– Как тебе с ней было в постели?

– О, совершенно потрясающе. Пока она не делала что-нибудь довольно необычное и я не подмечал выражения на ее лице, – ее мысли, чувства, все такое, были далеко-далеко. Вернее сказать, у нее вообще не было ни мыслей, ни всего прочего. Как у актера, слышащего только себя. Впрочем, я думаю, с тобой было примерно то же самое.

– Наверное, да, время от времени. Ну, то есть я из тех, кто обычно не замечает таких вещей, и все-таки я уверен, что со мной было абсолютно то же самое.

Годфри передернул плечами в глубинах своей сомнительной куртки.

– Что ж, приятно, что она хоть старалась, а? – Он помахал рукой возвращающейся троице. – А ведь знаешь, Ричард, я никому раньше об этом не говорил, даже Нэнси. Кстати сказать, у нее на сегодня все равно были какие-то другие планы. И я сразу же подумал, что это очень кстати.

Ричард, за его спиной, промолчал. Так до конца и не поняв почему, он почувствовал, что в этот момент Корделии настал конец. Его обуяли угрызения совести, а потом в последний и, пожалуй, единственный раз – тоска. Не по той жизни, которой они жили вместе, а по той, которой никогда не жили. Однако он забыл обо всем этом, едва в комнату вступила Анна. Он встретил ее так, будто они не виделись много недель и много дней не предавались любви. Если ее это и удивило, она тщательно скрыла свое недоумение.

Отведя от них глаза, Криспин проговорил скороговоркой:

– Я заказал нам всем обед в пабе, но это не значит, что вы обязаны идти.

Ричард на миг заколебался – собственно, он подавлял мальчишеское желание остаться дома. Сделав вид, что посоветовался глазами с Анной, он объявил с какой радостью они присоединятся к остальным! Фредди, видимо, прочитала его мысли и сдавленно прыснула. Похоже, Анна приглянулась ей еще с момента первого Ричардова прегрешения, и теперь, при посредстве Анниного растущего словарного запаса, дополненного фразами из разговорника, они хихикали и перемигивались, как старые подружки. Когда вся компания размещалась за столом, они решительно уселись рядом.

Ели они в отдельном зале, вернее, он превратился в таковой, после того как Криспин признал и любезно поприветствовал одного из двух поверенных, которые устроились в уютном уголке и собирались заказывать обед, и, минуту-другую поболтав о добрых старых временах, ненавязчиво убедил его, что им с приятелем лучше поесть где-нибудь в другом месте. Некоторое время за столом ничего не происходило, однако Ричард чувствовал, как что-то назревает – Криспин никогда и никуда не ходил без веской причины. Под конец, совершенно неожиданно позволив Ричарду заплатить за их трапезу, Криспин посмотрел на него через стол и проговорил:

– Ну как, ты что-нибудь уже слышал о своей новой начальнице? Помнится, ты отзывался о ней без особого восторга.

– Похоже, она даже хуже, чем я думал. Мы с ней пока не встречались.

– А что-нибудь другое у тебя есть на примете?

– Однозначно и безусловно нет.

– Что ж, если ты тверд в намерении и дальше заниматься научной работой, это твое личное дело. Или личное горе. Теперь скажи-ка: я знаю, что ты читаешь и пишешь по-русски, а говорить-то говоришь?

– Отлично, – вставила Анна по-английски.

Годфри рассмеялся и кинул на нее приязненный взгляд.

– Понятно, – подытожил Криспин. – Дело в том, что один знакомый моего знакомого, сколько я понял, ищет человека, владеющего русским языком, на должность переводчика-синхрониста в свой привилегированный гадюшник в Брюсселе. Я обещал ему выяснить, не удастся ли тебя соблазнить. Работа, сколько я понимаю, тяжелая и во всех отношениях скучная, однако платят за нее недурно даже по моим понятиям. Что совсем нелишне для человека с твоими изысканными вкусами. Ну, какова твоя первая реакция?

Ричард насупился:

– Это надо очень серьезно обдумать.

– Мать-перемать, хрен ты аглицкий, – проговорила Анна, на сей раз не прибегая к английской речи. – Так настропалился шпарить по-русски, что забыл, как сказать «спасибо, конечно» на родном языке.

– Это, пожалуй, переводить не обязательно, – съязвил Криспин. – Ну как, я могу передать своему знакомому, что ты согласен выпить по рюмочке с его знакомым, а, Ричард?

– Да. Прости. Спасибо.

Никто не стал возражать, когда Криспин предложил выпить по рюмочке прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик По дороге к выходу он потянул Ричарда в сторону, вытащил незапечатанный конверт, достал из него лист бумаги и развернул его, прежде чем передать из рук в руки.

– Что это? А, понятно.

– Да, завтра это будет передано в советское посольство, или как оно там теперь называется, а также попадет в газеты. Судя по тому, как развивается ситуация, особого шума, похоже, не будет. Ни здесь, ни там. Но как бы там ни было, на этом листе стоит твоя подпись. Этого уже не изменишь.

– Да, – подтвердил Ричард, запихивая бумагу в карман, – Анне покажу попозже. Спасибо тебе за все, что ты для нее сделал.

