Восторг Роджера по поводу столь удачного поворота событий продолжался целый час или два. Ведь он уже было решился проникнуть в дом Бангов, даже если пришлось бы взламывать дверь, но такой вариант был лучше. Никогда ему не забыть, как он согласился принять приглашение: удивленно, благодарно, лихорадочно соображая, насколько это сообразуется с его планами. Он даже не слишком рассердился на Джо, который, дождавшись, покуда пройдет расслабляющее действие сытного обеда, предложил сыграть в Игру.

– Игру? – недоуменно спросил Паргетер.

– Ну да. Это такая игра, когда тот, кто водит, постоянно меняется, – пояснил Джо. – Нужно назвать наречие.

– Любое наречие?

– Да, почти любое, но только чтобы можно было его соответствующим образом изобразить. И мы будем это делать по очереди.

– Какое, например?

– Разумеется, есть такие, которые не подойдут, вот хотя бы «часто» или «иногда». Это ведь наречия, я не ошибаюсь? Эрнст должен знать. Куда он подевался?

– Мне кажется, вы…

– Джо имеет в виду вот что, – сказала Грейс, – кто-то один выходит за дверь, а оставшиеся решают, какое наречие выбрать, допустим, «гордо», «безразлично» или «распутно» – то есть если Джо не выберет слово сам; потом мы зовем вышедшего, и он говорит всем по очереди: «Протри это зеркало, или прикури сигарету, или заведи часы так-то и так-то», и, смотря по тому, как это будет делаться, он должен назвать загаданное слово.

– Как можно распутно заводить часы? – нахмурился Паргетер.

– Подождите и увидите, как Джо это делает. В последний раз он развратно высморкался. Не сомневайтесь, у вас отлично все получится.

Возможно, в этот раз Паргетер был несколько рассеян, но когда очередь дошла до него, он долго смотрел, как Строд Эткинс энергично скачет по комнате (дважды при этом налетев на стену), Грейс энергично складывает плед, а Сюзан Клайн энергично красит губы, прежде чем изрек: «Невероятно». Пришлось, чтобы долго не мучить его, подсказать правильное слово.

Затем наступила очередь Элен. Пока выбирали для нее слово, Роджер забавлялся тем, что придумывал свой вариант игры, где Элен должна была бы изображать обстоятельства, обозначаемые кое-какими особыми наречиями, которые бы придумывал он. И чтобы играли они без свидетелей. Он помог Джо сделать окончательный выбор, каверзно предложив слово «страстно». Предусмотрительно переместившись ближе к двери, он добился желаемого – его попросили сходить и привести Элен, хотя точней было бы сказать, что он сам выскочил из комнаты, пока кому-нибудь не пришла мысль просто позвать ее.

Она разглядывала студенческие фотографии Джо в кабинете, где тот работал по выходным, если вообще работал. Роджер тут же сграбастал ее. Принимая во внимание все обстоятельства, нужно сказать, что она вела себя стоически, когда на нее налетел дышащий джином и чесноком англичанин в центнер весом. И только когда возникла реальная опасность, что они рухнут на магнитофон Джо, она вырвалась из его объятий. И даже в те краткие минуты долгожданного уединения ока убедительно показала, что диплом, удостоверявший ее успехи в Словесной Эквилибристике, о котором было как бы невзначай упомянуто в споре о Франции, был вручен ей не по ошибке.

Тяжело дыша и усердно стирая с лица губную помаду, Роджер спросил, когда он может позвонить ей.

– О, да в любое время.

– Ты имеешь в виду… Ты не поняла, дорогая. Когда я могу позвонить, чтобы Эрнста при этом не было дома?

– Но зачем ты хочешь звонить? Можешь ты сказать это сейчас?

– Я… я хочу договориться с тобой о встрече. Она взглянула на него в некотором замешательстве.

– Но ты можешь прийти к нам в любое время, да и вообще, мы ведь увидимся в следующие выходные.

– Черт побери, я хочу встречи наедине, чтобы мы смогли… Отвечай быстро. Когда? Когда я могу позвонить, Элен?

– Ой, нам пора возвращаться!

– Ради Бога, Элен, когда мне позвонить?

– Ах, да когда хочешь… Ну хорошо, с девяти до десяти утра Эрнста обычно не бывает.

– Я позвоню в половине десятого, в понедельник. А сейчас иди. Мне надо сбегать наверх. До скорой встречи, дорогая!

Роджер побежал наверх, хотя вряд ли было похоже на бег это трюханье, которое он обычно только и мог себе позволить после такого количества съеденного – процентов в пять от собственного веса. В этот свой приезд он смотрел на централизованную Америку более снисходительно. Континент, где у них с Элен скоро будет свидание, заслуживал и добрых слов.

Вернувшись в шумную гостиную, он увидел, как Элен спокойно наблюдает за Паргетером, который, под громкие советы окружающих, старается страстно пить виски со льдом из высокого стакана. Роджер пообещал себе, что будет очень серьезен и продемонстрирует все свои декламаторские способности, когда ему протянули «Лайф», откуда он должен был страстно прочитать статью. «Лаос – центр ливневых дождей, – хрипло прочитал он, страстно косясь на грудь Элен, – в зоне традиционно продолжительных ливневых дождей». Тут он сделал паузу и снова продолжил, пыхтя и с дрожью в голосе. Нет, ничего у него не получалось.

В конце концов все согласились, что Элен была очень близка к разгадке. Следом настала очередь Роджера. Едва он покинул комнату, как Мечер крикнул, чтобы он возвращался. Это показалось ему подозрительным. Как и ухмылки, с которыми все смотрели на него.

Он решил отгадать слово одним махом.

– Посмотрись в зеркало, как вы загадали, – сказал он Джо.

Вихляя бедрами, Джо подошел к зеркалу над ближайшим камином, закинул руки за голову и улыбнулся своему отражению. Потом опустил руки на бедра, нахмурился, надул губы и, послюнив пальцы, разгладил брови.

