а отменным. Они посвятили подозрительно много времени обсуждению этого факта, а также достоинств Котолынова и вероятных причин, по которым он отправил их сюда, вместо того чтобы разделить с ним сухую корочку. Ричарду очень не хотелось извлекать на свет «Байкальское чудище» и его собрата, поэтому он поведал об устройстве английских ресторанных заведений несколько больше, чем Анна хотела знать, а он – рассказывать. Время от времени он ловил себя на непреодолимом желании оказаться сейчас с Криспином на корте, но эти порывы тут же сменяла столь же непреодолимая радость, приправленная благодарностью судьбе, что он сейчас с Анной и, скорее всего, проведет с ней несколько ближайших десятилетий. Он как будто снова вернулся в молодость.

Красное бургундское, как и было обещано, оказалось замечательным. Ричард выпил пару бокалов, не больше, ровно столько, чтобы, в сочетании с выпитым раньше, вино лишило его способности к целенаправленным размышлениям. Что они с Анной будут делать, когда дообедают? Другой вопрос, предвечный вопрос, как выразились бы некоторые известные ему личности, – чего бы ему хотелось?

Что ж, можно сделать, например, вот что: отвезти Анну в «Герб Моранов» – вон там вывеска на ближайшем углу – и снять на ночь комнату для мистера и миссис Раскольников, – ночь, разумеется, завершится стремительно и скрытно задолго до наступления темноты. Почему бы нет, Анна вряд ли станет возражать.

Или станет? Хотя ничего не «случилось», и уж тем более не случилось, она, как и он сам, проявляла довольно вялый интерес к ресторанным наценкам на спиртное. Ему пришло в голову, что ее просто непроизвольно тянет поиграть на балалайке, как вот его тянет поиграть в теннис. Впрочем, скорее всего, в ее мыслях были ее стихи и их значимость в глазах других людей. Продолжая бубнить себе под нос о ценах на шампанское, Ричард мысленно вернулся к расколькиковской идее. Он как раз начал раздумывать, насколько часто люди предаются физической любви от нежелания говорить, но тут Анна, решительно тряхнув головой, взяла слово:

– Милый, я знаю, что тебя многое тревожит и отвлекает, что тебя ждут заботы, о которых я даже не имею права упоминать. Давай-ка тихонечко вернемся в Лондон, где у меня назначено несколько встреч. А если ты будешь так добр и закажешь мне стаканчик фруктовой наливки, я сделаюсь пьяной и сонной и просплю всю дорогу в твоей замечательной и такой покойной машине, а всякие важные вопросы мы решим потом, может быть завтра утром.

Говоря это, она бросила на него особый взгляд свидетельствовавший, что она не только все поняла, но как бы обозрела изнутри его голову, – это умение он считал одним из неоспоримых женских достоинств, недоступных мужчинам даже в первом приближении. Ее предложение выглядело замечательным, пока она его озвучивала, очень дельным, пока они досиживали в «Кор Англэ» и забирались в машину, не лишенным смысла, пока они катили по деревне и выбирались на трассу, и мучительно неправильным после. А все дело было во всяких важных вопросах. Пока они ехали и Анна спала, Ричард додумался до того, что такой вопрос на самом деле всего один, но зато его не сможет надолго задвинуть в угол ни болтовня о шампанском, ни мысли о теннисе, ни раскольниковская идея, ни сама Анна, – вопрос, как быть с Корделией. Когда, высадив Анну в Пимлико, он подошел к своей входной двери, вопрос этот вытеснил из его головы все остальное.

Впрочем, через пять секунд он улетучился оттуда напрочь, потому что его место занял человек, которого Ричард никогда раньше не видел, явившийся слишком уж, на его вкус, стремительно после явления другого нового персонажа – Котолынова. Этот новоявленный человек выглядел до такой степени русским, что, в принципе, никак не мог им быть, хотя, впрочем, когда он заговорил, в его английской речи послышался отчетливый, хотя и легкий русский акцент. Ричард слышал его голос и раньше.

– Доктор Вейси? Я Аркадий Ипполитов. Я на днях звонил вам на работу. – Безупречная визитная карточка, выдающая дизайном и качеством печати несомненное американское влияние, перешла из рук в руки. Среди прочего разного, на ней упоминался Специальный комитет по культурным связям, который до этого упоминался по телефону. – Мы с вами договорились встретиться, но, видимо, какие-то неожиданные обстоятельства помешали вам, и вы даже не смогли мне об этом сообщить. Полно, я знаю, что вы очень занятой человек, а я своего рода профессиональный приставала, пожалуйста, не извиняйтесь. Я не смог связаться с вами сегодня утром, но поскольку я совершенно случайно оказался поблизости…

Кем бы он ни был, Ипполитов явственно и, надо сказать, весьма обоснованно ожидал, что его пригласят войти в дом, раз уж они с хозяином, у которого в руке ключ, столкнулись на пороге. Ричард как раз собирался бездумно вставить ключ в замочную скважину, но тут изнутри донеслось оглушительное верещание, стенание и топотание доброй сотни шотландских горлодеров в шапочках и килтах, надрывавшихся на магнитофонной пленке или по радио. В тот же момент перед умственным взором Ричарда с убийственной отчетливостью и силой всплыл образ Корделии, и он застыл, не донеся ключ до цели.

– Боюсь, моя жена как раз устраивает концерт, – проговорил он с беспечным смешком, взывавшим к мужской солидарности.

– А, понятно, – вежливо кивнул Ипполитов. – Тогда…

Вспомнив с усилием, на котором из запястий следует искать наручные часы, Ричард взглянул на циферблат или на его окрестности.

– Пойдемте куда-нибудь выпьем, – решил он.

– А, в паб, – с готовностью кивнул русский. – Замечательно. Разумеется.

– Не обязательно в паб. То есть, я думаю, вовсе не в паб. В паб не стоит.

– Вы хотите сказать, здешние пабы – неблагопристойные заведения?

– Да нет, не в этом дело…

– Но ведь это очень благопристойный район, доктор Вейси. Такие красивые дома… такие элегантные деревья.

– Все равно… – Ричард не мог объяснить, чем была ему так противна мысль о жгучем любопытстве которое им придется вынести в «Приюте лодочника» или в «Джозефе Аддисоне», – на самом деле он не питал особой любви ни к тому ни к другому и бывал там крайне редко. – Давайте лучше доедем до бара я подвезу, – проговорил он, сам себе слегка напоминая русского актера на сцене.

– До бара. Замечательно.

Они проехали милю-другую, по пути Ричард делал вид, что внимательно следит за дорогой, тогда как на самом деле пытался припомнить, о чем они говорили в прошлый раз и чего этот тип от него хотел, кроме встречи. В голову ему ничего не пришло, да и вообще, правильным ответом, скорее всего, было ничего особенного, однако, если вдуматься, в господине Ипполитове ему не нравилась не только манера себя вести.

Впрочем, пока что эта самая манера ни в чем не проявлялась. Его гость окинул мимолетнейшим взглядом убого-обшарпанный вестибюль отеля «Кедровый двор» – долго там смотреть было не на что – и не обнаружил ничего, достойного обсуждения или сопоставления. Ричард не стал рассказывать ему, что на заре жизни этой постройки здесь, скорее всего, была общая комната когда-то весьма почтенного многоквартирного дома и что теперь если кто и наведывается сюда, кроме жильцов, постояльцев и завалящих ученых с невесть откуда свалившимися русскими спутниками, так только одинокие старцы в костюмах и при галстуках, которые приходят скоротать вечерок из своих однокомнатных квартирок.