– Да что там, я только распоряжался. Скорее всего, не пройдет и года, как эти придурки допрыгаются-таки до гражданской войны. Но что бы там ни случилось дальше, я рад, что успел дать им пинка, пока еще было куда пинать. Жаль, конечно, что бедолагам вроде Сергея Данилова станет еще солонее, потому что всем остальным будет совершенно не до них, и уже некуда будет посылать петиции.

– Э-э… а что было у тебя на уме, когда ты согласился помочь Анне?

– Ну, у меня появилось интересное занятие. По крайней мере, если исходить из теории Годфри. Кроме того, мне показалось, что из Анны получится подходящая подружка для Фредди, хотя об этом, честно говоря, я задумался только совсем недавно.

– Если мы застрянем в Брюсселе, проку от нее будет мало.

– А вот тут ты ошибаешься. Они будут переписываться, перезваниваться и мотаться туда-сюда как заведенные. Как бы оно там ни было, ты идеально подходишь для этой работы. Известный ученый, с русской, как там это называется, любовницей. Жалко, конечно, что не с любовником, но тут ничего не поделаешь.

Фредди тоже вставила свое слово – для нее относительно негромкое, – пока Ханни подгонял машину:

– Она действительно девушка что надо, тебе крупно повезло. Смотри береги ее, и пусть с ней у тебя все сложится лучше, чем с твоей стервочкой Корделией. Скажи спасибо, что разделался с этой старой выдрой, и забудь о ней навсегда. Знаю, люди почему-то не любят, когда им говорят, что их бывшая супруга была распоследней сволочью, – можно подумать, под этим подразумевается, что жениться на ней мог только круглый идиот, но я все-таки говорю это тебе в лицо, потому что ты ведь и был круглым идиотом, правда?

– Что слышно про Сэнди?

– Хотя, впрочем, Годфри тоже на ней женился, а он не похож на… Что? А, Сэнди в какой-то дыре под названием Оахака, в Мексике, с каким-то американским консерватором – в смысле, он консервирует фрукты. Я тогда очень радовалась, что она тебя не заарканила. Она тебе совсем не подходит.

– А-а. Да, наверное, ты права. Совсем не подходит.

Вечером Анна одарила Ричарда долгим, исполненным особой значимости взглядом, который, в более сжатом исполнении, он пару раз поймал на себе в течение дня, после чего принялся гадать, не собирается ли она объявить, что беременна. Она примостилась с ним рядышком – он сидел и просматривал газету, пытаясь, без особого успеха, припомнить, что он в своей жизни слышал и читал о Брюсселе.

– Какое было замечательное застолье, – проговорила она. – Для меня – в особенности, потому что перед тем у меня было на редкость плодотворное утро.

– А-а, очень хорошо.

И тут она достала листок бумаги, хотя и не такой помпезный, как Криспинов, и протянула Ричарду. Сердце у него упало – он сразу же понял, что это стихотворение на ее родном языке, написанное от руки, с несколькими поправками. Не прошло и года, как он увидел его в английском переводе, уникальном, с его точки зрения, по своей верности букве и духу оригинала. Были там, в том числе, такие строки:

человек превыше всех прочих в стране Шекспира,чьи глаза сияют сквозь дождь в сердце моем,там, где я была чужестранкой,там узнала я руку, чье пожатие крепче, чем время, это знание жжет, как огонь,и шаром пунцовым сделалось снова сердце мое,заструилась музыка в заледенелой крови,благодарна я, так благодарна, что глаза мои зрячиотныне,и яготова встречатьрассвет, воздетый на нашей любвигде со мною твоя любовь, и с тобою моя любовь,уловиеепреждечемканетонавразливелучей,за рекою,держи, не давай ей исчезнуть,пусть слезою мальчишки она растечется по миру,и тыговорили слушала яи пока не иссякнет вода в источнике миранам неведом страх темноты.

Долгие минуты Ричард не сводил глаз с рукописной страницы, и никакие слова не шли ему на язык Почти что сразу стало слишком поздно разводить всякую псевдонаучную гиль о необходимости более пристального изучения и пр.

Анна отошла от него, настолько далеко, насколько это вообще было возможно в тесной гостиной. Глядя в сторону, но голосом очень мягким она проговорила:

– Там продолжение, на обороте.

– Что? А-а.

Он едва успел перевернуть листок, как она заговорила снова:

– Ты должен принять, что это лучшее, на что я способна, и только таким способом я могу выразить свою благодарность. Надеюсь, ты по крайней мере не станешь оспаривать, что все здесь сказанное сказано от чистого сердца. Кто знает, может быть, когда-нибудь, в будущем, мои стихи покажутся тебе сносными или по крайней мере безвредными. Я знаю, ты считаешь, что все, написанное мною до сих пор, никуда не годится, даже то, что я тогда читала со сцены. Когда ты в тот раз сказал мне, что мои новые стихи тебе понравились, я в несколько секунд поняла, что это ложь. Но эта ложь рассказала мне, как сильно ты меня любишь, а значит, я всегда буду любить тебя. Не уверена, что мне удастся выразить это в стихах, но когда-нибудь я, наверное, попробую.