– Женоподобно, – предположил Роджер.

Раздался смех. Смеялись главным образом Мечер и Сюзан.

– Ответ не совсем верный, – сказал Мечер.

– Хотя, по-моему, что-то в этом есть, – добавил Строд Эткинс.

Схожая реакция последовала и после того, как Грейс просеменила по комнате, делая вид, что смахивает пыль воображаемой метелкой из перьев, и Роджер сказал: «Жеманно».

– Это тоже присутствует, – кивнул Эткинс. После очередной попытки Роджера отгадать слово Эрнст стал высыпать пепельницы в корзину для бумаг. Делал он это быстро и решительно, с непроницаемым лицом. Покончив с пепельницами, он повернулся к Роджеру и холодно кивнул.

– Расторопно, – сказал Роджер.

– Опять не угадал. На сей раз ты ищешь и вовсе в противоположном направлении, – отозвался Эткинс.

– Элен, – сказал Роджер, окончательно отчаявшись выбраться из неприятного положения, – обнимись с тем торшером, как вы загадали.

Элен секунду подумала, потом строевым шагом, как гвардеец, направилась к торшеру. Роджер, которому открылся-таки наконец ее вид спереди, в полной мере насладился этим неожиданным подарком судьбы. Подойдя к торшеру, Элен схватила обеими руками медную подставку, ткнулась в абажур губами, изображая подобие поспешного поцелуя, развернулась и в той же манере зашагала обратно. Все засмеялись, зааплодировали, глядя больше на Элен, нежели на Роджера.

– Не знаю, – развел руками Роджер. – Строго. Добродетельно. Мужественно. Вы все изображаете разное.

– Подскажем ему? Сам он ни за что не догадается.

– А что, почему бы нет? Подскажите. Элен посмотрела на Роджера и сказала:

– По-британски.

Роджер в упор посмотрел на нее. Она весело и беззаботно улыбнулась в ответ. Жаркая волна колыхнулась в его груди и ударила в голову. Так всегда происходило, когда на него накатывала ярость.

– Кто это придумал? – очень медленно проговорил он. – Ты?

– Нет, не она. Если честно, то я, – признался Паргетер.

– Ах вот как, вы? И чем конкретно, позвольте спросить, вы обосновываете свое мнение?

– Простите, не понял.

– Что вы хотели этим сказать?

– Ничего, просто я думал, что это будет забавно?

– Примите мои поздравления по поводу столь тонкого чувства юмора.

– Мне просто показалось, что интересно будет увидеть, какие из типично британских манер особенно не нравятся американцам. Пролить новый свет на то, как они нас воспринимают.

– Что ж, это так увлекательно. И жизненно важно – пролить новый свет на сей предмет. Надеюсь, вы удовлетворены результатами ваших полевых исследований?

– О да, думаю, это было самое…

– Как бы то ни было, боюсь, вам придется обойтись без меня в своих социологических опытах. Прощайте!

– О Роджер, пожалуйста! – встревоженно воскликнула Элен и шагнула к нему. Но он даже не взглянул на нее.

Джо встал у дверей, преградив ему дорогу.

– Да брось ты, Родж, обижаться. Лучше выпей. Не порти вечер. Так все было замечательно.

– Не нахожу причины, почему бы мое отсутствие неблагоприятно сказалось на столь возможно…

– Ах, говнюк. «Не нахожу причины». «Неблагоприятно сказалось». Да он дурака валяет. И мы все – тоже. Господи, да ведь это всего лишь игра. Чего ты хочешь доказать? Ладно, черт с тобой, уходи, коли так.

Роджер отправился в кабинет и какое-то время стоял у балконной двери, успокаиваясь. Наконец его необъятной ширины грудь перестала вздыматься, как кузнечные мехи. Меж тем вечеринка и впрямь расстроилась – не подошла к концу, но потеряла свою слаженность. Роджер слышал голоса и смех, раздававшиеся в разных концах дома. Оглянувшись, он увидел миссис Эткинс со стаканом в руке, которая незаметно подошла и стала с ним рядом. Она бросила на него внимательный взгляд. В ту же секунду он понял, кого она ему напоминает – всех вместе и каждую в отдельности из примерно дюжины женщин, с которыми в последнее время сводил его случай. Позади послышалось чье-то тяжелое дыхание. Он обернулся. На пороге кабинета, подняв к губам стакан, стоял Строд Эткинс. Едва Эткинс сделал последний глоток, как его сильно шатнуло, и он мгновенно, словно сбитый с ног мощным ударом, исчез из дверного проема. Послышался звук тяжелого тела, ударяющегося о мебель в холле, потом все стихло.

Роджер повернулся к миссис Эткинс и кивнул головой в сторону балконной двери.

– Идем, – скомандовал он тоном сержанта на плацу. – Или, если тебе больше нравится, едим!

То, что произошло дальше, произошло где-то рядом с бассейном. Это единственное, в чем Роджер был по-настоящему уверен, да еще в том, что это действительно произошло. Да, еще, кажется, было много, очень много слов, больше, чем обычно, и к тому же – непривычных.

Спустя десять или пятнадцать минут, а вполне возможно, что и две или все шестьдесят, он стоял в полосе света, падавшего из окна, и записывал номер телефона и адрес, походивший на адрес магазина. Он обратил внимание, что трава казалась необыкновенно зеленой. Далее перед ним остро, как перед космонавтом, встала проблема возвращения.

– Ты иди здесь, – сказал он в темноту, – а я пройду к парадному входу.

Возвращение, однако, прошло без осложнений, во всяком случае, он не заметил, чтобы кто-нибудь посмотрел на него как-то не так. В комнате, которую Джо называл комнатой для бесед, он с удивлением увидел Строда Эткинса, тот был все еще, или снова, на ногах и, держа в руке стакан, болтал с Мечером. Инстинкт предосторожности заставил Роджера направиться прямо к ним. Мечер бросил на него снисходительный взгляд и сказал Эткинсу:

– Я бы не прочь.