Ипполитов подошел к стойке, заказал напитки у одной из самых флегматичных особ среднего возраста, каких Ричарду доводилось видеть, и они перешли в угол, украшенный замысловатой четырехугольной кадкой, в которой, возможно, когда-то росла пальма. Пепельница рекламировала почившую разновидность персикового пива, и ее можно было бы загнать за приличные деньги, если только не подделка.

– Нынешнее печальное состояние моей страны, – с ходу начал Ипполитов, – равно как и ее будущее, – это тема, которую мы могли бы обсуждать часами, однако, как я уже говорил, мне известно, что вы человек занятой, поэтому я сразу же перейду к делу. Я сотрудник уголовной полиции, мое звание соответствует вашему старшему офицеру. При этом отнюдь не нашей политической полиции, которая представляет собой отдельную организацию или несколько организаций. Как вы, скорее всего, слышали, доктор Вейси, а если не слышали, то способны догадаться, – он в упор поглядел на Ричарда, – обычные преступления, от убийства или изнасилования до мелкой кражи, не искореняются в обществе и не перестают ему досаждать только потому, что это общество признает и другие типы преступлений. На самом деле многие усматривают прямую зависимость между первыми и вторыми. Подобные люди, как правило, придерживаются мнения, что советский человек имеет право на защиту как от одних, так и от других. Бели быть совершенно откровенным, я и сам так считаю.

Его преобразившийся выговор и исчезновение американского акцента несколько обострили неприязнь Ричарда к Ипполитову и значительно обострили страх перед ним.

– У вас есть какое-нибудь служебное удостоверение? – спросил Ричард, заливаясь краской.

– Удостоверение! – повторил Ипполитов без улыбки. – Вы многого хотите, доктор Вейси. Разумеется, у меня есть удостоверение. Не это, а вот… – Он достал из кармана карточку, очень похожую на ту, которую показывал раньше. – Ad Hoc Committee for Cultural Relations. Чушь. В Америке он называется Special Committee,[9] потому что там не понимают, что значит Ad Hoc. Здесь этого тоже никто не понимает, но впечатление производит сильное. – Тут он слегка улыбнулся, – Простите… Да, могу вас заверить, я нахожусь в вашей стране легально и работаю в сотрудничестве с британскими властями.

– Работаете над чем? Все это звучит довольно…

– Над делом некой Анны Даниловой. Да. Как я понимаю, вы и еще некоторые лица организовали для нее сбор подписей под воззванием к советскому правительству. Воззвание, по моим сведениям, защищает интересы ее то ли родного, то ли сводного брата, известного под разными именами. Так вот, доктор Вейси, вам, как человеку с Запада, совершенно необходимо знать одну вещь: этот ее брат, Данилов или Рогачев, и в самом деле преступник, виновный в деяниях, которые уголовно наказуемы в любой цивилизованной стране. Это довольно крупный мошенник, надувший многих ни в чем не повинных людей в общей сложности примерно на восемьдесят тысяч фунтов вашими деньгами. Он не подставное лицо, и не козел отпущения, и даже не так называемый спекулянт, и не легкомысленный задира, оскорбивший местного чиновника, хотя, скорее всего, и без этого не обошлось. С его братией это обычное дело. Вам пока все понятно?

Ричард поднял глаза на Ипполитова и увидел крупного мужчину своих примерно лет, с крупным бледным лицом, обрамленным аккуратно подстриженной бородкой, в дурно сидящем коричневом костюме и не слишком свежей голубой рубашке, с туго застегнутым воротничком и вылезающими наружу манжетами, человека, который не ищет чужого расположения, но хорошо осознает вес и цену своих слов. Трудно было сообразить, как к нему подобраться.

– А вы можете представить доказательства того, о чем говорите?

– Ни единого Здесь, в Лондоне, правда, в другом месте у меня есть официальное служебное удостоверение, которое выглядит один к одному как поддельное служебное удостоверение. Причем не слишком хорошо подделанное. Я уже объяснял вам, что стараюсь держаться подальше от своего посольства. На всякий пожарный случай.

– Тем не менее вы, по вашим словам, сотрудничаете со здешними властями.

– Так оно и есть, но мой визит строго конфиденциален. Ни Скотленд-Ярд ни Особый отдел ни за что не признают, что слышали мое имя.

– Мистер Ипполитов, вы что, пытаетесь убедить меня, что притащились из самой Москвы, только чтобы сказать мне все это?

– Что? Притащился из Москвы, чтобы сказать вам все это? Нет уж, поверьте, мы там не совсем с ума посходили. – Ипполитов подхватил свой непочатый стакан, двойную порцию неразбавленного виски, и без всякого видимого усилия осушил его. – Доктор Вейси, – продолжал он уже спокойнее, – прошу вас, послушайте. Основная причина моего приезда в вашу страну – кстати, я сопровождаю высокопоставленного сотрудника наших органов, специального уполномоченного Министерства юстиции, – состоит в том, чтобы помочь вашим властям подготовить обвинительные материалы против лиц, сейчас проживающих в Англии, которые, по имеющимся данным, повинны в военных преступлениях или преступлениях против прав человека в наших прибалтийских республиках, в том числе в Латвийской Народной Республике, где я служу вот уже одиннадцать лет. Однако, доктор Вейси, у меня, как и у вас, работы хоть отбавляй, у моего отдела – тоже, поэтому, пока я здесь, я помогаю им разобраться с несколькими менее значительными делами, мелкими делишками, вроде этого Рогачева или Данилова и кампании в его защиту, организованной Анной Даниловой. Не слишком обременительное дело, но оно уже отняло у меня два часа, не считая нашей нынешней в высшей степени приятной беседы. Вы позволите угостить вас еще чем-нибудь? – Ипполитов бросил взгляд на стойку и на флегматичную барменшу и слегка передернулся, возможно от смеха, хотя на лице его ничего не отразилось. – Или, может быть, вы бы предпочли на этом и закончить наш непринужденный диалог?

– Пить я больше не буду, спасибо. Хотя нет, пожалуй, я передумал: можно двойную порцию виски. Без ничего.

– Разумеется. – На сей раз в голосе Ипполитова не было и тени улыбки, и он тут же направился к стойке.

Ричард достиг своего рода устойчивого состояния нерешительности. Каждое следующее происшествие, казалось, только дальше уводило от ответа на вопрос, что же теперь делать. Он не сдвинулся с этой точки и когда двое хорошо одетых молодых людей и две того же покроя молодые женщины прошли сквозь двойные двери с позолоченными ручками в середину зала, огляделись и снова вышли. Больше ничего не произошло.

– Я решил для себя, что буду пить как можно больше виски, пока я здесь. – За последнюю минуту Ипполитов, похоже, немного обмяк. – Разумеется, в пределах разумного. А еще как можно больше пива, вина и джина. Не забывая и про водку. А также съедать все, что мне положат на тарелку, от ростбифа до капусты, каковая, как вам, возможно, известно, и составляет основу славной русской кухни. Мы ведь с вами пьем очень хороший виски, не так ли? Как я слышал, качество конечного продукта в значительной степени обусловлено влажностью шотландского климата.

– Чего вы от меня хотите, мистер Ипполитов?

– Извольте называть меня старшим офицером, – строго поправил его Ипполитов. Потом ухмыльнулся, обнажив широко расставленные зубы. – Простите, меня все тянет пошутить. Ну, раз уж вы спросили, доктор Вейси, я бы хотел от вас следующего: бросьте все это, позаботьтесь, чтобы эта затея была похоронена, а воззвание – отозвано. Вот и все. Проект закрыт. Все разошлись по домам. С вашей стороны это не будет такой уж большой жертвой, правда? Я вообще удивляюсь, как человек с вашим положением мог ввязаться в такую историю. Сколько я понимаю, вы хорошо представляете себе мисс Данилову, я имею в виду, ее прошлое, ее окружение и – как бы это выразиться – насколько ей можно доверять?

