– Этот Строд Эткинс – редкостная свинья.

– Да, знаю, иногда он просто невыносим. Не принимай близко к сердцу, ему ведь нелегко приходится. Как всем нам. И не надо его недооценивать. Башка у него отлично варит.

– Варит? Ты это серьезно? Да он полный идиот.

– Да, и тут я с тобой согласен, но где надо, он соображает. Этот его бизнес на редких рукописях – очень успешный. А литературное агентство – это так, побочное занятие. Только в прошлом году…

– Я кое-что знаю об этом его побочном занятии. Он уже целую вечность держит у себя роман мужа моей сестры. Мне каким-то образом нужно его забрать. – До того как появился Джо, Роджер думал о Памеле и о том, каким образом помириться с ней. Такая возможность могла появиться, если он вернет роман ее благоверного.

Полный истинно американской энергии или, опять же по-американски, не умеющий вовремя удалиться, чтобы провести ночь в своей кровати, Джо уселся на кровать Роджера и достал новую пачку сигарет. Несколько секунд пальцы его яростно терзали обертку, пока наконец сигарета не выскочила и он смог закурить. Затем заговорил:

– Ходят слухи, – но только между нами, Родж, ладно? – что к Отроду попали записные книжки Суинберна. Не совсем законным путем – я уже от троих англичан слышал, что эти книжки принадлежат какой-то библиотеке, только они не знают, где их теперь искать. Похоже, что Строд выжидает, когда шум уляжется, и тогда он толкнет их какому-то человеку, который любит читать такие вещи. Ну там о порке и тому подобном.

– Да, знаю, – ответил Роджер. Стоя спиной к Джо, он закончил втирать в темя питательный крем для волос и теперь незаметно массировал кожу под глазами.

– Всегда был против порки, к чему это? – недоуменно сказал Джо. – Как-нибудь по-другому наказывать, может, и стоит, но только не так. Одно время я, как последний дурак, считал, что разочек-другой можно было бы попробовать, что это такое, чтобы быть не хуже других, но, боже мой, и одного раза, когда ремень прогулялся по моей голой заднице, хватило с лихвой… А тебя, Родж, когда-нибудь пороли?

– Сия участь меня миновала, старина.

– Говорят, Суинберн попробовал розог, когда учился в младших классах. В британских школах ведь широко применялись телесные наказания, да? В связи с этим складывается интересное мнение. В психологии американцев господствует идея секса в сочетании с насилием, доброта подменяется жестокостью, правильно? Теперь многие, как ты знаешь, говорят, что больше всего в этом виноваты британцы, и вот что меня поражает…

– Дорогой мой Джо, не хотелось бы показаться грубым, но я очень устал, завтра рано вставать, так что, может быть, отложим нашу…

– О, ну конечно, Родж, извини, совсем забыл. Тогда увидимся за завтраком. Покойной ночи!

Роджер завел будильник и поставил на тумбочку рядом с кроватью. Потом опустился коленями на коврик из шкуры зебры и негромко забормотал:

– In nomine Patris, Filii, et Spiritus Sancti. Во имя Отца, и Сына, и Духа Святого. Господи, не очень хорошо Ты поступаешь. Тебе ведь ведомы мои слабости, и все же Ты наказываешь меня. Ты не хуже меня знаешь, что я не переношу людей такого сорта. Так зачем же посылаешь мне ублюдков вроде Эткинса и Мечера и полных идиотов наподобие Паргетера, этой жалкой твари, если не хочешь, чтобы я выходил из себя? Когда этот малый начинает нести свою претенциозную херню, мерзкую свою…

Тут до него дошло, что он говорит чуть ли не во весь голос. Помолчав, он продолжил, смиренно и тихо:

– А что заставляет Тебя думать, что обязательно нужно показывать мне на примере, как одно прегрешение влечет за собой другое? Я знал это, еще будучи тринадцатилетним. В сегодняшнем случае с миссис Эткинс я был не прав и сейчас раскаиваюсь и молю Тебя о прощении, но я не позволил бы себе ничего подобного, если б Ты не вынудил меня разгневаться. То есть если бы не дал повод разгореться моему гневу. Пожалуйста, если бы Ты как-то показывал, что мне следует быть чуточку сдержанней, тогда бы я старался с большим усердием. Теперь – что касается Элен. Конечно, то, как я веду себя с ней, очень плохо, и мне не следовало бы просить у тебя позволения согрешить, но все же: не мог бы Ты все как-нибудь устроить? Если б ты только смог, я все бы узнал, все прояснил – и тогда или увез бы ее и женился на ней, или уж постарался никогда с ней не видеться. В любом случае так больше не может продолжаться, потому что, согласен с Тобой, это очень дурно. Прошу Тебя, помоги мне один лишь раз! Тебе должно быть известно, как я этого хочу. Ради Христа, Господи! – Роджер постоял на коленях еще с полминуты, потом добавил уголком рта: – и все же, что бы Ты там ни думал, роман Ирвина Мечера – дрянь.

Он без усилий поднялся; в коленях при этом Щелкнуло. За окном противно и незнакомо пела птица. Голубая сойка или еще какая-нибудь из тех, что водятся только у этих америкашек. Он забрался в постель и вцепился в лоскутное одеяло, которое, как обычно, сразу же сделало попытку соскользнуть на пол. Какую страшную шутку сыграло бы одеяло с Джо, вздумай он укрываться точно таким же, подумал Роджер, а если бы это произошло, Джо наверняка ни за что не поменял бы его на другое, менее скользкое. Иначе это было бы похоже на попытку перехитрить судьбу.

Снова поймав ускользающее одеяло, Роджер вылез из постели и подошел к платяному шкафу, где висел его пиджак. Достал из кармана пачку туристических чеков и прочел на обороте одного: «Ресторан „Плаза\", час дня, вторник». Господи, неужели это то? Нет, слава богу, теперь он вспомнил – это тот тип из издательства «Даблдей». Ага, вот: «„Миранда\", Фотерджил-стрит, Уолнат 6-4077». Похоже на то, что он искал, – и по адресу, и по почерку (едва разборчивому). Но черт возьми, как же ее зовут? Да и лицо он толком не рассмотрел!

Глава 5

– Пожалуйста, Роджер, пусти! Ну пожалуйста!

– Вот еще!

– Ты отпустишь меня? Пожалуйста!

– Почему это я должен тебя отпускать?