– В любое время, парень, – ответил Эткинс. – Мы почти не пользуемся этой квартирой. Надо просто зайти и взять у швейцара ключ. – Он заботливо обнял Мечера за плечи и сказал, обращаясь к Роджеру: – Такому молодому парню необходимо иметь в большом городе местечко, где бы он мог принять душ, вздремнуть часок или переодеться. Понимаешь, что я имею в виду? – Он подмигнул чуть ли не всем лицом. – Митч понимает, да, Митч, ты ведь понимаешь? Молодость! Молодежь – она горяча, правильно я говорю, Митч? И не только молодежь. Старина Митч тоже недавно погорячился, так ведь, Митч? Он всегда такой. Мне это нравится. Когда его за живое заденешь – ого-го! Сущий порох! Знаешь, Ирвин, мой старый друг Митч не такой плохой, как кажется. Конечно, малость зануда и сухарь, но у всех у нас свои слабости, так ведь?

– Он хорошо показал себя в конце нашей забавной игры. – Мечер казался совершенно трезвым. – И мне это очень понравилось.

– Что значит «понравилось»? – спросил Роджер, глядя на него не слишком свирепо.

– Вы вели себя, не вдаваясь ни в какие расчеты, импульсивно. Повинуясь душевному порыву. Вам следует поступать так почаще. Это ваш долг.

– Долг? О чем вы, черт возьми?

– Человеческая жизнь столь ужасна, – сказал Мечер добродушно и так, словно устал объяснять очевидное, – единственное, что нам остается, – это поступать согласно велению души. Тут извинительно все, вплоть до убийства.

– Вы полагаете, что сказали что-то новое? – Роджер увидел бесхозный стакан и сделал глоток.

– Какая разница, ново это или нет, главное, верно ли? А это верно.

– Мне бы очень не хотелось жить в таком мире.

– Но мир, в котором вы живете, таков. Просто вы этого не замечаете.

– Готов поспорить на что угодно, вы хотите сказать, что я эгоист, по крайней мере, не хуже вас, но, должен признаться, мне непонятна ваша страсть разводить философию на пустом месте.

Мечер, все тем же добродушным тоном, ответил:

– Ерунду вы говорите. Нет никакой философии в том, чтобы правильно оценить ситуацию и выработать план соответствующих действий. Если неделю нет дождя и трава начинает сохнуть, вы ее поливаете. И это не эгоизм в том смысле, в каком вы, возможно, подразумеваете. Все мы к кому-то хорошо относимся, кого-то любим. И наша обязанность – красть, и жульничать, и лгать, и применять насилие тогда, когда необходимо, ради этих людей.

– А вот и другой наш заморский гость. – Эткинс, с недоуменным раздражением слушавший разглагольствования Мечера, вышел и вскоре вернулся, таща с собой Паргетера, который до этого сидел на дубовой скамье, уткнувшись лицом в ладони.

– Все еще скучаешь по дому, парень?

– Господи, нет, конечної – чуть ли не в голос вскричал Паргетер. – Скучать по этой чертовой никчемной дыре?

– Ага, он уже в нашем лагере, – удовлетворенно сказал Эгкинс, сияя улыбкой.

– Как, вы сказали, вас зовут? – спросил Роджер. – Паргетер, кажется?

– Найджел Паргетер.

– Паргетер, что-то я вас не пойму.

– Признаваться, что вы, так сказать, не можете его понять, – засмеялся Мечер, – это больше похоже на вас, не так ли, мистер Мичелдекан? Но если серьезно, то, наверно, у вас трудности с пониманием других людей? Своего рода периодические приступы непонимания.

– Что это значит, Паргетер? – сказал Роджер, не обращая внимания на Мечера. – Как Англия может быть чертовой никчемной дырой?

– О, вам-то небось хорошо, мистер Мичелдекан, эсквайр, с вашим дворянским происхождением и прекрасным выговором, и… Не то что крестьянским парням вроде меня. Высшее общество, связи, королева, епископ Кентерберийский, учеба в Итоне, богачи, меркантилизм и… что еще…

– О, теперь я вас понял, Паргетер, вы из тех мерзких, ничтожных…

– Не имеет значения, бессмысленно…

– Вы нашли прекрасное место, если хотели подальше уехать от меркантилизма и богачей, не так ли, Паргетер? Относительно высшего общества. Полагаю, вы считаете, что только потому, что в Америке нет герцогов, значит, все – друзья-товарищи друг другу. Абсолютное заблуждение. Сами посудите: когда королева и принц Филипп были здесь и проезжали по Нью-Йорку, Вашингтону или еще где-нибудь, какой восторженный прием им оказывали, не то что их кошмарному генералу Макартуру. Они были популярней, чем национальный…

– Ошибаетесь, их популярность была куда меньшей, – не согласился Мечер, – Если быть точным, то где-то между одной четвертой и одной пятой от популярности Макартура.

– Американская наука творит чудеса, – весело воскликнул Роджер. – Так вы открыли способ измерять популярность?

– Применительно к данному случаю, да. Когда королевская процессия проезжала по улицам, люди бросали из окон конфетти и прочее в том же роде, приветствуя…

– Конфетти, конфетти? Что это…

– Извините, мистер Мичелдекан, но, нравится вам или нет, подобные вещи называются конфетти. Как бы то ни было, когда улицы убрали, нью-йоркская санитарная служба взвесила все это конфетти и – забыл уж, сколько там было тонн и где я видел эти цифры, но помню, как обратил внимание, что после ваших королевы с принцем собрали не то в четыре, не то в пять раз меньше, чем после этого кошмарного (тут я согласен с вами) Макартура.

Паргетер, который, пока продолжался этот диалог, время от времени разевал рот, порываясь что-то сказать, воспользовался молчанием Роджера, не знавшего, что возразить Мечеру.