– Нет, – ответил Ричард. – Совсем не представляю.

– Но вы ведь наверняка знакомы со многими из ее здешних друзей.

– Нет. Только с людьми, у которых она живет.

– Мне это кажется совершенно неправдоподобным. Разве она не встречалась со своими друзьями?

– Встречалась, но меня со мной не брала. Говорила, что мне с ними будет скучно.

– И вы ей поверили.

– Да. Я арестован, старший офицер? Ипполитов снова ухмыльнулся:

– Простите, привычка. Итак, вы поверили мисс Даниловой на слово, во многом благодаря ее личному обаянию, – можете на это не отвечать. Вы имеете право хранить молчание, – добавил он с американским акцентом. – И все равно, доктор Вейси, послушайтесь меня и бросьте все это.

– Я уже давно только маленький винтик в этой машине.

– Знаете вы об этом или нет, но вы очень важный винтик. И вся машина мгновенно развалится на куски, если вы перескажете остальным то, что я рассказал вам. Вернее, конечно, только в случае, если вам поверят, а это в большой степени зависит от того, верите ли мне вы. К чему, как мы уже выяснили, у вас нет особых оснований. Вот и приехали.

– Вас послушать – вас не особенно заботит, верю я вам или нет.

– Поверьте мне, заботит, и еще как Должен вам сказать, мне мерзок этот Данилов-Рогачев и его поступки. Растление маленьких девочек – это гнусность. Вы верующий человек, доктор Вейси?

– Нет.

– Полагаю, вы много теряете, сэр. Как бы там ни было, Данилов не достоин никакой поддержки, в особенности такой влиятельной. Помимо этого… – Ипполитов сделал паузу, чтобы застегнуть расстегнувшуюся запонку на манжете голубой рубашки, – помимо этого, вмешательство в то, что часто называют внутренними делами моей страны, особенно в такой тревожный момент, как сейчас, представляется мне крайне опрометчивым.

– Этот довод я уже слышал, – проговорил Ричард, имея в виду Вторую даму сэра Стивена.

– Без сомнения. Ну что ж, пожалуй, я сказал все, что считал совершенно необходимым сказать. Или целесообразным. Я выполнил данные мне распоряжения, больше я ничего сделать не могу. Теперь – назад в гостиницу, еще парочка телефонных звонков, и на сегодня все. Но прежде, может быть, выпьете еще виски за счет моих служебных расходов?

– Нет, хватит. Выпейте, мистер Ипполитов.

– Я-то выпью. – Он поднял палец, призывая барменшу, и Ричард, к своему удивлению, увидел, как снулое создание рывком схватило чистую рюмку и ринулось к висящей вниз головой бутылке с виски. Рюмка прибыла к ним на металлическом подносике с бумажной салфеточкой и была подана еще одним размашистым и спорым движением. Ипполитов наблюдал за происходящим с вежливым вниманием, а на лице барменши отображалась скорее подчеркнутая незаинтересованность, чем простое отсутствие интереса. Впрочем, лицо ее заметно, хотя и кратковременно потеплело, когда Ипполитов поблагодарил ее, – причем акцент его стал при этом куда заметнее, чем раньше. Ричард изумился было, но вскоре перестал. Надо только собраться с силами, и он тут же уберется прочь из этого вертепа.

– Вы ничего не спросили меня о преступлениях против прав человека, из-за которых я приехал в вашу страну, доктор Вейси.

– Действительно, не спросил. Но даже если бы и спросил, вы бы мне ничего не сказали, верно?

– Может, и сказал бы. Вам это любопытно?

– Честно говоря, нет.

– Понятно. В таком случае нам, похоже, больше нечего поведать друг другу. Скажите мне только одно – если, конечно, хотите: вы воспользуетесь своим влиянием, которое, как я уже говорил, довольно велико, чтобы положить конец этому проекту?

– Вполне возможно. Сначала я думал, что нет, но теперь мне кажется, что это не исключено.

– От души надеюсь, что так оно и будет, мой друг. Видите ли… если смотреть шире и сравнивать, например, с этими преступлениями против прав человека, которые так мало вас заинтересовали, то получится, что гнусные делишки Данилова не представляют никакой важности. Однако как бы это объяснить? – если вглядеться попристальней, то представляют, и еще какую. Знаете, я, пожалуй, позвоню, куда собирался, отсюда, а потом просмотрю кое-какие записи, прежде чем двигаться дальше. Так что нам вроде как пора прощаться, но сначала… – Старший офицер снова выдержал паузу и слегка улыбнулся. – Я полагаю, что вы, как и любой другой, время от времени смотрите американские фильмы про преступления, сыщиков, полицию и всякое такое?

– Что? А, конечно. Ну, то есть изредка.

– Мне они, понятно, интересны с профессиональной точки зрения. Так вот, я заметил, что в этих фильмах часто используется один прием, довольно искусственный, но вроде как входящий в обязательный набор. Закончив опрос свидетеля, сыщик или главный полицейский, ну, вы понимаете, прощается, подходит к двери, потом вдруг поворачивается и говорит извиняющимся тоном: «Ой, простите пожалуйста, я хотел бы узнать еще одну вещь», – и, как вы понимаете, оказывается, что это что-то очень важное. Так вот, у меня есть еще одна вещь для вас, доктор Вейси. Если вы сочтете уместным пересказать своим соратникам по этому проекту, по этому воззванию, то, что я рассказал вам об этом скоте Рогачеве, а они вам не поверят или не поверят, насколько это важно, дайте мне знать, и я сам с ними встречусь, в вашем присутствии, если захотите. Не со всеми, конечно, с самыми важными фигурами.

– Криспин Радецки вас устроит? – Произнося эту фразу, Ричард снова почувствовал себя актером на сцене, как и раньше, когда спрашивал у Ипполитова удостоверение.

– Более чем. Я уже имел удовольствие говорить с мистером Радецки по телефону, – возможно, он вам об этом рассказывал.

– Откуда вы узнали, что мы с ним близкие друзья?

– Оттуда же, откуда я узнал о вашей близкой дружбе с мисс Даниловой. Любознательность и телефон. Если захотите со мной связаться, номер телефона на карточке, которую я вам дал, – это номер офиса агентства «Интрэвел» на Оксфорд-стрит, 071–580, не помню, как дальше, а номер, стоящий после телефонного, это, так сказать, номер моего голосового ящика – можете оставить там сообщение, я его потом прослушаю. Тоже по телефону. Ну что ж, доктор Вейси, может, это прозвучит нелюбезно, но я от души надеюсь, что больше про вас не услышу, поскольку очень ограничен во времени, однако несколько слов подтверждающих, что вы преуспели, обнадежат меня лично и очень порадуют мое начальство. – Ипполитов встал – причем Ричарду показалось, что за последние несколько минут он подрос на несколько сантиметров, – и одарил Ричарда бледной улыбкой и холодным рукопожатием. – Всего вам хорошего сэр. Рад был с вами поговорить.

– Всего доброго, старший офицер. Кстати, я хочу выяснить еще одну вещь.

– Да? И какую?

– Эта девушка, Анна Данилова, как-то связана с преступной деятельностью своего брата? Вы можете мне что-нибудь сообщить о ней?

– Боюсь, что ничего. Только имя и родство. Она – ваша еще одна вещь, не моя. Как говорится, ваша проблема. Всего хорошего, доктор Вейси.