Теперь на глазах у обоих были слезы. Они обнялись и крепко прижались друг к дружке.

Глава двадцать первая

– Ну и что она из себя представляет? – поинтересовался Тристрам Халлет.

– Вы же ее видели, разве нет? В смысле, она ведь наверняка сюда заходила.

– Строго говоря, нет, хотя мы раза два и встречались. Я имею в виду, как с ней работается – или, правильнее сказать, под ней?

– Честно говоря, пока скорее под ней. – Нейл Дженкинс принял из рук Тани Халлет вторую чашку чая и печенье, смахивавшее на русский пряник, – У-у, вкусно. Впрочем, на заседаниях кафедры она всю эту клику держит в узде, что верно, то верно.

– Вы имеете в виду Дункана и его братию?

– Там теперь еще и Дунканов сыночек. А декан у нас все тот же, сиречь чем дальше, тем бесхребетнее и никчемнее.

– А что, профессорша разрешает называть ее Дебби?

– Да, однако чувствуется, что «профессор Абернетти» ей больше по душе. Что же касается учебного плана – ну, сами видели. Ричард вовремя смылся.

– Похоже, что так. Интересно, что он сам про все это думает.

– Ну, – протянул Дженкинс, – если он не совсем дурак, то думает, что ему крупно повезло. Тихо-мирно сменить институтскую бодягу на непыльную работу, да еще и подцепить по дороге дивную Данилову.

– Судя по тому, что я от него слышал раньше, «тихо-мирно» – это, мягко говоря, преувеличение. Да, обидно, что из этой их возни с петицией ничего не вышло.

– Да не было никакой особой возни. Хотя все равно обидно.

Танин славянофильский будильник на камине отзвонил половинку между четырьмя и пятью. Дженкинс поерзал всем своим тщедушным телом и глянул на наручные часы. Халлет поспешно спросил:

– А вам не удалось узнать, как там на все это отреагировали?

– Тристрам, милый мой, вам же прекрасно известно: как они там на что реагируют, никто и никогда не знает. В этом смысле ничего не переменилось. Ни там, ни здесь. Кроме того, я ведь раньше уехал из Москвы. Единственный дошедший до меня слух, да и тот довольно сомнительный, – это то, что брат прославленной Даниловой вроде как умер, непонятно отчего. Отравление свинцом. Неизлечимое заболевание. Такое, как вы знаете, в России-матушке не редкость, особенно по нынешним временам. Единственная новость, которую, по моим понятиям, можно считать достоверной, – это то, что, где бы он сейчас ни находился, в ближайшее время ему оттуда не выбраться.

Халлет проговорил:

– Выходит, Ричард поступился своим добрым именем – так он, по крайней мере, считает, – и все впустую.

– Ну, это уж я не знаю, во всяком случае он получил в награду упоительную Данилову, да и вообще, на целом свете всего-то найдется человек пять, которые в состоянии разобраться, что он наделал, когда поставил свою подпись под этой галиматьей.

– Верно. Только, к сожалению, именно мнением этих пяти человек он и дорожит.

– А один из них, конечно, вы, Тристрам.

– Был одним из них. Хотелось бы надеяться.

Дженкинс в ответ театрально приподнял брови, однако заметил, что Танин взгляд перемещается в его сторону, и притих.

– Что ж, по крайней мере теперь у него, бедолаги, есть возможность наслаждаться ее поэзией в любое время суток Да, кстати, помните его супругу? Что-то такое несусветное на «К», Клитемнестра или в этом духе.

– Корделия, кажется? Я, скорее всего, ее когда-то видел.

– У нее еще была такая манера говорить, что не приведи Господи. Через две минуты хотелось завыть и бежать куда глаза глядят. Просто жуть. Возможно, он вообще любитель таких вещей.

– Я не совсем понимаю, о чем вы, – довольно холодно произнес Халлет.

В соседней комнате, за прикрытой дверью, зазвонил телефон. Таня вскочила и бросилась туда. Дженкинс, сколь возможно бесшумно, поставил чашку и блюдце рядом со своей тарелкой на низенький столик – столешницу украшали фаянсовые плитки, представлявшие собой довольно своеобразные картинки к «Картинкам с выставки» Мусоргского. В маленькой гостиной было душновато, и на Дженкинса это давило. Он вообще-то уже собирался откланяться, но помешал телефонный звонок.

По счастью, Таня вернулась очень быстро, излучая радость.

– Это тебя, – сказала она мужу. – Ричард.

Халлет поднялся, – было видно, что он изо всех сил старается сделать это помолодцеватее, – и зашаркал к двери.

Когда он вышел, Дженкинс спросил:

– Как у него дела? Ну, вы понимаете.

– Почти без изменений. Послушайте, Нейл, раз уж выдалась секундочка: пожалуйста, приходите к нему как можно чаще. Ему так важно, чтобы его не забывали. Ричард старается изо всех сил, но он ведь почти все время в Брюсселе.

– Ну разумеется, Таня, я очень постараюсь, только боюсь, у меня сейчас тяжелые времена. Новая начальница, то одно, то другое…