– Господи, – закричал он Роджеру, – неужели вы думаете, что я верю всем этим сказкам о Штатах? Неужели вы думаете, я не знаю, что эти чертовы Штаты и в подметки не годятся Англии? Все эти чертовы ванны с позолоченными кранами, общество Берча, грабежи средь бела дня в Центральном парке, гольф-клубы, куда не принимают евреев, Литл-Рок, Лас-Вегас, Вассарский колледж и… и… уж и не знаю что… Если б я родился в этой стране, то просто бы…

Подобный хитрый поворот в разговоре, похоже, таил в себе новую ловушку для Роджера, но на выручку ему простодушно пришел Эткинс.

– Митч, послушай, – сказал он умоляющим тоном, склонился к Роджеру, обняв его за плечи одной рукой, а другой махнув Паргетеру, чтобы тот замолчал. – Митч, хочу тебя спросить кое о чем. Слушай меня внимательно. Скажи, почему ты нас ненавидишь?

– Ненавижу? О чем ты? Я вовсе…

– Почему ты нас ненавидишь? Ведь ты ненавидишь нас, я прав? Все вы нас ненавидите. За что? За что? Что мы вам сделали? Мы совсем не хотели быть мировым лидером. Это последнее, что нам нужно. Мы никогда не были империалистами. И все-таки вы нас ненавидите. Почему? Мы никогда не были колониалистами. Но вы тем не менее…

– Вот как, неужели не были? – Роджер бросился в бой, торопясь опередить Паргетера и тем избежать его оскорбительной поддержки. – Никогда не были ни империалистами, ни колониалистами? А что ты скажешь о войне с Мексикой и с Испанией? Почему Калифорния, Аризона, Флорида, Пуэрто-Рико и еще множество других мест носят такие странные, необычно звучащие названия, как ты думаешь? А ваш Юг! Единственная причина, по которой он не называется колонией, это то, что он часть…

– Ах, Митч, Митч, Митч! – прервал его Эткинс укоризненным вздохом. – Ведь я и так ужасный англофил, а ты стараешься меня переубедить.

– Тебя никто не сможет переубедить, дубина чертова.

Эткинс убрал руку с плеча Роджера и стоял пошатываясь.

– Это точно, никому меня не переубедить, – проговорил он и ухмыльнулся, глядя себе под ноги. – Тут, Митч, ты совершенно прав.

Роджер поднял глаза и встретился взглядом с Элен. Первый раз за весь вечер она смотрела на него прямо, не скрываясь, и взгляд ее был полон презрения. Она повернулась и вышла из комнаты, Роджер последовал за ней.

– Что с тобой происходит, Роджер? Ты, может быть, болен? Что? Набрасываешься на этого милого юношу! Почему ты всегда так ведешь себя? О Господи, это просто ужасно! Мне твое поведение начинает надоедать – и я не намерена терпеть его дальше. Что толкает тебя на такие поступки?

– Ты смеешь читать мне лекцию о том, как вести себя! И это после того, как сама поступила совершенно чудовищным образом, в присутствии всех нанеся оскорбление мне и моей стране? Столь нелепое…

– Роджер, ты в своем уме? Нет, ты самый настоящий сумасшедший. Неужели ты не способен отличить шутку от оскорбления? Куда же подевалось ваше, англичан, пресловутое чувство юмора, которым вы всегда так славились?

– Ха, это что-то новенькое! Датчанка рассуждает о юморе. Лучше поговори о…

– Я не датчанка, черт побери! Я американка!

– Ну, это вопрос спорный, дорогая, – сказал Эрнст, вошедший в комнату. В руке он держал стакан молока, вид имел бодрый, словно он только что принял душ после пробежки на свежем воздухе. – Но не стоит сейчас в него углубляться. Я что-нибудь пропустил такое, Роджер? Опять у вас маленькая драчка?

– Ты почти все пропустил, – ответила Элен, бросая на Роджера яростные взгляды. – Поедем домой, Эрнст. Если мы сейчас же не прекратим спор, то маленькой, как ты выразился, драчки не избежать.

– Да, уже поздно. Что, Роджер, никак не можешь удержаться, чтобы не затеять какую-нибудь историю? Когда все тихо-мирно, это не по тебе?

Только очутившись у себя в спальне и облачаясь в оранжевую в черную полоску шелковую пижаму, Роджер окончательно успокоился. Он мрачно думал о том, как завтра с утра придется делать покаянные звонки, когда в дверь постучали и вошел Джо с пухлой картонной папкой.

– Это роман молодого Мечера, – сказал он. – Я подумал, что ты захочешь почитать что-нибудь на ночь.

– До чего ты заботлив.

– Я слыхал, у тебя было нечто вроде стычки со Стродом.

– Этот Строд Эткинс – редкостная свинья.

– Да, знаю, иногда он просто невыносим. Не принимай близко к сердцу, ему ведь нелегко приходится. Как всем нам. И не надо его недооценивать. Башка у него отлично варит.

– Варит? Ты это серьезно? Да он полный идиот.

– Да, и тут я с тобой согласен, но где надо, он соображает. Этот его бизнес на редких рукописях – очень успешный. А литературное агентство – это так, побочное занятие. Только в прошлом году…

– Я кое-что знаю об этом его побочном занятии. Он уже целую вечность держит у себя роман мужа моей сестры. Мне каким-то образом нужно его забрать. – До того как появился Джо, Роджер думал о Памеле и о том, каким образом помириться с ней. Такая возможность могла появиться, если он вернет роман ее благоверного.