Выходя, Ричард слышал, как за его спиной Ипполитов шагает к стойке. В последней его фразе прозвучало откровенное стремление отделаться от собеседника. Может быть, обозлился, что ему смазали последнюю реплику. Эти русские, они просто неисправимые актеры. Взять того же Котолынова. Кстати говоря…

Оказавшись снаружи «Кедрового двора», Ричард обнаружил, что «ТБД» почему-то не спешит показаться ему на глаза Прошло, по его подсчетам, несколько минут, а автомобиль продолжал играть в прятки. Он уже смирился с тем, что придется отправляться на поиски, описывая постепенно расширяющиеся и плавно теряющие очертания круги, как вдруг автомобиль, едва не крикнув «А вот и я!», обнаружился на ближайшем углу – стоял там себе тихонечко, правда, носом в непонятную сторону. Не прошло, как показалось Ричарду, и минуты, как он уже сидел в своем институтском кабинете, держась за руки с Корделией, а Котолынов, выряженный дворецким из старомодного фарса, подавал им с серебряного подноса чашечки китайского чая. Еще через совсем короткое время он сообразил, что сидит вовсе не там, а за рулем недвижного «ТБД», глядя сквозь стекло на удивительно уродливую физиономию пацана лет двенадцати, который колотит по стеклу ладонью и орет что-то неразборчивое. Через его плечо перевешивался более крупный, но в остальном практически аналогичный пацан, тоже орущий. Уразумев, что происходит, Ричард вылез из машины, обнаружил, что она находится именно там, где ей и положено находиться, – в садике перед его домом, – и с гневным воплем бросился за пустившимися наутек обидчиками. Громко выкрикивая русские ругательства, включавшие рекомендацию малолеткам пойти оттрахать собственную мамочку, он гнался за ними по тротуару до самого входа во всемирно известную клинику, производящую аборты, – болгарского поэта он в свое время гнал в эту же сторону, хотя и дальше, но и сейчас расстояние вышло приличное.

От быстрого бега застучало в висках, и именно на этом и было сосредоточено его внимание, пока он шел обратно. У входной двери он остановился и попытался собраться с мыслями. Кроме того, он прислушался. Никаких шотландцев, никого, ничего. Пару раз выронив ключ, он наконец отворил входную дверь, стараясь делать это как можно тише, хотя особенно тихо не получалось и в лучшие времена. До последних событий у Ричарда как-то не было нужды вдаваться в отвлеченные размышления по поводу домов, например, как определить, находится или не находится в доме молчаливый соглядатай, беззвучно, телепатически заявляющий о своем присутствии. В данный момент, скорее всего, соглядатай все-таки имелся, ибо, не видя ее и не слыша, он ощущал присутствие Корделии. Хотя, с другой стороны, может, в доме действительно ни души. Но тогда… Ричард с тоской подумал о своем кабинете, о телефоне – и решил не рисковать. И полминуты не прошло, как он снова сидел в «ТБД» и пятился обратно на мостовую, с почти невероятным самообладанием припомнив, что надо заехать на заправку.

Мозг его, судя по всему, переключился в автоматический режим и ненадолго вовсе отключился, а потом его до краев заполнил образ Корделии, несущейся на него и орущей так же громко, как орал он сам пять минут назад, причем на английском, вернее, на языке, похожем на английский больше, чем на какой-либо другой. Потом первобытный инстинкт самосохранения заставил его вдавить в пол педаль газа и вихрем пронестись под свеженародившийся красный сигнал светофора средь всеобщей нелюбви. Дальнейшее его продвижение носило сумбурный характер. Сначала он инстинктивно устремился к институту, потом свернул и отправился к Криспину. Криспина могло не быть дома, могло и вовсе не быть в городе, и кроме того, он, как и большинство людей, предпочитал, чтобы о визите предупреждали заранее. Мелочи у Ричарда не нашлось, а на то, чтобы воспользоваться телефонной карточкой, у него не хватило бы духу, даже если бы она при нем и оказалась. Он решил, что разменяет где-нибудь деньги и оттуда же и позвонит, но тут вдруг оказался перед самым фасадом дома Радецки.

Великолепие машин, кучковавшихся у ворот, – как минимум в одной из них томился шофер, – а также вид двух подряд расфуфыренных пар, которых впустили внутрь, навели Ричарда на мысль, что Криспин дает один из своих великосветских приемов. Ну, тем лучше, подумал он зыбко и отправился искать местечко для машины. Получилось это далеко не сразу, а когда получилось, он оказался перед затруднением, аналогичным и противоположным тому, которое ему пришлось испытать возле «Кедрового двора». Тогда здание было на месте, а машина отсутствовала; теперь имелась машина, но отсутствовало здание. Где оно? Где я? Самым разумным сейчас, сказал он себе, будет не вылезти и отправиться на поиски, а сделать что-то другое, хотя что именно, он пока не придумал. Потом его блуждающий взгляд упал на табличку, гласившую «Ангельский тупик», и он бледно улыбнулся. Теперь оставалось только куда-нибудь это записать, а потом идти вперед и задавать вопросы. Он некоторое время простоял на тротуаре, прежде чем удостоверился, что, вопреки обыкновению, при нем нет никакого пишущего инструмента.

Единственное практическое решение, которое пришло ему в голову, – сорвать с ближайшей зеленой изгороди шип и вывести «Ангельский тупик» собственной кровью. Но тут мимо прошелестела еще одна великолепная машина, двигавшаяся довольно неспешно, даже замедлявшая ход, – в ней сидели, вертя головами, двое дорогостоящих ездоков. Ричард бросился на своих двоих в погоню, нагнал их на углу, сильнее прежнего отстал на прямой, почти поравнялся с автомобилем, когда тот притормозил за следующим углом, чтобы осмотреться и, возможно, свериться с картой, предварительно исчезнув из виду на целых тридцать исполненных отчаяния секунд. Каждый дом, каждый пролет стены, каждое дерево выглядели до боли знакомыми, и в то же время Ричарду казалось, что он в жизни не видел ничего подобного. Он трюхал вперед, разумеется, взмокший, разумеется, запыхавшийся, все сильнее пугаясь мысли, что, помимо всего прочего, он, возможно, не на шутку тронулся умом, пока наконец не обогнул четырнадцатый угол и там, слава тебе Господи, обнаружилась эта колымага, как раз притормозившая, чтобы выгрузить супругу, которая немедленно устремилась к легко узнаваемому втянутому внутрь фасаду «Дома», а супруг отчалил, чтобы запарковаться где-нибудь в Северном Суррее.

Ричард отнюдь не обольщался, что тут-то и настанет конец всем его мучениям. Да, попав внутрь, он окажется в безопасности, Криспин позаботится, чтобы его машину разыскали и доставили владельцу, где бы она ни находилась, надо только удержать в памяти тот факт, что он приехал именно на машине, а, скажем, не на мотоцикле. Однако задача проникновения внутрь была сопряжена с определенными сложностями морального характера, меньшей из которых был его внешний вид после восьмисотметровой пробежки в повседневном костюме. Чтобы избежать обмена любезностями на пороге, он спрятался за воротами, пока предстоящую ему супругу не запустили внутрь, потом медленно сосчитал до шестидесяти, как боец спецотряда, дожидающийся, пока подействует слезоточивый газ. Так. Теперь можно.