– Я тебе уже говорила: вечером соберутся гости на коктейль, а я только что вспомнила, что вермут у нас кончился и бурбона осталось всего ничего, поэтому мне нужно позвонить в винный магазин до трех часов, иначе они не успеют доставить заказ, потому что мы так далеко от города, а уже четверть, и пока я…

– Значит, у тебя есть еще десять минут. Дорогая…

– О… ну почему ты не можешь быть разумным?

– Не понимаю, что это значит.

– Но ты ведь все равно будешь разумным, правда? Мне и нужно-то всего две минутки, чтобы позвонить, а потом я сразу вернусь.

– Смотри, я проверю по часам. Имей это в виду.

– Конечно, обязательно проверь. А теперь, если ты только…

– Сперва поцелуй.

– О господи боже…

– Ладно, отпускаю, так и быть. Но только на две минуты. Не больше.

– Хорошо… Ну все, я ухожу… Ой, ну ты опять начинаешь все снова.

– А можно, я пойду с тобой и помогу договориться? У меня это очень хорошо получается.

– Верю, ты мастер уговаривать, но все равно ты останешься здесь. Хотя бы потому, что одна я управлюсь гораздо быстрее.

– Ага, мне все понятно, наверняка ты что-то задумала, раз не хочешь, чтобы я пошел с тобой. Ну еще один крошечный поцелуй и…

– Да честное слово!..

Как только Роджер ослабил наконец объятия, Элен соскочила с его колен и, небрежно проведя рукой по волосам, прошествовала на кухню. Роджер провожал ее взглядом, довольный собой отчасти потому, что только что сумел извлечь неожиданную пользу из своих габаритов. На колене столь толстом и широком, как у него, могла вольготно поместиться дама и более солидных объемов, нежели Элен, которая, в общем, была нормального веса и размера. Женщине было самое место у него на коленях. Почему-то, непонятно почему, в этом случае она чувствовала себя в большей безопасности. К тому же, тешил он себя мыслью, в самой идее усадить Элен себе на колени чувствовалась хватка мастера своего дела.

Сейчас у Роджера живот выпирал больше, чем обычно. В недрах его последовательно исчезли дюжина клемов, краб в мягком панцире под зеленым горошком, двойная порция яблочного пирога и взбитых сливок, бесчисленное количество ржаного хлеба с маслом и бутылка нью-йоркского шампанского. С последним он был на короткой ноге, относился к нему терпимо, но особенно его забавляла цена этой шипучки по сравнению с бургундским знаменитых сортов. Если он не выплевывал первого же глотка, то заявлял, что вино ему нравится. Так что собравшаяся компания с превеликой готовностью протянула ему свои портсигары, когда он после ланча попросил угостить его сигарой; но, осмотрев три, понюхав одну, он махнул рукой и полез в карман за привычной своей табакеркой.

Сегодняшний спектакль с сигарами, который он разыграл в «Королевской таверне», не произвел ожидаемого впечатления – некому было оценить его по достоинству, кроме весьма немногочисленных сотрапезников и Элен. Надежда удивить ее подобной выходкой вообще была ничтожно мала. Наверняка она не забыла – да и кто бы смог такое забыть? – тот день в отеле «Коден», когда он, оскорбленно глядя в глаза официанту, загасил «корону-корону», самую лучшую, по семнадцать с половиной крон за штуку, затянувшись всего-то пару раз. В наступившей затем гробовой тишине он совершенно спокойно объяснил, что по небрежности крутильщика последний лист дал трещину и поэтому верхушка сигары – то есть, строго говоря, тот конец, который берут в рот, – имеет дефект. Говоря это, он чувствовал, как его распирает, накатываясь волнами, сила. Когда накатил седьмой вал, он с небрежной улыбкой отверг настоятельное предложение управляющего принести любую другую сигару, какую он только пожелает (не преминув добавить, что ее стоимость не будет включена в счет).

Несмотря на заминку с сигарами, ланч прошел отменно. Разве что состоялся он в неудачное время. Горя желанием как можно раньше отправиться с Элен к ней домой, Роджер предполагал назначить ланч на полдень, а еще лучше на одиннадцать утра, но, когда он позвонил ей, она сказала, что, поскольку в половине одиннадцатого у нее шведский массаж, а потом еще нужно зайти в супермаркет купить «кое-что», раньше двенадцати тридцати она не сможет подъехать к вокзалу, чтобы забрать его. Один поезд прибывал в одиннадцать пятьдесят три, другой – в двенадцать сорок четыре. Он выбрал первый и к тому времени, когда она появилась без десяти час, был вполне готов к встрече. Не было никакой возможности меньше чем за четверть часа влить в нее необходимые два больших мартини, да и еда, как всякая еда, требовала обстоятельного подхода. А если учесть, что к четырем должен вернуться из школы зловредный Артур, то они будут одни не больше часа.

Роджер наконец сообразил, что Элен уже больше минуты как закончила говорить по телефону, но возвращаться к нему не торопится. Вместо этого из кухни доносились характерные звуки: стук открываемых буфетных дверок и выдвигаемых ящиков, звон чашек. Кофе! Как это замечательно; но как некстати.

Он мерил шагами комнату, поглядывая в венецианское окно, сквозь которое сочился до странности тусклый свет. В тридцати ярдах от дома медленно и безбоязненно двигался среди сосен молодой олень. Увиденное вызвало в Роджере приступ раздражения. Он и сам не знал, какое отношение этих людей к фауне своей страны понравилось бы ему, но на их месте он не стал бы где ни попадя развешивать рисунки Одюбона и поменьше бы восхищался тем, сколько всяческого зверья разгуливает по их участкам. Это вело к тому, что каждый дурак, сумевший отхватить в собственность полконтинента, считал себя хозяином всех обитающих на его земле птиц и зверей, да и всего прочего. Пора бы им уже отказаться от подобной привычки.

Вяло пожелав про себя американскому оленю, чтоб он провалился, Роджер вышел в коридор и, осторожно прокравшись, игриво заглянул в кухню. (Дом был выстроен по образцу ранчо – без дверей в нижнем этаже, чтобы способствовать более тесному общению членов семьи.)

– И чем это ты тут занимаешься? – спросил он тоном, как ему казалось, шутливо-зловещим.

Элен вздрогнула от неожиданности и повернула к нему растрепанную голову. Никакого кофе и в помине – она делала из оранжевой бумаги маленькие пакетики и клала в них сладости и орехи.

– Я непременно должна это сделать.

Он подошел ближе.

– Что именно? Что это такое?