Полный истинно американской энергии или, опять же по-американски, не умеющий вовремя удалиться, чтобы провести ночь в своей кровати, Джо уселся на кровать Роджера и достал новую пачку сигарет. Несколько секунд пальцы его яростно терзали обертку, пока наконец сигарета не выскочила и он смог закурить. Затем заговорил:

– Ходят слухи, – но только между нами, Родж, ладно? – что к Отроду попали записные книжки Суинберна. Не совсем законным путем – я уже от троих англичан слышал, что эти книжки принадлежат какой-то библиотеке, только они не знают, где их теперь искать. Похоже, что Строд выжидает, когда шум уляжется, и тогда он толкнет их какому-то человеку, который любит читать такие вещи. Ну там о порке и тому подобном.

– Да, знаю, – ответил Роджер. Стоя спиной к Джо, он закончил втирать в темя питательный крем для волос и теперь незаметно массировал кожу под глазами.

– Всегда был против порки, к чему это? – недоуменно сказал Джо. – Как-нибудь по-другому наказывать, может, и стоит, но только не так. Одно время я, как последний дурак, считал, что разочек-другой можно было бы попробовать, что это такое, чтобы быть не хуже других, но, боже мой, и одного раза, когда ремень прогулялся по моей голой заднице, хватило с лихвой… А тебя, Родж, когда-нибудь пороли?

– Сия участь меня миновала, старина.

– Говорят, Суинберн попробовал розог, когда учился в младших классах. В британских школах ведь широко применялись телесные наказания, да? В связи с этим складывается интересное мнение. В психологии американцев господствует идея секса в сочетании с насилием, доброта подменяется жестокостью, правильно? Теперь многие, как ты знаешь, говорят, что больше всего в этом виноваты британцы, и вот что меня поражает…

– Дорогой мой Джо, не хотелось бы показаться грубым, но я очень устал, завтра рано вставать, так что, может быть, отложим нашу…

– О, ну конечно, Родж, извини, совсем забыл. Тогда увидимся за завтраком. Покойной ночи!

Роджер завел будильник и поставил на тумбочку рядом с кроватью. Потом опустился коленями на коврик из шкуры зебры и негромко забормотал:

– In nomine Patris, Filii, et Spiritus Sancti. Во имя Отца, и Сына, и Духа Святого. Господи, не очень хорошо Ты поступаешь. Тебе ведь ведомы мои слабости, и все же Ты наказываешь меня. Ты не хуже меня знаешь, что я не переношу людей такого сорта. Так зачем же посылаешь мне ублюдков вроде Эткинса и Мечера и полных идиотов наподобие Паргетера, этой жалкой твари, если не хочешь, чтобы я выходил из себя? Когда этот малый начинает нести свою претенциозную херню, мерзкую свою…

Тут до него дошло, что он говорит чуть ли не во весь голос. Помолчав, он продолжил, смиренно и тихо:

– А что заставляет Тебя думать, что обязательно нужно показывать мне на примере, как одно прегрешение влечет за собой другое? Я знал это, еще будучи тринадцатилетним. В сегодняшнем случае с миссис Эткинс я был не прав и сейчас раскаиваюсь и молю Тебя о прощении, но я не позволил бы себе ничего подобного, если б Ты не вынудил меня разгневаться. То есть если бы не дал повод разгореться моему гневу. Пожалуйста, если бы Ты как-то показывал, что мне следует быть чуточку сдержанней, тогда бы я старался с большим усердием. Теперь – что касается Элен. Конечно, то, как я веду себя с ней, очень плохо, и мне не следовало бы просить у тебя позволения согрешить, но все же: не мог бы Ты все как-нибудь устроить? Если б ты только смог, я все бы узнал, все прояснил – и тогда или увез бы ее и женился на ней, или уж постарался никогда с ней не видеться. В любом случае так больше не может продолжаться, потому что, согласен с Тобой, это очень дурно. Прошу Тебя, помоги мне один лишь раз! Тебе должно быть известно, как я этого хочу. Ради Христа, Господи! – Роджер постоял на коленях еще с полминуты, потом добавил уголком рта: – и все же, что бы Ты там ни думал, роман Ирвина Мечера – дрянь.

Он без усилий поднялся; в коленях при этом Щелкнуло. За окном противно и незнакомо пела птица. Голубая сойка или еще какая-нибудь из тех, что водятся только у этих америкашек. Он забрался в постель и вцепился в лоскутное одеяло, которое, как обычно, сразу же сделало попытку соскользнуть на пол. Какую страшную шутку сыграло бы одеяло с Джо, вздумай он укрываться точно таким же, подумал Роджер, а если бы это произошло, Джо наверняка ни за что не поменял бы его на другое, менее скользкое. Иначе это было бы похоже на попытку перехитрить судьбу.

Снова поймав ускользающее одеяло, Роджер вылез из постели и подошел к платяному шкафу, где висел его пиджак. Достал из кармана пачку туристических чеков и прочел на обороте одного: «Ресторан „Плаза\", час дня, вторник». Господи, неужели это то? Нет, слава богу, теперь он вспомнил – это тот тип из издательства «Даблдей». Ага, вот: «„Миранда\", Фотерджил-стрит, Уолнат 6-4077». Похоже на то, что он искал, – и по адресу, и по почерку (едва разборчивому). Но черт возьми, как же ее зовут? Да и лицо он толком не рассмотрел!

Глава 5

– Пожалуйста, Роджер, пусти! Ну пожалуйста!

– Вот еще!

– Ты отпустишь меня? Пожалуйста!

– Почему это я должен тебя отпускать?

– Я тебе уже говорила: вечером соберутся гости на коктейль, а я только что вспомнила, что вермут у нас кончился и бурбона осталось всего ничего, поэтому мне нужно позвонить в винный магазин до трех часов, иначе они не успеют доставить заказ, потому что мы так далеко от города, а уже четверть, и пока я…

– Значит, у тебя есть еще десять минут. Дорогая…

– О… ну почему ты не можешь быть разумным?

– Не понимаю, что это значит.

– Но ты ведь все равно будешь разумным, правда? Мне и нужно-то всего две минутки, чтобы позвонить, а потом я сразу вернусь.