На звонок долго не отвечали, так что теоретически за это время за его спиной мог выстроиться целый хвост из важных шишек. Когда дверь наконец отворилась, в проеме сначала возникла пустота, потом украшенная драгоценностями кисть и фрагмент руки молодой или моложавой женщины, а следом и еще некоторые составляющие, позволившие признать в ней миссис никогда-не-помню-как-ее-там, известную как Сэнди. Остальная ее часть оставалась вне поля зрения, поскольку она продолжала вести диалог с кем-то, находившимся в недрах здания. Ричард ждал. Про себя он размышлял, откуда Сэнди знать, что это именно он, это с таким же успехом может быть маркиз Карабас, хотя, впрочем, теперь-то уж и дураку понятно, что это никакой не маркиз Карабас, потому что маркиз Карабас давно бы вломился и ввалился в прихожую. Он вежливо кашлянул, что мучительно аукнулось в голове.

Примерно тут Сэнди обернулась и увидела его.

– Привет, – поздоровалась она, потом признала его и расплылась в улыбке, скорее довольной, чем наоборот, предъявив порядочное количество своих многочисленных зубов. – Привет, – повторила она и наконец-то закрыла за ним дверь. – А я и не знала, что ты тоже придешь.

– Я вообще-то не должен был, – сознался Ричард. Неизвестный, с которым до этого разговаривала Сэнди, то ли влился в одну из находящихся в поле зрения расфуфыренных компаний, то ли дематериализовался. – Послушай, прости, что я вроде как сбежал от тебя в тот раз.

– Когда это еще? – Сэнди, похоже, была искренне озадачена.

– Ладно, тогда забыли. Э… слушай, мне надо пописать.

– Что? Ты надрался, что ли?

– Ну, как тебе сказать, вроде бы по-другому и быть не может. Вообще-то это не в моем духе, но я действительно довольно много выпил и чувствую себя как-то странно, так что да, по всей видимости я надрался. Тем более мне надо пописать.

– Вот сюда… М-м. А больше тебе ничего не надо?

– Кажется, нет, по крайней мере в данный момент.

– И то хорошо. Я тебя подожду.

Прежде чем выйти из туалета, Ричард выхлебал довольно много воды из стоявшего там многосложного водоочистительного приспособления. В тот же миг он почувствовал себя странно как-то по-другому, словно прямо у него над головой устроили забаву с дроссельной заслонкой мощного огнемета. Впрочем, возможно, он почувствовал бы себя так в любом случае. Внезапно все прошло, и ему стало лучше.

Когда он вышел из туалета, Сэнди не только по-прежнему дожидалась в полном одиночестве, но и смотрела на него то ли с признательностью, то ли с изумлением. На ней было желтое шелковистое одеяние, которое было устроено так, что взгляд Ричарда то и дело прилипал к ее груди. Несмотря на это, он заставил себя произнести:

– Знаешь, я вообще-то приехал повидать Криспина, если получится.

– А. Может, и не получится, у него куча гостей. Видишь ли, чествуют Педофила.

– Зачем Криспину педофил?

– Я хотела сказать, Педиатра. Господи, ну это лошадь. Его лошадь. Одна из его лошадей. Она выиграла какую-то скачку в Глостере с чем-то, что называется сто к восьми, что почему-то считается жутко хорошо. Короче, Криспин влип, потому что теперь целая толпа всяких зануд – лошадевладельцев, распорядителей, тренеров и крупных букмекеров – притащилась сюда пить шампанское. – Приглушенный рев, каким толпа могла бы приветствовать падение фаворита в канаву, придал убедительности ее словам. – У тебя что-то важное? Будет не так-то просто оттащить его от этой лошадиной публики. Ты можешь подождать?

– Я, пожалуй, все-таки попробую.

– Какой ты зануда, Ричард. Хотя, нет, нет, ты просто прелесть. Подожди-ка, мы бы могли… – Она окинула его взглядом, до этого она только кидала на него взгляды. – Костюм у тебя для такого мероприятия не вполне подходящий, согласен? М-м.

Тут Сэнди стремительно прянула к Ричарду, с простертыми руками, и, сбавив скорость, принялась развязывать на нем галстук; потом свернула его и засунула Ричарду в боковой карман. После этого она расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки и выпростала одну половинку воротника, но не обе. Все это время она стояла ближе к нему, чем было необходимо, а производя вторую операцию, слишком усердно шуровала пальцами, помогая себе веками и губами. Ричард мысленно похвалил себя за догадку, что пока от него не ждут никаких действий, достаточно одних только мыслей, а еще больше – за то, что придержал язык.

– Боюсь, с костюмом ничего не поделаешь, – проговорила Сэнди. – Ну ничего, сойдет.

– Хорошо. Только что ты имеешь в виду?

– Первоначально ты выглядел как адвокатишко, у какого Криспину даже не пристало спрашивать, где его начальник Теперь ты можешь сойти за первого заместителя второго заместителя.

– Во всем-то ты, подруга, разбираешься. Честь тебе и хвала.

– Ну и не дразнись. Давай сюда.

– А что здесь? – поинтересовался Ричард чуть позже, когда Сэнди провела его в комнатушку с книжными полками и сервировочным столиком – именно здесь он совсем недавно беседовал с Годфри и представлял Криспину Анну. На столике стоял поднос с бутылками, по большей части непочатыми, но вид у них был какой-то отрешенный.

– Я думала, ты не откажешься вздремнуть в каком-нибудь тихом месте, где эти лошадиные морды не смогут до тебя добраться, – пояснила Сэнди.

– Ума не приложу, зачем я мог бы им понадобиться, скорее…

– Как насчет выпить? Или, может, принести тебе чаю?

– Спасибо, не надо. Если хочешь мне помочь, передай Криспину, что я здесь и хотел бы сказать ему пару слов. Ему необходимо знать…

Ричард почему-то очень отчетливо представил себе, что вот теперь Сэнди скажет, что наверняка никакой такой особой спешки нет, а потом он скажет, что он, собственно, только затем и приехал, чтобы сказать Криспину пару слов, но вместо этого они почему-то тут же сплелись на подвернувшемся диванчике или кушетке. Прошло, кажется, всего несколько секунд, а он уже был необозримо далеко от Анны, от Корделии, от всех, от всех частностей его жизни и всего, что он в ней натворил до сего момента, и в то же время его удерживало и обволакивало женское тело, которое было к нему так близко, как ничто и никогда. Однако все это, видимо, и правда продолжалось всего лишь несколько секунд, никак не дольше минуты, а потом снаружи долетели разнообразные звуки, не очень громкие, но отчетливые, опознаваемые – приближающиеся шаги, которые прервались, когда кто-то споткнулся об их дверь, и, как и в прошлый раз, в комнату размашистой походкой вошла Фредди.

Она сказала, что ей все было понятно заранее, вот они куда улизнули, паршивцы бессовестные, и, хотя она ничего не могла увидеть, ее появление произвело эффект беззвучного взрыва, напомнив Ричарду, как при внезапном пробуждении разваливается на куски недосмотренный сон, а потом он рывком вернулся в свое обычное состояние, озираясь, втягивая воздух и снова обретая способность мыслить, например, о том, что а ведь еле пронесло, как оно все-таки бывает, и заварится, и развалится ни с того ни с сего, без всякого предупреждения. Он украдкой посмотрел в лицо Сэнди и прочел на нем явственный и горький упрек не за несоответствие ситуации, а за сознательное отречение от только что испытанных чувств, за стремление забыть их, опошлить, отобрать у нее. Ему вдруг пришло на ум, что после внезапного пробуждения сон выглядит совсем иначе, чем пока он тебе снится. Потом он и вовсе выбросил все это из головы.

– Я знала, что ты смоешься при первой же возможности, – выговаривала Фредди сестре. – А, Ричард, привет, у тебя вид какой-то зачуханный.