– Скоро дети пойдут по домам, и мне нужно…

– Что?

– Роджер, ты забыл? Сегодня же Хэллоуин, а мы в этот день всегда…

– Ну и что с того?

– Я должна приготовить…

Пока продолжался этот диалог, он успел зажать ее в углу между нагромождениями разнообразной кухонной утвари. Они едва не упали, скользнув вдоль белой гладкой дверцы высоченного холодильника, но уперлись не то в посудомоечную, не то в сушильную машину. Минуту-другую они молчали, занятые поцелуем. Потом Элен сказала:

– Соседи могут увидеть нас в окно – не надо бы нам…

– Хорошо, тогда пойдем посидим в гостиной.

– Но мне нужно закончить с подарками для детей…

– Потом. Подарки или не подарки, не знаю и знать не хочу, но потом.

Он взял ее чуть ли не полицейской хваткой и вернулся на прежнее место в гостиной. Минуту спустя она снова стала вырываться.

– Успокойся, дорогая, все хорошо, – попытался он удержать ее.

– Нет, не хорошо. Кто говорит, что хорошо?

– Не глупи. Конечно хорошо.

Интересно, думал он про себя, дойдут ли они до того, что ему всякий раз придется соблазнять ее заново. Конечно, это всегда стоило свеч, но перспектива бесконечной череды преамбул, не важно, долгих ли, коротких, скорее пугала и обескураживала, нежели радовала. Что он делает такого, чего делать не следовало бы, или, может быть, наоборот, не делает, что следовало бы делать? Он был уверен, что ни на йоту не отступил от процедуры, которая предписывается в подобных случаях и о которой, ежели она приводит к успеху, после первого применения больше не вспоминают. Что с ней? Неужто и Эрнсту приходится подъезжать к ней с цветами, винами и обедами, с пылкими речами всякий раз, когда чувствует потребность осуществить свое законное право?

Глухим голосом он сказал:

– Пойдем в постель.

– Нет, Роджер.

– Почему – нет?

– Нельзя?

Если до этого в голосе ее чувствовалось обычное слабое сопротивление, то теперь – твердая решимость.

– Почему? – продолжал допытываться он.

– Просто – нельзя. В любую минуту может вернуться Артур из школы.

– Но сейчас… еще только четверть четвертого. Он не придет до четырех.

Она резко мотнула головой:

– Нет, в любую минуту.

– Но когда мы договаривались по телефону, ты…

– Я тебе уже сказала – Хэллоуин!

– Ну и что? Какое это имеет значение?

– Их… их, наверно, отпустят сегодня пораньше, чтобы они пошли домой и переоделись к вечеру.

– Какого же черта ты не сказала об этом, Элен?

– Не сердись, дорогой, пожалуйста… В понедельник я сказала тебе, что он возвращается домой в четыре, и в обычные дни так и бывает. А когда ты сегодня позвонил, я почувствовала, ты так настроился прийти, что у меня просто не хватило… времени сказать, что сегодня не обычный день, вот и все.

– Господи, если б я только знал!..

– Если б ты знал, то что тогда?

Роджер лихорадочно соображал, тяжело дыша.

– Скажи, это правда, ты действительно уверена, что он заявится раньше?

– Ну конечно уверена. Я уже говорила…

– А на сколько раньше?

– Не знаю, да какая разница?…

– Давай позвоним в школу и выясним.

– Хорошо, – согласилась Элен, медленно вставая. – Давай позвоним в школу.

Они попали на сторожа, который был очень учтив, но не мог сказать ничего определенного. Элен постаралась побыстрей повесить трубку, чтобы Роджер не успел попросить к телефону кого-нибудь из учителей.

Стоя в кухне напротив нее, Роджер утер губы тыльной стороной ладони и спросил:

– Как он возвращается из школы?

– Ну, у нас есть такая таксистская группа…

– Таксистская группа? Говори по-человечески, Элен, если тебе не трудно.

– Мы чередуемся, то есть матери, которые живут на нашей улице. Раз или два в неделю кто-нибудь из нас отвозит их в школу на такси, а после уроков развозит по домам.

– Сегодня чья очередь?

– Погоди, дай вспомнить… Кажется, Сью Грин. Но послушай, дорогой, даже если мы…

– Звони ей. Спроси, когда они выезжают.

– Но во всяком случае у нас остается не больше…

– Звони.

Элен какое-то мгновение смотрела на него ничего не выражающим взглядом, потом стала набирать номер.

– Алло? Алло, кто это, Линда? Привет, малышка, это Элен. О, я поживаю прекрасно. Скажи, а мамочка дома? Ах вот как! Нет-нет, ничего важного. Ну, скоро увидимся. А сейчас до свидания! – Она опустила трубку и повернулась к Роджеру: – Сью уже ушла.

– Это я понял, но как давно? То есть, о боже!.. Почему ты не спросила?

– Линде Грин всего четыре года, – ответила Элен.

– Что? Тогда в доме должен быть кто-то еще, из взрослых, разве не так?

Вздохнув, она покачала головой. Он взял ее за плечо и развернул к себе лицом.

– Не пытайся играть со мной в такие игры, женщина. Слушай, что я тебе скажу: если думаешь обвести меня вокруг пальца, не выйдет. Чего ради, по-твоему, я сюда ехал, трясся в поезде четыре часа, ну и прочее? Чтобы позавтракать с тобой, а потом сидеть на диване и держать тебя за ручку? Ясное дело – нет. Я приехал сюда, чтобы лечь с тобой в постель, только, как видно, из-за элементарного недосмотра с твоей стороны мне это, увы, не удастся. Нет, я ни в коем случае не покушаюсь на твою честь. Как раз напротив, коли уж на то пошло. Я знаю твои мысли, знаю тебя. У тебя вид соблазнительницы, распутницы, но на самом деле ни о каком распутстве говорить не приходится – во всем твоем роскошном теле нет ни капли здоровой греховной чувственности. Но позволь тебе сказать: есть грехи похуже распутства. Тобой владеет гордыня, она тебя снедает, а еще жажда власти над человеком.

Он взглянул на нее и увидел, что, хотя взгляд ее был все так же непроницаем, губы, прежде сжатые, приоткрылись, а грудь дышала часто.

– Ты – бесчувственная! – закричал он; затем, после паузы, сказал прерывающимся голосом: – Я люблю тебя, Элен. – Он готов был дать голову на отсечение, что подобное признание, сделанное в такой момент, вознаградится в самом ближайшем будущем; во всяком случае, вреда от него не будет. И он был прав, конечно.

Она обняла его и на мгновение прижала его голову к своей груди. Потом вдруг резко оттолкнула его от себя и быстро шагнула в сторону. Он проследил за ее взглядом и увидел в окне существо, напоминавшее маленького зулуса в тенниске и джинсах, которое пялилось на них.

– Господи милосердный! – вырвалось у Роджера.

– Это Джимми Фраччини, – сказала она, улыбаясь, и помахала сорванцу. Дикарь помахал в ответ и умчался на бешеной скорости. – Уже успел надеть маску. Скоро явятся и остальные. – Она взяла Роджера за руку, прижалась к нему, что редко себе позволяла, и, помолчав, медленно проговорила: – Знаешь, Роджер, если б ты только не был таким…

– Таким надоедливым? Таким упорным? А может, толстым? Или старым?

– Нет, не таким… вспыльчивым. Ты меня ужасно пугаешь, когда гневаешься, правда. А что касается сегодняшнего дня, то ты совершенно не прав. Я просто не подумала…

Полагая ее извинения не стоящими внимания, Роджер размышлял о том, что его нынешнее поражение со всей очевидностью доказывает: причиной тому отнюдь не его пресловутая манера поведения, а то, что Артур и Америка действуют заодно в стремлении досадить ему. Он немедленно должен был высказаться по этому поводу. Но едва он открыл рот, Элен замолчала и без промедления включила какую-то из кухонных машин. Оглушительный жалобный вой заполнил кухню. Под такой аккомпанемент любой серьезный разговор был невозможен. Так продолжалось некоторое время. Прежде, нежели вой смолк, шум подъехавшей машины и топот детских башмаков, сопровождавшийся беспорядочным стуком в дверь, возвестили Роджеру, что его надежды избежать самое ужасное не сбылись. Он взглянул на часы: ровно четыре. Его обуяла такая ярость, что на мгновение показалось, он похудел килограммов на десять. Заняв позицию возле холодильника, он подобрался, готовый атаковать первым.

Глава 6

В комнату ворвался мальчишка или нечто, весьма похожее. Куртка на молнии с широким, откинутым на спину капюшоном, да и все остальное, во что он был одет, больше подошли бы юноше вдвое старше, а возможно, и взрослому. Ребячески-легкомысленный короткий ежик на голове не соответствовал аристократически надменному лицу. С американским выговором, столь чудовищным, что Роджер не поверил бы, не услышь собственными ушами, Артур – а это был он – спросил его:

– Луговая собачка уже пришла?

– Нет еще, мой дорогой; может быть, придет завтра, – поспешила Элен на выручку Роджеру. – А теперь поздоровайся с мистером Мичелдеканом – ведь ты помнишь его, да?

– Конечно, – после некоторого раздумья ответил Артур. – Я его помню.

– Привет, Артур, как поживаешь? Ты здорово вырос с тех пор, как я видел тебя в последний…

– А папа дома?

– Папа в колледже, но скоро будет дома.

– А он здесь давно?

– Мистер Мичелдекан просто заглянул к нам на минутку по дороге, потому что ему нужно было нанести визит одному знаменитому писателю, который живет здесь неподалеку.

– А-а, – протянул Артур. – А можно мне молочный коктейль?

– Конечно можно. А еще я приготовила тебе сандвич с индейкой. Пока тебе достаточно?

– Наверно. Он живет здесь?

– Не говори про мистера Мичелдекана «он», это невежливо. Мистер Мичелдекан живет в Нью-Йорке. Он просто приехал сюда с визитом. А сейчас почему бы тебе не переодеться, взять свою маску, чтоб быть готовым?

Артур наконец отвел глаза от Роджера и повернулся к матери.

– Разве нужно торопиться?

– Да нет, дорогой, но ты же не хочешь, чтобы друзья тебя ждали, когда зайдут за тобой, верно?

– Я сперва доем сандвич.

– Хорошо.

Артур присел за кухонный стол и с жадностью дикаря набросился на сандвич; челюсти его работали не хуже доброй молотилки. Теперь он не сверлил Роджера взглядом, а спокойно разглядывал его. Элен, отвернувшись от них, занималась своим делом: то ли что-то на что-то намазывала, то ли взбивала, а может, месила. Роджер подумал, что надо бы что-то сказать Артуру, но, конечно, не то, что хотелось бы сказать. Как-то раз, когда Артур пальнул из своего пугача прямо у него над ухом, и в другой раз, когда обслюнявленная ириска оказалась на меховой подкладке его перчатки, Роджер сказал несколько слов и самому Артуру, и его мамаше относительно детских проказ, что могло не понравиться Элен как свидетельство раздражительного характера Роджера или даже неприязни к ее дорогому сыночку. Сейчас был хороший момент, чтобы попытаться исправить такое впечатление, если оно у нее создалось. После недолгого размышления Роджер спросил:

– Интересно было сегодня в школе, Артур?

Артур помолчал, не столько, как показалось Роджеру, обдумывая, что сказать в ответ, сколько, подобно своему ученому папаше, анализируя, насколько правилен с точки зрения фонетики и синтаксиса вопрос. Наконец он ответил:

– Интересно.

– А какие у вас были уроки?

– Всякие.

– Ну, например?

– Как это?

– Арифметика была?

– Нет.

Какие уроки были сегодня у Артура, так до конца осталось невыясненным, потому что, расправившись с сандвичем, Артур подался к Роджеру и спросил:

– Сыграем в скрэбл?

Не успел Роджер прийти в себя, как Элен подхватила:

– Сыграешь, Роджер? Мне сейчас срочно надо вымыть голову, позже не получится.

И вот Роджер оказался в гостиной; а напротив него сидел Артур. Между ними стояла сапожницкая скамья – сооружение со множеством бесполезных ящичков и отделений, с круглой кожаной нашлепкой, на которой устраивал свой зад давно умерший последний мастер дратвы и молотка. На эту скамью водрузили доску для скрэбла, и игра началась.

– Я склонен думать, – с улыбкой сказал Роджер, – что ты, Артур, слишком сейчас возбужден, чтобы играть.

– Почему это я возбужден?

– Ведь эта игра, где надо подбирать буквы, составлять слова, чтобы набрать очки, довольно сложна, не так ли? Тут требуется сосредоточенность, ну и прочее.

– Знаю. Но почему это я возбужден?

– Разве ты и все твои друзья не собираетесь как-то там наряжаться, надевать маски и… идти веселиться?

– Угу!

– Ну так…

– Я не возбужден, – заявил Артур.

Приступив первым, Роджер вытащил из мешочка с фишками такой набор букв: А-И-И-О-У-У. Второй улов, несколько минут спустя, был не намного лучше: А-Г-Х-И-И-О-У. Артур же, долго и тщательно перемешивавший фишки, оказался удачливей и сразу же вырвался вперед, заполнив клетки на «С», «И», «Н», «Ь» и «Д», «О», «М» и «П», «О», «С», «Л», «А», «Т», «Ь». У Роджера возникло сильное желание очутиться как можно дальше от этого дома, но, поскольку невозможно было просто встать и уйти, он решил схитрить, если получится: сказать, что ему нужно срочно позвонить, а уж там и распрощаться. Он поставил «А» вместо мягкого знака в слове «ПОСЛАТЬ», набрав четыре очка.

– Теперь у вас двадцать девять очков, а у меня шестьдесят четыре, – хладнокровно подытожил Артур– Роджер вытащил еще одну «X» и «А».

Послышался шум приближавшейся машины, и Роджер мгновенно воспрял, предвкушая скорое свое избавление. Прошла одна томительная минута, Другая. Затем в холле вдруг раздался жуткий замогильный вой. Походкой лунатика на Роджера двигалось существо с плоским гуманоидным лицом и красными шарами на месте глаз.

– Слепой монстр-людоед с Марса! – проговорило существо легко узнаваемым басом.

Обняв подскочившего Артура, который отвратительно вопил от восторга, Эрнст опустил его на пол, снял с головы шелковый чулок и протянул любопытствующим маленькие красные яблочки, которые изображали глаза. Горячо поприветствовав Роджера, он мимоходом поинтересовался, что привело его в их края. Роджер рассказал ему заготовленную басню о том, что, мол, встречался за ланчем с известным романистом, который живет по соседству. Эрнст слушал его вполуха. Ему было совершенно все равно, чем и как живут другие, – удобное качество, что Роджер понял, когда однажды, живя уже неделю в Копенгагене, наткнулся на Эрнста и наплел ему, что оказался там проездом не то в Западный Берлин, не то в Афины. Заранее готовый отвергнуть возможное обвинение, что он перенял дурную американскую привычку, Роджер предложил выпить. Но ему не суждено было избежать унизительного разгрома от семилетнего мальчишки – попытка обмануть коварного соперника не удалась.

– Да что угодно, – ответил он, когда Эрнст спросил, что ему налить. – Ты ведь знаешь, я не слишком привередлив в выпивке. Налей немного виски, если есть. С водой, но безо льда. – Он уже хотел было подняться, как бы по рассеянности, как раздался голос Артура:

– Эй, мы же еще не кончили игру, вы что, забыли?

– А, да что там, – добродушно сказал Роджер. – Я уступаю. Ты выиграл.

– Отказываться нельзя. Нужно играть до конца. Правда, папуля, правда, мамуля?

И Эрнст, и Элен, похоже, были на стороне сыночка.

– Ладно, так и быть.

– Крепись, Роджер, тебе потребуются все силы, чтобы выдержать испытание, – сказал Эрнст и отправился на кухню. Элен продолжала расчесывать волосы.

Безо всякого интереса глядя на доску, Роджер увидел, как Артур заполнил клеточки, получив слово СЕЛИТР.

– Селитр? Что это значит?

– Вы знаете, все равно что се литр, то есть: это литр.

– Нет такого слова.

– Споримте, есть?

– Да уж, конечно, буду спорить.

– Ладно. – Артур открыл толстенную книгу, разумеется – толковый словарь, и скоро сказал: – Вот, пожалуйста. Селитр. Нитрат калия. Азотистое соединение…

– Чушь! С-е-л-и-т-р-а, вот как надо правильно произносить это слово.

Артур хмыкнул и торжествующе покачал головой:

– Посмотрите сами.

– Давай… Так ведь это же идиотский американский словарь!

– Так ведь мы же в идиотской Америке.

– Пожалуйста, Артур, не груби, – вмешалась Элен, перестав расчесывать волосы.

– Все равно он проспорил, – пробормотал Артур и перевернул крышку коробки лицевой стороной, где были написаны правила игры.

– Но… это слово означает совсем не то, что ты думал.

– В правилах ничего не говорится о том, что надо знать значение слова. Вы проспорили: а кто проспорит, у того вычитается пятьдесят очков. Так что у вас… минус двадцать один, мистер Мичелдекан.

Элен засмеялась.

Роджер вскочил так резко, что задел коленом доску и фишки разлетелись по комнате.

– Ох, виноват, я так неловок.

– Неловок! Не в том дело. Вы сделали это нарочно. Ты видела, мам? Он сделал это нарочно, правда же, мамочка?

– Не знаю, – ответила Элен. – Я не смотрела.

– Во всяком случае, это значит, что игре конец.

– И ничего не конец. Я помню, как лежали фишки.

– Мне кажется, Артур, что мистер Мичелдекан достаточно наигрался.

– Хорошо, хорошо, хорошо, – проворчал Артур. – Пойду одеваться.

Что ж, кое у кого любимая забава – внезапно исчезать; скоро он так и поступит, подумал Роджер, смотря вслед убегающему Артуру. Взгляд у Элен был усталый. Роджер прислушался, что там делает Эрнст, и услышал, как на кухне хлопнула дверца холодильника.

– Твой отпрыск на удивление смышлен, – сказал он с улыбкой.

– Да.

– Будущий гений, – сказал он и добавил если и без нежности, то во всяком случае спокойно: – Элен, милая.

– Что?

Роджер в жизни не робел и не колебался, и вот теперь он моргал, мялся, облизывал губы, но не мог выдавить ни слова. Наконец он сказал дрожащим голосом:

– В ближайшие выходные. Устроишь так, чтобы мы могли встретиться?

– Попробую.

– Не просто попробуй, дорогая, а обязательно устрой. Прошу тебя.

– Все, что я могу сделать, – это попытаться. Неужели ты не понимаешь? Если бы все зависело только от меня. Но об этом потом. Сейчас тут такое будет столпотворение; у меня забот полон рот. Но я правда сделаю все, что в моих силах, чтобы нам встретиться. Обещаю.

Услышав такую отговорку, Роджер одной своей половиной – которую остальная его часть, по правде говоря, не одобряла и даже порицала – пожелал было шагнуть к Элен и влепить ей средней силы оплеуху. Но если подходить целокупно, человек он был все же достаточно чуткий и сообразительный, чтобы понять: несомненно, подобный метод воздействия скорей уменьшит, нежели увеличит его шансы получить удовлетворение в предстоящие выходные. Поэтому он поступил совершенно иначе, позволив учтивому лысеющему Роджеру, популярному пройдохе Роджеру, Роджеру городскому жителю и домоседу, таскающемуся по миру, взять верх над Роджером известным алкоголиком, Роджером чревоугодником, Роджером прославленным жеребцом и любителем сыграть над человеком злую шутку. Язвительный поклон в адрес доктора Эрнста Банга, тридцатидвухлетнего красавчика, гостеприимного блюстителя чистоты языка:

– О, премного благодарен!

Он повторял это в перерывах, когда его представляли Полу и Мэри Селби, и юной Джей Селби, и Джорджу и Эвелин Фраччини, и Джимми и Карен Фраччини, и Марте Селби, и Бобу и Энн Салливен, и Клею и Сью Грин, и Рассу Грину, и Джорджу Фраччини-младшему. Было еще много других мальчишек и девчонок, чьих имен он не знал, и которые, одетые астронавтами, ведьмами, краснокожими индейцами, гоблинами и Франкенштейнами, врывались в дом, хватали пакетики, приготовленные Элен, грызли орехи и леденцы и с воплями носились по комнатам. Когда веселье достигло апогея, Роджер спросил позволения воспользоваться телефоном и уединился на кухне.

Вскоре он услышал в трубке:

– Миранда? Привет!

– Простите, не будете ли вы так любезны передать трубку миссис Эткинс?

– Кто ее спрашивает?

– Это Джордж Грин.

– Минуточку, мистер Грин.

И почти сразу же раздался другой голос:

– Молли Эткинс слушает.

Отлично, подумал Роджер, хотя никак не мог представить себе лицо той, чей голос раздавался в трубке.

– Это не Джордж Грин, это Роджер Мичелдекан.

– Ой, привет, как ты?

– Да живу кое-как. Послушай, ты свободна сегодня вечером?

– Ой, нет, к сожалению. Мы ждем к обеду знакомых, и мне нужно быть дома пораньше, чтобы все приготовить. Ты мог бы тоже прийти, если хочешь.

– Гм. Ладно, возможно, приду.

– Но с другой стороны, Строд тоже будет дома, а у вас, насколько мне помнится, в прошлый раз отношения не слишком-то заладились.

– Это точно, не заладились. Ну так…

– Послушай, почему бы тебе не зайти ко мне завтра днем? Я буду свободна. Можем прокатиться в какое-нибудь живописное местечко.

– Договорились. Какое время назначим?

– Приезжай к трем.

– Как, в этот… твой магазин?

– Конечно, а что тут такого? Тебе у нас понравится. Ты приедешь на поезде? Вот и хорошо, тут как раз есть один, очень удобный, приходит в шесть минут третьего. Садись на него, дружок.

Роджер сказал, что так и сделает, позвонил еще по двум адресам и вернулся в гостиную к детям и приглядывавшим за ними взрослым. Они делали это в своей странной американской манере: болтали с ними, подбрасывали к потолку, даже бегали с ними взапуски. Какой-то папаша поинтересовался у Роджера, есть ли у него у самого дети, на что Роджер ответил, что Бог его миловал, и понятливый папаша больше не приставал с расспросами. Потом кто-то другой – Джордж Фраччини или Клей Грин, а может, Пол Селби – выразил надежду, что Роджер располагает временем и сможет присоединиться к остальным, когда все сборище отправится к нему на вечеринку.

– Благодарю за приглашение, – сказал Роджер, достав табакерку и взяв понюшку «Золотого кардинала», – но мне нужно возвращаться в Нью-Йорк, так что очень скоро я вынужден буду вас покинуть.

Со всех сторон раздались изумленные, недоуменные, протестующие возгласы, как будто Роджер объявил, что федеральные власти собираются завтра утром выдворить его из страны. Кто не расслышал его слов, спешили, взволнованные, к нему, чтобы узнать, что стряслось. Отовсюду неслось:

– Но это невозможно, куда он сейчас поедет? – Да, ведь уже поздно! – Не может быть и речи! – И где он будет обедать? – Убеди его ты, Эвелин. – В любом случае последний поезд уже ушел. – Эрнст, у тебя есть расписание? – Налейте ему еще, быстро! Я отвезу его.

Подобная реакция понравилась Роджеру куда больше той, которую демонстрировала Элен. Она стояла у окна, держа на руках малыша – не то мальчика, не то девочку, – и обсуждала с ребенком что-то происходившее на улице. Ребенок обнимал ее за шею.

– Нет, – сказал Роджер, – мне действительно надо ехать. И не беспокойтесь насчет поезда – остался еще один, который отходит через полчаса с ближайшего разъезда. Я уже вызвал такси. Оно сейчас придет.

Последовали новые возражения и протесты, в которых доброхоты все больше упирали на то, как, мол, далеко до переезда, и сколь непомерна будет плата за такси, и он обязан позволить Бобу-Полу-Джорджу отвезти себя, но все аргументы сошли до уровня диссидентского брюзжания к тому моменту, когда заказанное такси прибыло, и Роджер, махая на прощание Элен, покинул компанию и втиснулся в машину. Такси тронулось, но не успело оно проехать и двух ярдов, как с дороги к дому Бангов свернула другая машина. Роджеру показалось, что он слышит доносящийся из нее смех. Машина остановилась, и из нее, освещаемые ярким светом фонаря над крыльцом, вылезли Ирвин Мечер, Сюзан Клайн и Найджел Паргетер. Неровной походкой они направились к парадной двери. И хотя такси уже уносило Роджера прочь на все возраставшей скорости, он невольно вжался в сиденье, боясь, как бы его не заметили.

– Не вовремя вы уезжаете – сейчас самое веселье начинается, а? – заметил водитель.

– Если вы не очень возражаете, я предпочел бы помолчать.

– Как скажете.

Дома по обеим сторонам дороги были украшены гирляндами разноцветных лампочек и оранжевыми пустыми тыквами с прорезями глаз и рта. То и дело навстречу попадались группы кривляющихся, скачущих ряженых – взрослых и детей. Интересно, понимают ли они, что празднуют?

Отдаленность домов друг от друга и то, что все они были из деревянного бруса, необустроенность участков – ни садов вокруг, ни живых изгородей или оград, лишь дикая растительность, оставшаяся с прежних времен, – все вместе придавало городку вид какого-то временного лагеря для целой армии парвеню. Недурный образ Америки вообще, сказал себе Роджер.

Совершенно иной облик Америки предстал перед ним, когда такси выехало на автостраду. Сумасшедшее смешение света, и звука, и движения, возвратно обрушивавшееся на тех, кто был причиной этого столпотворения. Стороннему взгляду ясно было, что обладатели тонн металла, мчащиеся на огромных скоростях, давя на клаксоны, мигая фарами, обгоняя друг друга, надеялись убедить себя и остальных в собственной силе и значительности, в том, что спешат куда-то. Тем не менее зрелище поражало масштабностью и даже обладало некой убедительностью. Когда такси, набирая скорость, пошло в обгон колонны огромных трейлеров, сверкавших цепочками огней, как оставшиеся позади дома, и двух широченных грузовиков с дюжиной задних огней на каждом, мелькнувших мимо при выезде на левую полосу, он подумал, как удивительно трудно избавиться от впечатления, будто он всю жизнь провел в дороге, мчась по этой автостраде, и что существует что-то еще, кроме этой гонки, что существует Элен. Казалось, вся эта масса машин подхватила его в своем бешеном стремлении в никуда, чтобы навсегда разлучить с нею.

Глава 7

В отвратительном настроении Роджер сошел в Аманфорде, штат Пенсильвания, и отправился на поиски Миранды. Поезд, хоть и быстрый и не столь варварски некомфортабельный, был забит американцами. К тому же он неудачно выбрал чтение в дорогу. Выпитое и съеденное в вагоне-ресторане вошло в конфликт с желудком. Сей орган еще мучительно старался прийти в себя после того, что попало в него вчера вечером. (Полчаса проведя у телефона, не слишком нагло пытаясь навязать свою персону какой-нибудь компании, он в конце концов оказался на вечеринке в Гринвич-Виллидж. Было три девицы более или менее приличного вида, но от двоих ни на минуту не отходил какой-то мазила из Австралии, рассуждавший о художнической честности, а третья отговорилась тем, что лесбиянка.) Если тебе безразлично, что пить, это, к несчастью, еще не означает, что впоследствии тебе будет безразлично, что именно ты выпил. Он хотел было коротко припомнить все, что произошло со вчерашнего вечера, исключая то, как в такси по дороге из отеля на вокзал Пенсильвания исполнял, со всеми вариациями, партию блюющего. Но ничего хорошего не приходило на память.

Что до чтива, которое он прихватил с собой в дорогу, то с этим дело обстояло намного хуже. Ему следовало помнить, что «Нью-Йорк Таймс» живет тем предубеждением, будто все желают знать все и обо всем. Информация, как и следовало ожидать, отмеривалась поистине нищенскими порциями. Им бы держаться того, в чем они сильны или, по крайней мере, что традиционно было их темой, – как это делают «Тайм», «Лайф» и иже с ними, – вместо того чтобы пытаться подражать лондонской «Таймс». Ну и совсем уже кошмар – «Небо мигунов». Казалось, не будет ничего страшного, если он заодно с «Нью-Йорк Таймс» прихватит роман и просмотрит по дороге, вместо того чтобы попусту пялиться в окно (с неизбежным риском увидеть то, что за ним откроется). Недавние его слова, брошенные Автору всех авторов, что, мол, именно это его творение наверняка дрянь, в сущности, были, как он считал в данный момент, не более чем просто фразой; точно так же можно было бы сказать обратное, подобно тому как исключительно из вежливости говорят, соглашаясь, «пожалуйста», когда уже некуда деваться, – как говорят, ладно, налейте того-то или того-то, когда приглашают выпить. Роджер со смешанным чувством читал первые две главы мечеровской стряпни. Мучительней всего было ощущать себя человеком, который обнаружил, совершенно неожиданно для себя, что сегодня у него отобрали его кусок хлеба.

И дело не в том, что роман Мечера был хорош. Сама принадлежность Мечера к народу, который, всему вопреки, дожил до нынешнего столетия, была гарантией того, что так оно и окажется. Еще до «Клариссы» нечто подобное присутствовало у Афры Бена и Даниеля Дефо (конечно, не в «Робинзоне Крузо» и не в «Молль Флендерс», а в «Полковнике Джеке»), что уж говорить о временах после них. Нет, не в том было дело, а в боязни остаться без работы, когда он понял, что, если его издательство не возьмет роман, дюжина других ухватятся за него и книга будет иметь успех. Ему уже мерещились будущие громкие анонсы в газетах: «Невероятно беспощадное и в то же время проникнутое глубоким сочувствием изображение человека в современном мире», – Филип Тойнби. «Может быть, одно из четырех наиболее взвешенных и авторитетных произведений, которые подарила нам нью-йоркская школа неоготического метафантастического романа», – «Таймс литерари сапплмент». «Это обжигающая, испепеляющая, ранящая книга, книга – баллистическая ракета, которая вознесет вас, и швырнет наземь, и раздавит…» – «Йоркшир Пост».

Тем не менее у него было большое искушение отклонить роман и официальным образом сообщить, что существует такого рода успех, которого всякому, считающему себя порядочным, издательству следует избегать, и гордиться тем, что не опубликовало подобную книгу. В издательстве, где подвизался Роджер, подобные вещи легко проходили. Что неудивительно, имея такой, как у них, круг читателей, мало что смыслящих в литературе. Но недавно Роджер сам способствовал тому, что его авторитет борца за качество и против банальной прибыли пошатнулся, когда он выступил против публикации первого романа молодого автора из Вест-Индии на том основании, что тот «влюблен в зло», и выступил успешно, добившись, чтобы роман отвергли. Вскоре после этого роман, выпущенный соперничающим издательством, не только разошелся миллионным тиражом в первые полгода, был переведен на все главные европейские языки, а также на японский, и права на его экранизацию были проданы за рекордную сумму, но к тому же получил две престижные международные премии и заслужил лестные оценки Сартра, Альберто Моравиа и Грэма Грина. Все это было бы еще ничего, но пошел слух, что книга на раннем этапе была отвергнута не столько потому, что ее автор возлюбил зло, сколько потому, что Роджер невзлюбил ее автора и даже того хлеще. Участники многолюдного приема в отеле «Мейда-Вейл» стали свидетелями бездарного спора между чернокожим и белым о судьбе молодых африканских государств. Чернокожий оппонент мгновенно исчерпал свои аргументы, когда чистокровный англичанин (Роджер) боднул его в живот.

Больше всего раздражало Роджера, в частности, то, что в романе, вопреки его ожиданиям, не оказалось ни единого персонажа из тех, которых так любит американская литература. Тут, правда, были слепые и негр со странностями, но их не окружали непременные некрофилы-паралитики, жокейского роста гиганты секса, кастраты-эксгибиционисты, безрукие адепты секты хлыстов и прочая мразь. Страницы мечеровского романа были населены обыкновенными людьми: лавочниками, прохожими, жителями Новой Англии, соседями, студентами-старшекурсниками, чьими-то дядьями. Присутствовал и сюжет, в котором читателям было вполне по силам разобраться, и живые диалоги. Ладно, не беда! Подходя к «Миранде», Роджер утешал себя мыслью, что даже если его издательство возьмет роман, это не сулит Мечеру большой радости. Скупая реклама, экономия на пробных оттисках, предупреждение, что первый тираж будет как минимум на десять тысяч экземпляров меньше, чем могло бы обеспечить большинство из конкурирующих издательств, – вот что ждало Мечера. Но почему, о, почему, вопрошал он Всеблагого, это должно было пасть на его голову?

«Миранда» оказалась выходящей на две улочки маленькой лавкой, зажатой между двумя другими: гастрономической и винной. Что ж, именно этого он и ожидал. Он заглянул внутрь, мимо полок с мохнатыми галстуками и неровных стеллажей с туфлями и сандалиями, настолько уродливыми, что сразу было видно – самопошив. На треугольных полках красовались бракованные стекло и керамика разного размера и непонятного назначения. На камышовых циновках, кое-где покрывавших пол, кучками стояла кованая металлическая посуда, в какой человек очень занятой или очень безразличный мог при случае вскипятить воду или даже сварить суп. Хотя день был пасмурный, на окнах были опущены зеленые и белые жалюзи, и внутри царил полумрак. Тем не менее в глубине лавки определенно можно было различить нескольких женщин.

Роджер решительно переступил порог с мыслью, что перед ним нью-йоркский офис Калибана или, может, лучше Стефано, а коль не так, то он, наверно, дрыхнет здесь где-нибудь в углу пьяный. К Роджеру вышла девушка восточной внешности, которая была бы вполне недурна, если бы не столь глубоко посаженные глаза.

– Добрый день, сэр, что я могу показать вам сегодня?

Хотя Роджер и испытал облегчение оттого, что, по всей видимости, ему не придется насиловать язык американским произношением, все же он предпочел бы, чтобы вопрос прозвучал не столь безупречно по-американски. Однако он тут же ответил деловым и бодрым, как ему казалось, тоном:

– Добрый день. Я бы хотел, если это возможно, переговорить с миссис Эткинс. Пожалуйста, не будете ли вы так любезны передать ей, что ее ждет мистер Мичелдекан?

Секунды полторы девушка пялилась на Роджера и наконец ответила:

– Конечно, я буду так любезна передать ей. Минуточку подождите. Пожалуйста. – Тон ее был далеко не столь дружелюбен, как прежде. Она еще раз взглянула на него и ушла.

Роджеру не впервой было встречаться с такой реакцией. Здесь считалось, что ежели ты говоришь как англичанин, так непременно должен быть гомосексуалистом, что свидетельствовало лишь о том, что в глубине души они сомневались в собственной мужественности. Правда, девица была девицей, а не мужчиной, но принцип был именно таков.

Раздвинув стеклярусные занавеси, к нему вышла средних лет негритянка ростом в шесть футов и черная, как антрацит. У него отвисла челюсть. Черт, не может того быть… Да нет, конечно нет. Вообще-то, подобные вещи очень помогают: раса или цвет кожи как непредвиденная переменная величина, которую следовало добавить к приметам Молли Эткинс. При том, что в лавке присутствовали краснокожие индианки и индийские женщины, одна или две бушменки, он был уверен, что легко сумеет узнать Молли Эткинс, хотя единственно, что он знал о ней точно, это ее рост: от четырех футов шести дюймов до шести футов и что лет ей было от двадцати пяти до пятидесяти.

Негритянка прихватила горшок с огромным растением со сморщенными кожистыми листьями и исчезла в том направлении, откуда появилась; в тот миг, когда она раздвинула стеклярус, в глубине мелькнула фигура женщины; на сей раз это определенно была белая. Роджер заморгал и несколько раз судорожно прищурился, чтобы убедиться в реальности мимолетного видения. Но даже эти упражнения не помешали ему рассмотреть белую женщину достаточно хорошо, чтобы воззвать к Милосердному (мысленно, конечно) и сокрушенно подумать, что не стоило ему, пожалуй, так налегать на джин с тоником на достопамятном вечере у Джо Дерланджера.

Потом они оказались лицом к лицу. Вблизи она выглядела получше, но не намного. Самое сильное впечатление оставляло ее лицо, которое, казалось, добрый десяток лет сек неистовый дождь с градом. И это было не единственное в ней, что поражало взгляд. Тем не менее она, как видно, отличнейшим образом использовала свой шанс превратиться из просто Молли в Молли Эткинс, и если так, то это было одним из ее главных достоинств.

Она улыбнулась ему довольно радушно, хотя и с оттенком удивления, несколько неуместным, подумал он, для человека, знающего, кто он. Сам он постарался не в пример ей: шире раздвинул в улыбке губы, радостно приподнял брови и вложил больше тепла в приветствие. Он давно напрактиковался в этом, поскольку постоянно испытывал затруднения, припоминая имена и лица, благополучно стираемые из памяти алкогольной амнезией. Подобная манера могла, кроме того, восприниматься как свидетельство особо дружеского расположения или как обычное поведение человека очень милого, но необязательно очень гомосексуального.

Во всяком случае, дальше все пошло как по маслу. Он безошибочно узнал Молли Эткинс в стоявшей перед ним женщине, когда та с подчеркнутой многозначительностью поздоровалась:

– Привет!

Роджер, по правде говоря, терпеть не мог это выражение, но признавал его полезность в определенных обстоятельствах.

– Очень рад видеть тебя, – сказал он, отбросив показную сердечность.

– Я могла бы сейчас освободиться и куда-нибудь пойти с тобой.

– Звучит очень заманчиво.

– Куда бы ты хотел пойти?

– О, не имеет значения. Совершенно никакого.