– Смотри, я проверю по часам. Имей это в виду.

– Конечно, обязательно проверь. А теперь, если ты только…

– Сперва поцелуй.

– О господи боже…

– Ладно, отпускаю, так и быть. Но только на две минуты. Не больше.

– Хорошо… Ну все, я ухожу… Ой, ну ты опять начинаешь все снова.

– А можно, я пойду с тобой и помогу договориться? У меня это очень хорошо получается.

– Верю, ты мастер уговаривать, но все равно ты останешься здесь. Хотя бы потому, что одна я управлюсь гораздо быстрее.

– Ага, мне все понятно, наверняка ты что-то задумала, раз не хочешь, чтобы я пошел с тобой. Ну еще один крошечный поцелуй и…

– Да честное слово!..

Как только Роджер ослабил наконец объятия, Элен соскочила с его колен и, небрежно проведя рукой по волосам, прошествовала на кухню. Роджер провожал ее взглядом, довольный собой отчасти потому, что только что сумел извлечь неожиданную пользу из своих габаритов. На колене столь толстом и широком, как у него, могла вольготно поместиться дама и более солидных объемов, нежели Элен, которая, в общем, была нормального веса и размера. Женщине было самое место у него на коленях. Почему-то, непонятно почему, в этом случае она чувствовала себя в большей безопасности. К тому же, тешил он себя мыслью, в самой идее усадить Элен себе на колени чувствовалась хватка мастера своего дела.

Сейчас у Роджера живот выпирал больше, чем обычно. В недрах его последовательно исчезли дюжина клемов, краб в мягком панцире под зеленым горошком, двойная порция яблочного пирога и взбитых сливок, бесчисленное количество ржаного хлеба с маслом и бутылка нью-йоркского шампанского. С последним он был на короткой ноге, относился к нему терпимо, но особенно его забавляла цена этой шипучки по сравнению с бургундским знаменитых сортов. Если он не выплевывал первого же глотка, то заявлял, что вино ему нравится. Так что собравшаяся компания с превеликой готовностью протянула ему свои портсигары, когда он после ланча попросил угостить его сигарой; но, осмотрев три, понюхав одну, он махнул рукой и полез в карман за привычной своей табакеркой.

Сегодняшний спектакль с сигарами, который он разыграл в «Королевской таверне», не произвел ожидаемого впечатления – некому было оценить его по достоинству, кроме весьма немногочисленных сотрапезников и Элен. Надежда удивить ее подобной выходкой вообще была ничтожно мала. Наверняка она не забыла – да и кто бы смог такое забыть? – тот день в отеле «Коден», когда он, оскорбленно глядя в глаза официанту, загасил «корону-корону», самую лучшую, по семнадцать с половиной крон за штуку, затянувшись всего-то пару раз. В наступившей затем гробовой тишине он совершенно спокойно объяснил, что по небрежности крутильщика последний лист дал трещину и поэтому верхушка сигары – то есть, строго говоря, тот конец, который берут в рот, – имеет дефект. Говоря это, он чувствовал, как его распирает, накатываясь волнами, сила. Когда накатил седьмой вал, он с небрежной улыбкой отверг настоятельное предложение управляющего принести любую другую сигару, какую он только пожелает (не преминув добавить, что ее стоимость не будет включена в счет).

Несмотря на заминку с сигарами, ланч прошел отменно. Разве что состоялся он в неудачное время. Горя желанием как можно раньше отправиться с Элен к ней домой, Роджер предполагал назначить ланч на полдень, а еще лучше на одиннадцать утра, но, когда он позвонил ей, она сказала, что, поскольку в половине одиннадцатого у нее шведский массаж, а потом еще нужно зайти в супермаркет купить «кое-что», раньше двенадцати тридцати она не сможет подъехать к вокзалу, чтобы забрать его. Один поезд прибывал в одиннадцать пятьдесят три, другой – в двенадцать сорок четыре. Он выбрал первый и к тому времени, когда она появилась без десяти час, был вполне готов к встрече. Не было никакой возможности меньше чем за четверть часа влить в нее необходимые два больших мартини, да и еда, как всякая еда, требовала обстоятельного подхода. А если учесть, что к четырем должен вернуться из школы зловредный Артур, то они будут одни не больше часа.

Роджер наконец сообразил, что Элен уже больше минуты как закончила говорить по телефону, но возвращаться к нему не торопится. Вместо этого из кухни доносились характерные звуки: стук открываемых буфетных дверок и выдвигаемых ящиков, звон чашек. Кофе! Как это замечательно; но как некстати.

Он мерил шагами комнату, поглядывая в венецианское окно, сквозь которое сочился до странности тусклый свет. В тридцати ярдах от дома медленно и безбоязненно двигался среди сосен молодой олень. Увиденное вызвало в Роджере приступ раздражения. Он и сам не знал, какое отношение этих людей к фауне своей страны понравилось бы ему, но на их месте он не стал бы где ни попадя развешивать рисунки Одюбона и поменьше бы восхищался тем, сколько всяческого зверья разгуливает по их участкам. Это вело к тому, что каждый дурак, сумевший отхватить в собственность полконтинента, считал себя хозяином всех обитающих на его земле птиц и зверей, да и всего прочего. Пора бы им уже отказаться от подобной привычки.

Вяло пожелав про себя американскому оленю, чтоб он провалился, Роджер вышел в коридор и, осторожно прокравшись, игриво заглянул в кухню. (Дом был выстроен по образцу ранчо – без дверей в нижнем этаже, чтобы способствовать более тесному общению членов семьи.)

– И чем это ты тут занимаешься? – спросил он тоном, как ему казалось, шутливо-зловещим.

Элен вздрогнула от неожиданности и повернула к нему растрепанную голову. Никакого кофе и в помине – она делала из оранжевой бумаги маленькие пакетики и клала в них сладости и орехи.

– Я непременно должна это сделать.

Он подошел ближе.