– Он сказал, что хочет вздремнуть, вот я и привела его сюда, – пояснила Сэнди. – Честное слово, если бы я…

– Слушай, там, между прочим, подают еду. Я не могу, к чертовой матери, одна со всем управиться, я никого из этих придурков раньше в глаза не видела. Ты там устраивайся, если хочешь, Ричард. Не обращай на нас внимания.

– Ты хочешь сказать, что тебе просто неохота ничего делать. Как Энрик собирается управляться?

– У Энрика и так забот полон рот. Он же не может…

– Шампанского у него полон рот, а не забот. Никто же не ждет…

– Они просто понятия не имеют, что где лежит ясно? Пристраивайся поудобнее, Ричард, не стесняйся.

– Что, мать вашу так и этак, – прозвучал голос Криспина у самого порога, – спрашивается, тут происходит? – договорил он, входя в комнату. – Почему вы обе сбежали? Годфри ищет отвертку, чтобы починить свой любимый штопор. Иногда мне кажется…

Вид и голос Криспина Радецки, ростом примерно метра три и весом под сто пятьдесят килограммов, в полном облачении за вычетом сюртука, с подтяжками напоказ, напоминающими слоновьи подпруги, неудержимо говорливого, снова ввергли Ричарда в опьянение, вернее, он первый раз за все время почувствовал, насколько пьян. Он лежал на диванчике/кушетке, как и велено, устроившись и пристроившись, а остальные трое пререкались над его головой. Пытаться выяснить, в каком грехе или каких грехах они друг дружку обвиняют, казалось ему совершенно излишним, он даже не пробовал. Как бы оно ни было, ссора вскоре иссякла или прервалась, и вся компания собралась уходить. Ричард уже хотел было отпустить их с наилучшими пожеланиями, как вдруг вспомнил:

– Послушай, Криспин…

– Здорово, дружище. Я тебя заметил. Похоже, ты маленько перебрал. Весело пообедали, да?

– Мы могли бы быстренько поговорить? Я знаю, у тебя там все эти…

– Только не сейчас, Ричард, золото мое. Задача состоит в том, чтобы не дать этим типам растащить все серебро. Никогда не доверяй лошадникам, особенно с титулом виконта или выше.

– Прости, но это очень важно.

Криспин вернулся от двери и присел с ним рядом.

– Хорошо, даю тебя пять минут, – проговорил он резким тоном и содрогнулся от беззвучного смеха.

Ричарду хватило и одной, чтобы поведать о явлении Ипполитова, пересказать его речь и кратко обрисовать, почему он верит в его искренность.

Криспин выслушал его, не перебивая, а потом сразу перешел к вопросам:

– Этот тип особо подчеркнул, что не хочет вмешивать в дело свое посольство?

– Просто сказал, что ему приходится быть осмотрительным. Это, скорее всего, означает, что, по его мнению, в посольстве имеется как минимум одна сволочь. Но, как мне кажется, это значит, что и нам лучше держаться от них подальше?

– В принципе, да. И, говоришь, не назвал по имени ни одного из наших полицейских чинуш. Скрытный парень, а? Я надеюсь, ты не станешь возражать, если я упомяну имя инспектора Ипполитова перед моими сотоварищами по выгребной яме?

– Конечно нет.

– Пожалуй, по здравом размышлении, давай-ка сюда его карточку. Звонок в этот самый «Интрэвел» не повредит. Или ты считаешь, что лучше это сделать тебе?

– Нет, что ты, давай ты.

– Я так понимаю, что тебе надо еще раз все обдумать, но в данный момент ты скорее веришь этому прохвосту, чем нет, верно?

– Верно. Доводы у меня по большей части, вернее, даже всецело отрицательного характера. Не могу себе вообразить, чтобы русский махинатор, шпион или агент поперся в такую даль, только чтобы наплести мне всяких небылиц про мелкого московского жулика.

– Если представить дело таким образом, звучит действительно неправдоподобно. Только кто тебе сказал, что он приперся из Москвы, а не из Чингфорда.

– Это ведь можно проверить, правда? И потом, он не просил никаких денег.

– Да, согласен, на обыкновенного шантажиста он не похож.

– Кроме того, он сам сказал, что подтвердит свои слова перед кем угодно, по моему выбору, и оставил телефон, по которому можно его найти.

– Не найти, если я правильно понял. Связаться. Интересно будет проверить, действительно ли с ним можно связаться. Для начала.

– А каковы твои соображения, Криспин?

– Как минимум одно соображение у меня имеется, дружище: ты от всей души надеешься, что он говорит правду. Нет, заметь, я имею в виду именно то, что говорю: надеешься, и не более того, что хорошо бы было, если бы он говорил правду, а не лгал. Ты, к моему вящему удовольствию, как минимум трижды продемонстрировал это за время нашего разговора. Это всего лишь одно из моих соображений, и выводы, из него проистекающие, никоим образом меня не касаются. Что до моих соображений о старшем офицере Ипполитове и его в высшей степени бойком и задушевном рассказе, они сводятся к следующему: думаю, изложенные им факты по большей части верны, а вот их интерпретация – отнюдь. Я подозреваю, что кому-то там очень хочется, чтобы наша затейка благополучно провалилась, поэтому Ипполитова попросили, или приказали ему, возможно, в обмен на встречную услугу, воспользоваться своим пребыванием здесь и сделать все возможное, чтобы отвадить нас от желания выражать сочувствие мистеру Данилову. Кому-то очень надо, чтобы Данилов не вышел из тюрьмы. Кому-то, кто хочет, чтобы и все остальное оставалось по-старому.

– То есть это политический шаг.

– Возможно. – До сего момента Криспин все время поглаживал и пощипывал свои одеяния, наверное, в поисках портсигара, но теперь угомонился – Что, конечно, вовсе не значит, что Данилов – рыцарь без страха и упрека.

– Это я, кажется, понимаю. Но если он действительно настолько далек от этого образа, как говорит Ипполитов? Не можем же мы иметь дело с… с мелким уголовником. Это дискредитирует все наши…

– Кем бы он ни был на самом деле, его все равно будут так называть и считать таковым. Это как раз ничего не меняет. Здесь всем известно, что советские органы, как правило, выдают диссидентов за уголовников. Да зачастую они и есть уголовники. Сколько я помню, твоя подружка упоминала что-то о незаконных махинациях, когда общалась со стариной Тони Салмоном. Мы, конечно, займемся этим Ипполитовым, но, в принципе, я не понимаю, что от этого меняется.

– На мой взгляд, меняется абсолютно все.

– Вот как. – Криспин встал, вздохнув и моргнув глазами. – Ну, это уж твоя проблема.

– У меня, похоже, теперь кругом проблемы. Вот тебе еще одна. Вернее, вопрос. Почему Ипполитов отыскал именно меня, хотя мог бы встретиться с тобой или еще с кем-нибудь из заглавных фигур? Я ведь уже говорил, он знает о тебе.

– А он сам не сказал почему?

– Сказал, что я очень важная шишка.

– Вот где-где, а уж тут он не соврал. Ты действительно заглавная фигура, Ричард. В буквальном смысле. Когда мы напечатаем наш расписной свиток, твое имя будет возглавлять весь список.

– Ты шутишь.

– Я не шучу. Как там этого типа из Пен-клуба, ну, неважно, короче, он сказал, что там тебя считают ведущим специалистом в области русской литературы еще с каких-то незапамятных времен, и все с ним согласились, а мнение этих людей чего-то да стоит. Если твое имя не будет стоять первым в списке, – добавил Криспин, пристально глядя на Ричарда, – мы можем загубить все дело.