– Что именно? Что это такое?

– Скоро дети пойдут по домам, и мне нужно…

– Что?

– Роджер, ты забыл? Сегодня же Хэллоуин, а мы в этот день всегда…

– Ну и что с того?

– Я должна приготовить…

Пока продолжался этот диалог, он успел зажать ее в углу между нагромождениями разнообразной кухонной утвари. Они едва не упали, скользнув вдоль белой гладкой дверцы высоченного холодильника, но уперлись не то в посудомоечную, не то в сушильную машину. Минуту-другую они молчали, занятые поцелуем. Потом Элен сказала:

– Соседи могут увидеть нас в окно – не надо бы нам…

– Хорошо, тогда пойдем посидим в гостиной.

– Но мне нужно закончить с подарками для детей…

– Потом. Подарки или не подарки, не знаю и знать не хочу, но потом.

Он взял ее чуть ли не полицейской хваткой и вернулся на прежнее место в гостиной. Минуту спустя она снова стала вырываться.

– Успокойся, дорогая, все хорошо, – попытался он удержать ее.

– Нет, не хорошо. Кто говорит, что хорошо?

– Не глупи. Конечно хорошо.

Интересно, думал он про себя, дойдут ли они до того, что ему всякий раз придется соблазнять ее заново. Конечно, это всегда стоило свеч, но перспектива бесконечной череды преамбул, не важно, долгих ли, коротких, скорее пугала и обескураживала, нежели радовала. Что он делает такого, чего делать не следовало бы, или, может быть, наоборот, не делает, что следовало бы делать? Он был уверен, что ни на йоту не отступил от процедуры, которая предписывается в подобных случаях и о которой, ежели она приводит к успеху, после первого применения больше не вспоминают. Что с ней? Неужто и Эрнсту приходится подъезжать к ней с цветами, винами и обедами, с пылкими речами всякий раз, когда чувствует потребность осуществить свое законное право?

Глухим голосом он сказал:

– Пойдем в постель.

– Нет, Роджер.

– Почему – нет?

– Нельзя?

Если до этого в голосе ее чувствовалось обычное слабое сопротивление, то теперь – твердая решимость.

– Почему? – продолжал допытываться он.

– Просто – нельзя. В любую минуту может вернуться Артур из школы.

– Но сейчас… еще только четверть четвертого. Он не придет до четырех.

Она резко мотнула головой:

– Нет, в любую минуту.

– Но когда мы договаривались по телефону, ты…

– Я тебе уже сказала – Хэллоуин!

– Ну и что? Какое это имеет значение?

– Их… их, наверно, отпустят сегодня пораньше, чтобы они пошли домой и переоделись к вечеру.

– Какого же черта ты не сказала об этом, Элен?

– Не сердись, дорогой, пожалуйста… В понедельник я сказала тебе, что он возвращается домой в четыре, и в обычные дни так и бывает. А когда ты сегодня позвонил, я почувствовала, ты так настроился прийти, что у меня просто не хватило… времени сказать, что сегодня не обычный день, вот и все.

– Господи, если б я только знал!..

– Если б ты знал, то что тогда?

Роджер лихорадочно соображал, тяжело дыша.

– Скажи, это правда, ты действительно уверена, что он заявится раньше?

– Ну конечно уверена. Я уже говорила…

– А на сколько раньше?

– Не знаю, да какая разница?…

– Давай позвоним в школу и выясним.

– Хорошо, – согласилась Элен, медленно вставая. – Давай позвоним в школу.

Они попали на сторожа, который был очень учтив, но не мог сказать ничего определенного. Элен постаралась побыстрей повесить трубку, чтобы Роджер не успел попросить к телефону кого-нибудь из учителей.

Стоя в кухне напротив нее, Роджер утер губы тыльной стороной ладони и спросил:

– Как он возвращается из школы?

– Ну, у нас есть такая таксистская группа…

– Таксистская группа? Говори по-человечески, Элен, если тебе не трудно.

– Мы чередуемся, то есть матери, которые живут на нашей улице. Раз или два в неделю кто-нибудь из нас отвозит их в школу на такси, а после уроков развозит по домам.

– Сегодня чья очередь?

– Погоди, дай вспомнить… Кажется, Сью Грин. Но послушай, дорогой, даже если мы…

– Звони ей. Спроси, когда они выезжают.

– Но во всяком случае у нас остается не больше…

– Звони.

Элен какое-то мгновение смотрела на него ничего не выражающим взглядом, потом стала набирать номер.

– Алло? Алло, кто это, Линда? Привет, малышка, это Элен. О, я поживаю прекрасно. Скажи, а мамочка дома? Ах вот как! Нет-нет, ничего важного. Ну, скоро увидимся. А сейчас до свидания! – Она опустила трубку и повернулась к Роджеру: – Сью уже ушла.

– Это я понял, но как давно? То есть, о боже!.. Почему ты не спросила?

– Линде Грин всего четыре года, – ответила Элен.

– Что? Тогда в доме должен быть кто-то еще, из взрослых, разве не так?

Вздохнув, она покачала головой. Он взял ее за плечо и развернул к себе лицом.

– Не пытайся играть со мной в такие игры, женщина. Слушай, что я тебе скажу: если думаешь обвести меня вокруг пальца, не выйдет. Чего ради, по-твоему, я сюда ехал, трясся в поезде четыре часа, ну и прочее? Чтобы позавтракать с тобой, а потом сидеть на диване и держать тебя за ручку? Ясное дело – нет. Я приехал сюда, чтобы лечь с тобой в постель, только, как видно, из-за элементарного недосмотра с твоей стороны мне это, увы, не удастся. Нет, я ни в коем случае не покушаюсь на твою честь. Как раз напротив, коли уж на то пошло. Я знаю твои мысли, знаю тебя. У тебя вид соблазнительницы, распутницы, но на самом деле ни о каком распутстве говорить не приходится – во всем твоем роскошном теле нет ни капли здоровой греховной чувственности. Но позволь тебе сказать: есть грехи похуже распутства. Тобой владеет гордыня, она тебя снедает, а еще жажда власти над человеком.

Он взглянул на нее и увидел, что, хотя взгляд ее был все так же непроницаем, губы, прежде сжатые, приоткрылись, а грудь дышала часто.

– Ты – бесчувственная! – закричал он; затем, после паузы, сказал прерывающимся голосом: – Я люблю тебя, Элен. – Он готов был дать голову на отсечение, что подобное признание, сделанное в такой момент, вознаградится в самом ближайшем будущем; во всяком случае, вреда от него не будет. И он был прав, конечно.

Она обняла его и на мгновение прижала его голову к своей груди. Потом вдруг резко оттолкнула его от себя и быстро шагнула в сторону. Он проследил за ее взглядом и увидел в окне существо, напоминавшее маленького зулуса в тенниске и джинсах, которое пялилось на них.

– Господи милосердный! – вырвалось у Роджера.

– Это Джимми Фраччини, – сказала она, улыбаясь, и помахала сорванцу. Дикарь помахал в ответ и умчался на бешеной скорости. – Уже успел надеть маску. Скоро явятся и остальные. – Она взяла Роджера за руку, прижалась к нему, что редко себе позволяла, и, помолчав, медленно проговорила: – Знаешь, Роджер, если б ты только не был таким…

– Таким надоедливым? Таким упорным? А может, толстым? Или старым?

– Нет, не таким… вспыльчивым. Ты меня ужасно пугаешь, когда гневаешься, правда. А что касается сегодняшнего дня, то ты совершенно не прав. Я просто не подумала…

Полагая ее извинения не стоящими внимания, Роджер размышлял о том, что его нынешнее поражение со всей очевидностью доказывает: причиной тому отнюдь не его пресловутая манера поведения, а то, что Артур и Америка действуют заодно в стремлении досадить ему. Он немедленно должен был высказаться по этому поводу. Но едва он открыл рот, Элен замолчала и без промедления включила какую-то из кухонных машин. Оглушительный жалобный вой заполнил кухню. Под такой аккомпанемент любой серьезный разговор был невозможен. Так продолжалось некоторое время. Прежде, нежели вой смолк, шум подъехавшей машины и топот детских башмаков, сопровождавшийся беспорядочным стуком в дверь, возвестили Роджеру, что его надежды избежать самое ужасное не сбылись. Он взглянул на часы: ровно четыре. Его обуяла такая ярость, что на мгновение показалось, он похудел килограммов на десять. Заняв позицию возле холодильника, он подобрался, готовый атаковать первым.

Глава 6

В комнату ворвался мальчишка или нечто, весьма похожее. Куртка на молнии с широким, откинутым на спину капюшоном, да и все остальное, во что он был одет, больше подошли бы юноше вдвое старше, а возможно, и взрослому. Ребячески-легкомысленный короткий ежик на голове не соответствовал аристократически надменному лицу. С американским выговором, столь чудовищным, что Роджер не поверил бы, не услышь собственными ушами, Артур – а это был он – спросил его:

– Луговая собачка уже пришла?

– Нет еще, мой дорогой; может быть, придет завтра, – поспешила Элен на выручку Роджеру. – А теперь поздоровайся с мистером Мичелдеканом – ведь ты помнишь его, да?

– Конечно, – после некоторого раздумья ответил Артур. – Я его помню.

– Привет, Артур, как поживаешь? Ты здорово вырос с тех пор, как я видел тебя в последний…

– А папа дома?

– Папа в колледже, но скоро будет дома.

– А он здесь давно?

– Мистер Мичелдекан просто заглянул к нам на минутку по дороге, потому что ему нужно было нанести визит одному знаменитому писателю, который живет здесь неподалеку.

– А-а, – протянул Артур. – А можно мне молочный коктейль?

– Конечно можно. А еще я приготовила тебе сандвич с индейкой. Пока тебе достаточно?

– Наверно. Он живет здесь?

– Не говори про мистера Мичелдекана «он», это невежливо. Мистер Мичелдекан живет в Нью-Йорке. Он просто приехал сюда с визитом. А сейчас почему бы тебе не переодеться, взять свою маску, чтоб быть готовым?

Артур наконец отвел глаза от Роджера и повернулся к матери.

– Разве нужно торопиться?

– Да нет, дорогой, но ты же не хочешь, чтобы друзья тебя ждали, когда зайдут за тобой, верно?

– Я сперва доем сандвич.

– Хорошо.

Артур присел за кухонный стол и с жадностью дикаря набросился на сандвич; челюсти его работали не хуже доброй молотилки. Теперь он не сверлил Роджера взглядом, а спокойно разглядывал его. Элен, отвернувшись от них, занималась своим делом: то ли что-то на что-то намазывала, то ли взбивала, а может, месила. Роджер подумал, что надо бы что-то сказать Артуру, но, конечно, не то, что хотелось бы сказать. Как-то раз, когда Артур пальнул из своего пугача прямо у него над ухом, и в другой раз, когда обслюнявленная ириска оказалась на меховой подкладке его перчатки, Роджер сказал несколько слов и самому Артуру, и его мамаше относительно детских проказ, что могло не понравиться Элен как свидетельство раздражительного характера Роджера или даже неприязни к ее дорогому сыночку. Сейчас был хороший момент, чтобы попытаться исправить такое впечатление, если оно у нее создалось. После недолгого размышления Роджер спросил:

– Интересно было сегодня в школе, Артур?

Артур помолчал, не столько, как показалось Роджеру, обдумывая, что сказать в ответ, сколько, подобно своему ученому папаше, анализируя, насколько правилен с точки зрения фонетики и синтаксиса вопрос. Наконец он ответил:

– Интересно.

– А какие у вас были уроки?

– Всякие.

– Ну, например?

– Как это?