– О Господи.

– Да, ты изрядно запутался, теперь придется распутываться, верно? – Криспин все еще смотрел на него, но почти сразу перевел взгляд на дверь и тем самым, как показалось Ричарду, навел разговор на Сэнди. – Ну, ты заслужил право чего-нибудь выпить. Точнее, тебе это не помешает. Еще точнее, просто необходимо.

– В последнем я вовсе не уверен, но выпить не откажусь.

– Что именно?

– Виски. Без ничего.

– Этого добра полно прямо перед твоим носом. Бокалы – в буфете. Засим я тебя оставлю. Ай да мы с тобой – уложились в шесть минут. Как там Котолынов?

– Неужели это было сегодня? Замечательный человек, только…

– Утром расскажешь.

И Криспин прошествовал к двери, с видом человека, который разрешил сложную проблему и не ждет никаких неприятностей в обозримом будущем; дверь он за собой прикрыл. Вскоре Ричард услышал, что он вернулся к гостям. Вдалеке затворилась еще одна дверь.

Бутылка виски была непочатой и закупоренной, причем пробка оказалась пригнана так плотно, что некоторое время Ричард опасался, как бы ему не пришлось не то чтобы отказаться именно от этого напитка, а попросту хряснуть бутылкой о какой-нибудь предмет мебели. Однако потом все наладилось, вернее, он вытянул пробку и вылил часть содержимого в стакан, а потом перелил в рот. То ли в результате попадания спиртного в желудок, то ли по странному совпадению он сразу же почувствовал себя как-то странно, странно вдвойне, причем совершенно по-новому. Посидев и попривыкнув к этому ощущению, он отправился в соседнюю, совсем маленькую комнатку, в которой еще в предыдущее посещение приметил телефон. Этот аппарат оказался не особенно заковыристым, Ричард перед ним не сробел, и вскоре в его ухе уже звенел звонок его собственного домашнего телефона. Он слушал и слушал этот звонок и наконец повесил трубку с победной ухмылкой, потому что его телефон был также и телефоном Корделии, а чтобы телефон звонил, а она не ответила – ну уж нет, скорее мир перевернется. Короче говоря, ее нет дама.

Теперь чем раньше он попадет домой, тем выше вероятность, что ее там по-прежнему не будет. Ричард помчался к выходу, или входу, притормозив только, когда поравнялся с отбившейся от стада группой гостей, по всей видимости из лошадиной публики, попивавших, вне всякого сомнения, шампанское. Они примолкли и уважительно опустили глаза, точно представители колониальной элиты, случайно заставшие туземца за исполнением какого-то традиционного ритуала. Потом он выскочил за дверь, проскочил дальше, какое-то не менее странное наитие отвело его обратно к «ТБД», дожидавшемуся на той самой улице с экзотическим названием. А потом, как только он добрался до дому и затворил за собой входную дверь, все вдруг представилось ему совсем даже не смешным.

Решив, что наитий и всяких мыслей о них с него хватит, он методически обследовал все комнаты и убедился, что Корделии ни в одной из них нет. Все выглядело абсолютно как всегда. Все на своих местах, никакой немытой посуды в раковине, ни одной блудной книги – все на полках, никаких неприкаянных бумажек – все прикреплены к картонке. Он осмотрел ее одежду и прочие причиндалы и понял, что ни за что в жизни не сможет хотя бы приблизительно определить, все ли там на месте. Он даже не смог понять, все ли чемоданы в наличии. Судя по внешним признакам, его жена могла просто выйти опустить письмо, однако он знал, что это не так.

В гостиной, ее гостиной, Ричард исследовал недособранную головоломку и выстроенные в ряд шахматные фигуры, но не заметил в них ничего примечательного – как и в отсутствии «Таймс», что в последнее время стало обычным явлением. На кухне он обследовал пищу, рассматривая ее отнюдь не как то, что едят. Когда он очутился в прихожей, в его голове пронеслась мысль о телевизоре. В результате он вернулся в Корделин кабинет, нашел номер в ее телефонной книге и нажал нужные кнопки. Отозвался мужской голос.

– Простите, я могу поговорить с Пэт Добс?

– Кто это звонит?

– Ричард Вейси. – Вот за каким ладаном Ричард Вейси звонит, он и сам толком не понимал.

– О. – В этом слоге прозвучало не только узнавание, но и что-то еще. – Это Гарри Добс, муж Пэт. Боюсь, ее нет дома. Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Ну… вы случайно не знаете, она не с Корделией, ну, то есть с моей женой?

– Боюсь, что нет. – Что-то еще по-прежнему звучало в его голосе. – Я не думаю. Она не говорила, что собирается к ней.

Довольно неотчетливо представляя себе, зачем он вообще снял трубку, Ричард отчетливо понимал, что не может просто так вот взять и повесить ее, поэтому пояснил:

– Видите ли, я не знаю, где она. В смысле, Корделия.

– О. Попросить Пэт позвонить вам, когда она вернется?

– Ну, если только она была с Корделией или знает, где ее искать. Спасибо.

– Ладно.

Наконец-то Ричард сообразил, как называется это что-то еще. Такой голос бывает у человека, который опасается, что разговаривает с буйнопомешанным.

Глава четырнадцатая

Впрочем, на следующее утро Ричард пришел к выводу, что Гарри Добс, судя по тону, скорее отнес его к разряду безнадежных идиотов. Эта мысль посетила его незадолго до девяти, когда он вынырнул из забытья, длившегося, как ему показалось, всего несколько минут, – оно последовало за многочасовыми бросками из сна в явь, причем сна – дурного, а яви – в самых неприглядных ее проявлениях. Ладно, по крайней мере он провел эти часы в постели, в своей постели. Ричард с громадным облегчением обнаружил, что чувствует себя нормально, если не считать жгучей жажды, жестокой тошноты и головной боли, сосредоточившейся над правым глазом, словно там, язвя кожу, прорезывался рог. Жажда отступила перед парой кварт водопроводной воды, вода, кроме того, свела тошноту к подконтрольному состоянию, приходилось только каждые несколько секунд переглатывать. Головная боль же не давала о себе знать, пока он помнил, что голову нельзя ни поворачивать, ни наклонять. Кроме всего прочего, из-за этого приходилось подносить запястье к глазам, чтобы посмотреть на часы, и поворачиваться на сто восемьдесят градусов, если требовалось проверить, что творится за спиной. Смеяться он тоже не мог, хотя как раз от этого не испытывал особых неудобств.

Двигаясь на манер африканского водоноса, Ричард проследовал в свой кабинет, уселся за стол и набрал номер профессора Леона. Занято. Как последний дурак, он попытался снова, на случай если в первый раз ошибся, но безрезультатно. Потом, со смутной мыслью, что надо подготовиться к следующему шагу, Ричард полез за ключом от машины, но в карманах его не оказалось. Двигаясь так же продуманно и размеренно, он пересек вестибюль, вышел наружу и добрался до автомобиля. В замке зажигания ключа не было, что свидетельствовало о его умении сохранять присутствие духа в экстремальных обстоятельствах, а также о том, что ключ находится где-то в другом месте. Мысль, что его придется искать, ползая по земле, была Ричарду отвратительна. Нет, лучше вернуться в дом и взять запасной ключ из особого ящичка. Однако, как выяснилось, он захлопнул за собой входную дверь, а ключ от нее, понятное дело, был в той же связке, что и ключ от зажигания. Ну ладно, раз уж он оделся и побрился, теперь стоит взять такси, невеликая проблема, и куда-нибудь поехать. Правда, хотя он в принципе успел подготовиться к выходу в большой мир, бумажник его так и остался лежать на письменном столе, а в брючном кармане обнаружился жалкий фунт и горстка мелочи. Тут на глаза ему попался автобус, кативший к ближайшей остановке. Оценка расстояния и скорости показала, что, даже неся свою голову на невидимой подпорке, человек, стоящий на Ричардовом месте, сможет достичь остановки одновременно с автобусом, но только при условии, если немедленно двинется в путь. Ричард немедленно двинулся в путь.

На ходу он напомнил себе, что все автобусы, следующие отсюда на юг, когда-то доходили до пересечения с главной дорогой, до которой мили две, и, скорее всего, по-прежнему туда доходят, хотя на автобусе он не ездил вот уже года два. Оттуда он сможет двинуться на юго-восток к институту, или на юго-запад к профессору Леону, или в какое-нибудь другое место. Эти мысли, пусть и довольно скудные, заняли все время, пока он не оказался на борту автобуса. Автобус сильно отличался от тех, которые он помнил, начиная от сердитой чернокожей физиономии, обернувшейся к нему из недостроенной кабинки, рядом с которой висело объявление, судя по виду незаконно подправленное, – оно призывало иметь наготове точную стоимость билета. Впрочем, Ричард, человек на удивление сметливый и расторопный, даже и в нынешнем своем состоянии быстро разобрался, что и в какой последовательности делать, – не то чтобы совсем уж быстро, но достаточно быстро, чтобы оберечься от понуканий и оскорблений. Он на законных правах уселся на удобное сиденье в хвосте и уже готов был поверить, что когда-нибудь оправится до состояния обыкновенной разбитости, как вдруг с ним заговорили.

– Доброе утро, доктор Вейси, – сказал голос, причем сами по себе слова эти, надо признать, не несли в себе никакой угрозы, однако заставили его резко повернуть голову и проглотить рвущийся наружу крик. – Вот уж не думал вас тут встретить.

– Да, – согласился Ричард. – Да, – добавил он, поразмыслив. Постепенно он разглядел, что сидит рядом с усатым, коротко стриженным молодым человеком, обвешанным браслетами, – тем самым, которого последний раз видел на заседании кафедры в кабинете у Тристрама Халлета.

– Я – Дункан, – предупредительно пояснил тот. Хотя этого Ричард не помнил, он вспомнил блуждающий, ленивый взгляд одного глаза. Сейчас, впрочем, глаза на брюквенного цвета физиономии действовали бинокулярно. – А мне казалось, вы ездите на такой навороченной заграничной штуке.

– Что? А, я, кажется, понял, о чем вы. Да. Только, э-э, она сейчас в ремонте.

– А, понятно. Надеюсь, ни с кем не поцеловались?

– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду. Она просто не заводится.

– М-м. Слушайте, вы в порядке, а, Дик?

Если учесть, что он мученически вздохнул, когда автобус тронулся с места, а сейчас попытался прочистить горло и сморщился от боли, вопрос выглядел весьма уместным, однако Ричард ответил запальчиво:

– Конечно, я в порядке, почему бы нет?

Дункан в свою очередь медленно втянул воздух.

– Ну, начать с того, что у вас офигенная царапина на щеке. Вон, опять кровь пошла, – погодите, не надо ее теребить. Вряд ли у вас есть пластырь или что-нибудь в этом роде?

Ричард действительно забыл, что порезался при бритье, и да, у него действительно нет пластыря.

– Дайте-ка я. – Дункан вытащил из того, что заменяло ему куртку, белоснежный, свежевыглаженный платочек. – Вот, приложите-ка туда. Класс – Он продолжал разглядывать Ричарда, скорее с любопытством, чем с озабоченностью. – У вас какой-то долбанутый вид, Дик. Я надеюсь, вы не вляпались в историю? Не задавили кого-нибудь, ничего такого?

– Просто у меня было тяжелое утро, – Ричарду оставалось только пожалеть, что он не сумел произнести это так, чтобы положить конец разговору.

– Должен сказать, я, кажется, никогда раньше не видел вас без галстука.

Ричард инстинктивно опустил глаза и поднял руку к горлу, а делать этого не следовало.

– Мне кажется, у вас что-то болит, Дик.

– Вот что я вам скажу, Дункан…

Дункан замер как изваяние, дожидаясь, что ему скажут.

– Я… ну, встретил вчера знакомых мужиков, и, боюсь, мы малость перебрали. – Ричард со стыдом ощутил, как лицо его расплывается в панибратской гримасе. – Ага, чувствую, вы знаете, как оно бывает.

Его собеседник изобразил на лице полное неприятие такого предположения. Выждав, пока Ричард проникнется этим неприятием, он спросил:

– Может, Дик, я могу вам чем-то помочь?

Ричард не ответил. Внимание его отвлек пассажир лет пятидесяти, который очень не спеша платил за проезд. До появления этого пассажира салон автобуса напоминал туристическую показуху из какой-нибудь деятельной тоталитарной страны: он был наполовину – не более – заполнен типичными, довольными жизнью гражданами: домохозяйки средних лет с клетчатыми сумками на колесах, пенсионеры в неброских достойных костюмах, пара мирных негров, несколько послушных детишек. В новом же пассажире было нечто, что создавало совсем иной образ современного пассажира. Может, дело было в его клетчатых расклешенных брюках, или штиблетах на платформе, или в длинной, тонкой, цилиндрической жестянке, красиво расписанной золотом, белилами и кармином, которая торчала из кармана его куртки. Точно почувствовав на себе Ричардов взгляд, он повернул голову и дернул ею в сторону, как будто здороваясь. Впрочем, продвигаясь по проходу, он продолжал точно так же дергать головой, что давало основание усомниться в осмысленности этого жеста. Тем не менее он, похоже, признал в Ричарде родственную душу, потому что уселся с ним рядом, симметрично Дункану.

Немного попыхтев, будто задувая спичку, незнакомец осведомился высоким, почти детским голосом: – Есть какие хорошие новости? Лично у меня – никаких.

Повернувшись к Дункану, Ричард обнаружил, что тот успел отвернуться к противоположному окну и с интересом рассматривает, что там происходит. Тычок локтем в районе бицепса, не особенно сильный, заставил его повернуться обратно, как раз вовремя, чтобы заметить, как незнакомец извлекает из кармана жестянку, подносит ее к губам и отхлебывает, причем все это дается ему нелегко, несмотря на ровный и медленный ход автобуса. Вскоре незнакомец решил, что пока хватит, и сокрушенно дернул головой.

– Есть какие хорошие новости? – повторил он. Ричард поколебался.

– Нет, – ответил он наконец.

– Конечно, чего же еще ждать? Что дальше лучше будет? – В голосе незнакомца не было злобы, одна лишь смиренная скорбь. – В наше-то время.

– Наверное, вы правы.

– Дашь мне гинею, то есть фунт десять пенсов?

– Боюсь, у меня столько нет.

– Фунт с полтиной тоже сойдет.

– Простите, столько тоже нет.

– Лучше дайте ему, Дик, – подал голос Дункан, а потом прибавил: поскольку вы с ним два сапога – пара, – хотя последнюю фразу он сказал только выражением лица и тоном голоса, и только в Ричардовом воображении.

– У меня правда нет. Я оставил кошелек дома.

Бросив быстрый взгляд на Ричарда и его соседа и ограничившись легким вздохом, Дункан вытащил несколько монет и покончил с этим делом.

Когда они снова остались вдвоем на заднем сиденье, Ричард проговорил в надежде разрядить обстановку: