До основания черной лестницы примерно триста футов. Сенешаль присел перед ней на корточки, словно огромный черный жук, готовый отложить яйца. Прямо перед сенешалем небольшой квартал жилых зданий, низких и построенных как попало, со множеством переулков и проходов. Достойное укрытие, и, похоже, людей там уже нет, что хорошо, но не удивительно — проснувшись и увидев сенешаля из окна, любой покинул бы свое жилище.
Сигруд смотрит в ту сторону, откуда пришел. Мальвина и остальные божественные дети ускользнули в дальний проулок, чтобы незаметно подобраться к черной стене. Когда он отвлечет сенешаля — если он отвлечет сенешаля, ведь тот вовсе не тупой, — Мальвина сумеет достичь ворот и проделать тот божественный трюк, который нужен, чтобы подняться на несколько тысяч футов вверх по стене и оказаться лицом к лицу с Ноковым.
Он смотрит вверх и видит, что Тати залегла у окна жилого дома. Ее винташ нацелен на сенешаля, она готова, и Шара присела рядом с нею с запасной обоймой.
Сигруд следит за ней и думает. Он знает, что Тати — неизвестная переменная величина. Если Мальвина умрет — а с учетом того, что она собирается сделать, это весьма вероятно, — то она больше не будет поддерживать Шару, и Шара, как он это понимает, в один миг перестанет существовать. Тогда Тати может «вознестись», достичь своего божественного состояния — и он понятия не имеет, что это может значить для всех. Вероятно, ничего хорошего.
Он опять сосредотачивается на деле. Ивонну больше не видно, и это хорошо. Она приняла его задание без видимых колебаний. Он надеется, что она готова.
Он надеется, что они все готовы.
Сигруд окидывает взглядом улицу. Все затихло. Все замерло.
Он поднимает руку. И резко опускает.
Тати открывает огонь, делает шесть быстрых выстрелов по сенешалю, опустошая магазин. У нее хорошо получается, три пули попадают твари в грудь и плечи, одна — в голову. Сенешаль отпрыгивает, изумленный и раздраженный: Сигруд подозревает, что для сенешаля пуля из винташа — все равно что укус осы.
Пока Тати стреляет, Сигруд мчится по улице и стреляет из пистолета в сенешаля, что приводит тварь в еще более сильную ярость; но дрейлинг не забывает бежать вокруг существа, к лестнице, как будто пытаясь воспользоваться смущением ее охранника.
Сенешаль, разумеется, это видит: он превозмогает боль и досаду, ныряет поперек пути и бьет Сигруда рукой, вынуждая его отпрыгнуть и откатиться в сторону.
Потом тварь делает то, что он от нее ожидал: медлит, полагая, что он призовет Пламя и опять принудит ее к дуэли.
Но Сигруд этого не делает. Он продолжает катиться, потом встает, стреляет в сенешаля, не целясь, и убегает.
«Теперь посмотрим, — думает дрейлинг, — сделает ли оно то, на что я надеюсь».
Он пытается не оглядываться, проверяя — это выдало бы суть игры, — но не может избавиться от ощущения, что сенешаль остается на посту у лестницы, совсем не желая преследовать досаждающего мужика, который только что на него напал, пусть даже меч этого самого мужика куда-то подевался…
Потом мир захлестывает тишина.
«Я знал, что ты не устоишь, — думает он с улыбкой. — Ты так меня ненавидишь…»
Он чувствует, как вибрирует почва позади — это тварь мчится следом, — и поворачивает в лабиринт жилых домов в тот самый миг, когда копье сенешаля бьет, и его наконечник рассекает деревянные стены за спиной Сигруда.
«Погоня началась, — думает он, мчась по переулку. — Теперь от Мальвины зависит, будет ли от нее толк».
* * *
Мальвина ждет, наблюдая за сенешалем. Сперва она не уверена, что он клюнет — приманка, по ее мнению, весьма очевидная, — но тварь явно отчаянно ненавидит Сигруда и потому кидается за ним с беззвучным ревом.
Аура тишины спадает, когда сенешаль бросается в погоню. Мальвина машет рукой остальным детям:
— Вперед! Немедленно!
Они бегут вдоль черной стены к лестнице. Ну и пестрая компания, думает Мальвина. Она толком не понимает, на что эти божественные дети надеются, выступая против Нокова, но им ведь надо сделать хоть что-то, верно?
Ее глаза заволакивает туманом, пока она просматривает прошлое. Она видит огромные башни, которые стояли по бокам от ворот в былые времена, и огромную подвижную камеру внутри ближайшей — роскошную, величественную бело-золотую конструкцию, которая напоминает лебедя зимой.
— Встаньте вон туда, — говорит она детям, указывая место на земле. — Мы готовы?
Никто не говорит «да» — но никто не говорит «нет». — Держитесь крепко, — объявляет Мальвина.
Она создает вокруг божественных детей пузырь прошлого и толкает их назад…
Внезапно они оказываются в камере, окруженные высокими, статными мужчинами в струящихся золотых одеждах, с веселыми лицами, пышущими здоровьем, с белыми и чистыми зубами — они совсем не похожи на мирградцев, рядом с которыми выросла Мальвина. Они вполголоса переговариваются, обсуждая волю Божеств, основу и уток творения. Эти создания полны оптимизма и невежества: им невдомек, что происходит в Сайпуре в ту же эпоху, они понятия не имеют, какое отчаяние и кровопролитие плодит их роскошная жизнь, и уж подавно не знают, какой молот разрушения в конце концов обрушится на их головы.
Люди в золотых одеждах игнорируют Мальвину и других божественных детей — создания прошлого слепы к хаосу настоящего. Белая камера приходит в движение и мчится все выше, выше, выше внутри высокой башни.
«Божественные дни былого, — думает она. — Хотела бы я вернуться сюда и жить лишь в прошлом, повторяя его снова и снова?»
Тысяча футов. Две тысячи. Больше.
«Нет, — она закрывает глаза. — Ведь тогда я бы не встретила Таваан».
Она открывает глаза.
«Сейчас. Сию же секунду!»
Пузырь прошлого вокруг них исчезает. На мгновение они все продолжают подниматься, всего на пару футов — но потом падают на широкую черную лестницу, которая внезапно появляется внизу. Пока они приходят в себя, Мальвина оглядывается и оценивает ситуацию.
Похоже, они поднялись над городом на милю или две, и здания теперь выглядят средоточием серой архитектурной анархии внизу. Здесь царит леденящий холод — а на стенах лед.
Потом она видит Нокова.
Его трудно не увидеть. По ступенькам к ним медленно приближается, покачиваясь, окутанная тенями массивная фигура, высокая, как дерево, с глазами, словно дыры в пространстве, и каждое движение этого нового бога излучает силу.
— Ой, мамочки, — шепчет один из детей рядом с Мальвиной.
— Цыц, — рявкает она. — Соберись. И приготовься встретить его.
— Что же нам делать?! — спрашивает другой.
— Он отвлекся на строительство башни, — говорит Мальвина. — Другими словами, он не так силен, каким мог бы оказаться. Свалите засранца с лестницы. Любое действие, которое помешает ему сделать еще один шаг, будет победой.
Наступает нервная тишина, пока они занимают места. Руки Мальвины все время сжимаются в кулаки, костяшки белеют от напряжения.
Ноков замедляет шаг, увидев их, и его черный, блестящий лоб морщится в замешательстве.
— Ух ты, — тихо говорит он.
Мальвина замечает, что голос исходит не изо рта, а от стен, как будто говорит вся башня.
— Мы не позволим тебе это сделать, Ноков! — говорит Мальвина.
Он делает еще один шаг.
— Вы мало что можете против меня.
— Пусть и мало, — отвечает она. — Но все равно сделаем.
— Хочешь, чтобы все закончилось вот так?
— Если придется, да.
Он смотрит на нее, склонив голову набок.
— Ваши жизни были полны справедливости? Спокойствия? Счастья? Я собираюсь изменить реальность. Я сделаю ее лучше. Я ее исправлю. Я устраню все обиды, под гнетом которых мы жили. Я тебе это обещаю. — Он протягивает руку. — Знаешь, а ведь ты можешь присоединиться ко мне. Стать частью меня. Войди в ночь, и я покажу тебе, что такое величие.
— Ты не спаситель, Ноков, — говорит Мальвина. — И не какой-нибудь бунтарь, справедливо восставший против былых обидчиков.
— Нет? — удивляется он.
— Нет. Ты просто самовлюбленный маленький говнюк, который думает, что его обидели сильнее всех прочих, — и свои чувства ты вымещаешь на тех, кто рядом. Ты не особенный. Если бы я могла выстроить подобных тебе в одну очередь, она бы дважды обогнула мир. Нам просто здорово не повезло, что у тебя был способ что-то и впрямь с этим сделать, — и еще сильней не повезло, что тебе хватило глупости попытаться!
Ноков моргает, разгневанный. Потом начинает трястись.
— Тебя я убью последней, — шипит он. — Тебя я убью последней!
Мальвина улыбается.
— Попробуй.
Он кидается на них.
* * *
Пока Сигруд мчится по переулкам, в небе раздается гром — или рокот, очень похожий на гром, но намного громче и отчетливее привычного грома, и не такой раскатистый. Но самое странное в том, что раз его преследует сенешаль, вокруг должна быть тишина — однако этот конкретный звук прорывается сквозь нее.
Он знает, что должен сосредоточиться на том, чтобы избегать сенешаля, но уделяет секунду, чтобы взглянуть вверх…
У верхушки башни вспыхивает свет. Вспышки многоцветные: красные, синие, зеленые и таких цветов, которые его глаз не в силах правильно определить.
«Значит, вот как выглядит божественная битва», — думает дрейлинг. Он рад, что находится от нее в нескольких тысячах футов, но все-таки надеется, что оттуда ничего не упадет.
Он чувствует сенешаля позади, чувствует топот его ног по асфальту. Сигруд рискует и ныряет через окно в один из жилых домов, разбивая стекло и раму. Приседает рядом со стеной, ждет. Он чувствует шаги сенешаля, он знает, что тот близко. Его правое плечо снова начинает болеть, сильно…
Копье пробивает стену дома. Сигруд падает на пол, но недостаточно быстро: копье несется к его груди и останавливается всего в нескольких футах. Он видит, что сенешаль случайно попал в стену с большим количеством труб и те ослабили удар. Если бы он проломил ее полностью, продлил бы выпад на несколько футов, то, вероятно, проткнул бы Сигруда насквозь.
Сигруд не ждет, чтобы увидеть дальнейшее. Он перекатывается, выбегает через дверь спальни и, выскочив через переднее окно, поворачивает на восток к ловушке, которую они приготовили.
Но дело дрянь. Дело дрянь, потому что сенешаль, похоже, каким-то образом отслеживает Сигруда — как будто чует, где он, и это значит, что ускользнуть от твари будет невозможно. И дрейлинг начинает понимать, каким образом сенешалю это удается: наконечник копья был нацелен на определенное место на его правой грудной мышце, то самое место, которое ужасно болит, когда подручный Нокова рядом…
В далеких небесах что-то грохочет, звенит, кричит и вопит.
«Что бы Мальвина там ни делала, — думает Сигруд, — надеюсь, она победит, и скоро». Он поворачивает в следующий переулок, надеясь, что тем самым приведет сенешаля к последнему отрезку назначенного пути и ловушке в конце.
«Потому что я все меньше и меньше уверен, что это сработает».
* * *
Тати щурит глаза, наблюдая за крышами жилых домов через прицел винташа. Правое плечо болит от отдачи, но потом она видит, как появляется сенешаль, и забывает про боль.
Она наводит на него прицел и стреляет. Попадает в плечо, и на долю секунды тварь спотыкается — что ж, быть может, Сигруд сумеет воспользоваться этой долей секунды.
— Он направляется к Ивонне, — говорит Шара. — Я так думаю.
— Да. — Тати снова стреляет, но в этот раз промахивается. — У него получится?
— Не знаю.
Тати опять стреляет — это последний патрон в обойме. Пустая обойма, щелкнув, выскакивает из винташа. — Следующую, — говорит она, протягивая руку. Мать дает ей полную обойму. Тати вставляет ее, толкая, пока затвор не встает на место, посылая первый патрон в патронник. Она поднимает винташ к плечу, но потом медлит, заметив взгляд Шары и ее широкую улыбку. — Ты чего так смотришь? — спрашивает Тати.
— Ничего, — говорит Шара. — Я просто… просто хочу это запомнить. Сохранить. Мы так много теряем. Надеюсь, я это сохраню до поры.
— До какой такой поры?
Шара отворачивается, мрачнея.
— Да так. Никакой.
* * *
Сигруд снова поворачивает за угол и мчится по главной улице, которая идет вдоль черной стены, обратно к подножию лестницы. Ему надо занять позицию перед желтым кирпичным зданием на углу, и побыстрее — но сенешаль бежит не тем маршрутом, на который рассчитывал дрейлинг. Он надеялся, что тварь повернет в переулок, рассекающий жилые дома, но из-за того, что сенешаль его каким-то образом отслеживает, он выбирает более простую дорогу и выбегает на главную улицу, чтобы срезать угол.
Сигруд бросает взгляд на кирпичное здание на углу, выкрашенное в ярко-желтый цвет, на окно на втором этаже. Сенешаль выскакивает, низко держа копье, и тишина гудит вокруг него.
Может, увести тварь обратно в лабиринт жилых домов? Но дрейлинг знает, что времени не осталось. Он мчится к желтому кирпичному зданию, отчетливо осознавая, что не успеет.
Даже если Тати будет стрелять, он все равно не успеет.
* * *
Тати выпрямляется.
— Что-то не так.
Она целится и стреляет, попадает сенешалю в живот, но тварь продолжает бежать.
— Знаю, — говорит Шара.
— Это слишком опасно для него! — кричит Тати.
— Я знаю!
Тати жмет на спусковой крючок, винташ щелкает. Она моргает, смотрит на свое оружие.
— Осечка! Вот дерьмо!
Она в ужасе смотрит, как Сигруд мчится по улице, такой маленький, такой крошечный по сравнению с черной фигурой сенешаля.
— О нет, — говорит она. — О нет…
Шара садится ровнее и смотрит в окно, ее лицо спокойно и внимательно.
* * *
Сто футов до здания. Пятьдесят. Он чувствует, как земля дрожит под ногами сенешаля, который бежит позади.
«Пожалуйста, Ивонна, — думает Сигруд. — Только бы ты была готова…»
Он невероятным образом успевает к желтому кирпичному дому, но видит по теням позади, что сенешаль собирается его отрезать, не дать ему скрыться в следующем переулке.
Он резко поворачивает, надеясь, что сумеет отпрыгнуть в сторону и пройти под взметнувшимся копьем сенешаля, но…
Вспышка тьмы.
Оно близко, понимает дрейлинг. Слишком близко. Копье летит в него.
Громкий хруст. Правая сторона тела теряет чувствительность.
Сигруд пытается отступить, но не может. Он не в состоянии пошевелиться.
Дрейлинг тупо озирается вокруг в поисках источника звука и понимает, что тот раздался позади — там, где копье вонзилось в кирпичную стену.
Он опускает взгляд.
Копье вонзилось в кирпичную стену после того, как пробило насквозь его правую грудную мышцу, рядом с плечом. Прямо там, где оставило маленькую темную отметину всего лишь несколько дней назад.
Сигруд пытается вдохнуть и не может. В груди у него бушует жуткая боль.
Сенешаль приседает, приближая к его лицу свою гладкую физиономию. Сигруд невольно ощущает, что тварь преисполнена злорадного ликования от своей победы.
И он знает, что это победа. Сигруд йе Харквальдссон видел достаточно смертельных ударов, чтобы распознать еще один.
* * *
— Нет! — кричит Тати из окна. — Нет, нет, нет! — Она роняет винташ и белеет, когда сенешаль протыкает Сигруда, пришпиливает его к стене.
Шара Комайд молча встает и идет к лестнице вниз.
* * *
Сенешаль наклоняется к Сигруду, и его тишина превращается в странное урчание, которое он ощущает в костях.
Дрейлинг кашляет и с трудом смеется. Ухмыляется в лицо твари. Он надеется, она умеет читать по губам и понимает его слова:
— Не слишком близко. Не хочу, чтобы она меня оцарапала, когда вскроет тебе брюхо.
Сенешаль склоняет голову набок и смотрит наверх…
Как раз в тот момент, когда Ивонна прыгает из окна второго этажа желтого кирпичного здания с Пламенем в руках.
Удар сильный и точный. Лезвие рассекает шею сенешаля, как соломинку.
Голова сенешаля падает на мостовую с глухим ударом — и это означает, с трудом соображает Сигруд, что звуки вернулись.
Следом за головой падает высокое тело с длинными конечностями, словно рушится подвесной мост. Ивонна падает рядом с трупом, катится — и Сигруд понимает, что приземление вышло жестким, она могла растянуть или сломать лодыжку. Стройкова поворачивается, видит, что он пришпилен к стене, и от ужаса у нее открывается рот.
Сигруд чувствует привкус крови. Он пытается улыбнуться.
— Ты… ты отлично справилась, — шепчет он.
— О нет, — говорит Ивонна.
* * *
Мальвина лежит на черной лестнице, избитая и окровавленная, на грани обморока. Она знала, что будет трудно. Но не настолько.
Она поднимает взгляд и видит, как Ноков протыкает одного из божественных детей всего лишь пальцем, как рапирой, а потом поворачивается, хватает другого, летающего в воздухе, и запихивает в свою огромную черную пасть. Мальвина медленно осознает, что осталась одна — Ноков оказался слишком сильным, слишком текучим, слишком переменчивым, слишком мощным, чтобы они хоть оцарапали его.
— Я думал, это доставит мне больше удовольствия, — говорит Ноков. Он поднимает палец, с которого свешивается божественная дочь, и засовывает ее в рот. — Но ни один из вас даже не смог бросить мне вы…
Тут Ноков внезапно выпрямляется, словно только что услышал какой-то ужасный звук. Он поворачивается и глядит на город внизу.
— Нет, — шепчет он. — Нет, нет! Не Мишра, только не Мишра!
В этот момент Мальвина собирает все силы и применяет трюк, который готовила вот уже какое-то время. Она хотела сделать это раньше, но Ноков был слишком скользким, слишком быстрым — а теперь сидит как статуя и пялится на город в смятении.
Молния — любопытная штука. Большинство молний бьют от тучи к туче, пляшут в воздухе. Если бросить взгляд в прошлое и выбрать случайное место в небе, задавшись вопросом, сколько раз, допустим, один кубический фут воздуха подвергался воздействию молнии, количество таковых окажется чрезвычайно высоким — а кумулятивный электрический заряд будет по меньшей мере немыслимым.
Мальвина сосредотачивается и отслеживает все молнии, которые когда-либо проходили через пространство, ныне занимаемое головой Нокова.
Она сосредотачивается еще сильней и делает так, что прошлое и настоящее переплетаются, лишь самую малость.
Череп Нокова вспыхивает ярче миллиона солнц. Вспышка такая сильная, что его бросает вперед, и он срывается с лестницы, как будто им выстрелили из пушки, оставляя за собой след черного дыма.
Мальвина, перегнувшись через край, кричит:
— Это за Таваан, ты, дерьма кусок!
Ноков несется к городу, но после трех-четырех сотен футов его черная фигура замедляется. Мальвина видит, как он приходит в себя, замирает в воздухе над городом и поворачивается к ней. Его лицо все еще дымится.
Когда он говорит, стены и ступени вибрируют с каждым словом.
— Это, — заявляет он, — было весьма ловко.
* * *
Сигруд тянет копье, застрявшее в правой грудной мышце, но оно не поддается. Он знает, что это неправильно — если вытащить копье, он, скорее всего, истечет кровью, — но не может перестать пытаться. Как будто у него застрял между зубами кусочек еды и он все время щупает его языком.
Ивонна поднимается, подходит к нему.
— Нет, нет… Не надо. Не надо, Сигруд, ты сделаешь только хуже.
— Это… не так уж больно, — говорит он ей медленно и хрипло.
— У тебя шок. Ты не понимаешь, что происходит. — Она смотрит на его спину, откуда выходит копье и вонзается в кирпичную стену. — О, клянусь морями… о нет, Сигруд, о нет…
Он пытается сказать: «Когда я работал лесорубом, то видел человека, которого проткнуло деревом, и он прожил шесть часов, насаженный на ствол», но ненадолго отключается и забывает эти слова.
Наверху раздается жуткий грохот, и мир заливает ярким белым светом. Сигруд моргает, сбитый с толку, спрашивая себя, неужели так ощущается смерть. Но потом свет меркнет, и вокруг проступает привычный пейзаж, только вот его поле зрения искажают сине-черные пятна, пока глаз не перестраивается.
Впрочем, кое-что изменилось: он видит, что по другую сторону улицы кто-то стоит. Это Шара, и она устремила на него мрачный взгляд.
Она ковыляет через улицу к нему.
— Мне так жаль, Сигруд, — говорит она.
— Что это было? — спрашивает дрейлинг. Кашляет. — Шара, что это был за шум? Мы победили?
Она качает головой.
— Нет. Я… я надеялась, вдруг они что-нибудь придумают. Но нет, мы не победили. Еще нет. — Ее лицо морщится, когда она подходит ближе. — Ох, Сигруд… Сигруд, как же так… только взгляни на это.
— Это… это не так плохо, как кажется, — говорит он, пытаясь улыбнуться. Он чувствует, как дрожит лицо. Ноги его не держат, и оттого он все больше опирается на копье, которое причиняет ужасную боль.
Шара теперь стоит рядом. Каким старым выглядит ее лицо, каким усталым. Но в нем ощущается решимость, которой Сигруд никогда не видел раньше.
— Пришло время мне сыграть свою роль. Последнее па в этом долгом танце. Но явно самое опасное. — Шара протягивает руку и достает из чехла у него на бедре черный нож. Ивонна, подавшись вперед, хочет что-то сказать, но замирает в нерешительности.
Сигруд кашляет. Кровь льется из его рта.
— О чем ты?
— Однажды я позволила Воханнесу принести себя в жертву богу ради меня, — говорит Шара, — а теперь я стала свидетельницей еще б
ольших жертв. Это неправильно, верно? — Шара поднимает взгляд, линзы ее очков отражают свет фонаря поблизости. — Нет. Неправильно. Теперь мой черед отдавать. — Ее голова слегка поворачивается, она смотрит на окно наверху, откуда за ними наблюдает Татьяна. — Отдать последнее, что у меня осталось.
— Что ты делаешь, Шара? — шепчет он.
Она целует его в лоб.
— Ей понадобится наставник, — говорит она. — Ей понадобится помощь. Не позволяй ей действовать слишком поспешно — если сможешь, Сигруд. Если сможешь. — Потом она идет к подножию черной лестницы.
Стоит там несколько секунд, собираясь.
Потом говорит:
— Мы всего лишь совокупность мгновений.
И, подняв черный нож, кричит:
— Ноков! Ноков, сын Жугова! Я требую, чтобы ты пришел ко мне!
* * *
Ноков, дымящийся и яростный, взлетает к Мальвине, намереваясь раздавить ее как жука. Но потом замирает, склонив голову набок. Поворачивается и опять смотрит на Мирград.
— Нет, — шепчет он. — Нет, нет, этого не может быть… Тебя убили, я точно знаю, что тебя убили!
Он резко поворачивает и низвергается на город, словно разряд тьмы.
* * *
Тати делается белее мела, когда ее мать начинает кричать, обращаясь к небесам.
— Что она творит? — слабым голосом спрашивает девушка. — Что она творит?..
Она поворачивается и мчится к лестнице.
* * *
Он приходит, словно черная молния, словно весь гнев грозы, воплощенный в одном существе. Уличные фонари Мирграда мигают и трепещут, сражаясь с морем тьмы, которое он принес с собой. Тени дрожат, трепещут — и вот он появляется.
Ноков, великий и ужасный, стоит посреди городской улицы с выражением недоумения на лице и сверху вниз взирает на маленькую женщину с белыми как снег волосами и ножом в руке.
Шара Комайд отвечает ему яростным и непоколебимым взглядом.
— Ноков, — говорит она, — как давно я хотела встретиться с тобой лицом к лицу. После стольких лет, вижу, ты не очень-то похож на фотографию, которую я нашла в папке Виньи. Не так уж сильно похож, по крайней мере.
— Это… это невозможно, — тихо говорит Ноков. — Тебя убили. Я сделал так, что тебя убили, как и твою тетю…
— Я кое-чему научилась, — отвечает Шара. Она делает шаг к нему. Ноков косится на ее черный клинок и чуть-чуть пятится. — Если точнее, я кое-чему научилась у твоего отца.
— Моего… кого?! — ошарашенно говорит Ноков. — Жугов был умной тварью, — продолжает Шара. — У его запасных планов имелись собственные запасные планы. — Она делает еще шаг вперед. — Мы думали, он умер. Мы думали, ты и все твои братья и сестры мертвы. Что ж, было мудро поучиться у него и сделать так, чтобы ты предположил то же самое про меня.
Ноков отступает еще на шаг от Сигруда, Ивонны и «гнезда» Тати.
— Это ничего не меняет, — говорит он. — Я… я все равно последнее Божество, и я все равно собираюсь убить небеса.
— Ты еще и поверил, что у меня больше нет черного свинца, — продолжает Шара. Она поднимает нож. — Ты думал, что украл его у меня.
— Т-так и было! — говорит Ноков. Он таращится на черный нож Сигруда. — Я это сделал! Это не… это не…
— Перво-наперво, ты никогда не знал, сколько его у меня было, — парирует Шара. И делает еще шаг вперед. — Вот в чем проблема с тобой и твоей семьей — Жугов был таким неимоверно умным, что на самом деле оказался полным тупицей.
Лицо Нокова кривится, и внезапно из грозного и могущественного Божества он превращается в подростка, который не может прийти в себя от оскорбления на детской площадке.
— Заткнись!
— Он попал в одну ловушку с Колканом, — продолжает Шара. — И сошел с ума…
Ноков отступает еще на шаг, но теперь он трясется от ярости.
— Да заткнись ты!
— И когда они появились, переплетенные друг с другом, и я увидела их, сломленных и несчастных, — говорит Шара, — знаешь, о чем они меня попросили?
— Оставь меня в покое! — кричит Ноков.
— Они попросили, — продолжает Шара, повысив голос, — взять мой черный свинец и перерезать им горло. Они просили, умоляли их убить.
— Ты, и твоя тетка, и… Как я вас ненавижу. Как же я вас ненавижу!
— Они сказали, что больше не хотят быть Божествами.
— Ты лжешь! — кричит Ноков.
— Вот уж нет, — говорит Шара. — И ты это знаешь. — Еще шаг. — Значит, очень правильно, что ты умрешь так же. — Она поднимает нож. — Таким же жалким, как твой отец. Он заточил себя в ящике, который сделал сам. А теперь, Ноков, я засуну тебя в я…
Ноков ревет от ярости и бросается на нее, нанося отчаянный, дикий удар.
Шара вертится на месте. На мгновение замирает.
Нож Сигруда с приглушенным звяканьем валится на мостовую. Вслед за ним падает на колени Шара.
Верхняя часть ее платья окрашивается в темно-красный от крови, что хлещет из горла.
Она смотрит, слабо улыбаясь, сперва на Сигруда, потом — на что-то за ним, посреди улицы. Выражение лица у нее необычное, одновременно извиняющееся и ободряющее, полное сожаления и надежды, мечтательное и печальное.
Она падает — и исчезает. Пропадает, словно ее никогда не существовало.
Ноков таращится на место, где она была, в замешательстве.
— Что? — говорит он. — Что… что это было?
А потом дальше по улице раздается крик — высокий, пронзительный вопль молодой женщины, пришедшей в ужас.
* * *
Сигруд поднимает голову, когда слышит крик Тати. Кажется, он ее видит — она стоит посреди улицы всего лишь в квартале от него. Хотя он на грани обморока, все равно его охватывает жажда поспешить к ней, побежать, успокоить в момент скорби.
Но потом ее крики… меняются. Они становятся глубже. Старше.
Страннее.
Как будто кричит не одна девушка, но сотни, тысячи слившихся воедино.
Потом улицы наводняет очень яркий белый свет, как будто прямо посреди мостовой взорвалась звезда.
Он слышит, как рядом кричит Ивонна:
— Что за адский ад тут творится?!
Крики продолжаются, но свет меркнет. Сигруд открывает глаза и видит, что Тати парит над мостовой, раскинув руки и ноги, обратив лицо к небу. Даже Ноков кажется ошеломленным таким поворотом событий, судя по растерянному лицу.
Крики прекращаются. Тати очень медленно опускается на землю. Ненадолго приседает, опустив голову так, что волосы падают на лицо.
Затем она шепотом произносит:
— Я… я помню.
И по какой-то причине от ее слов у Сигруда болят уши — или, быть может, разум. Сперва он думает, что они как будто звучат одновременно, но дело не в этом — скорее, услышанные им слова еще не произнесены, он слышит то, что будет произнесено, может, в следующую секунду или еще через секунду, и это странное, шизофреническое чувство ломает его.
Ивонна склоняется к ней.
— Тати? — нервно спрашивает она. — Тати, это ты?
Девушка встает, ее лицо по-прежнему скрывают волосы.
— Нет, — говорит она. — Нет, это не так.
Потом она запрокидывает голову, и ее крик летит к вершине башни:
— Тулвос! Тулвос, дочь прошлого, ты помнишь? Я помню! Я теперь все помню!
Ноков роняет челюсть. Потом он рычит и кидается на нее.
— Я знаю, кто ты! Я понял, кто ты такая, я понял, кем ты была все это время!
Он опоздал, он слишком далеко. Тати — или та, кем она стала теперь, — отрывается от земли, взмывает в воздух и летит прямиком к далекой стене, туда, где совсем недавно приключилась Божественная битва.
И когда она приближается, все… останавливается.
Ноков, который был полоской тьмы в считаных футах позади Тати, замедляется, пока не зависает в небе, словно черное насекомое в ловушке янтаря.
Ивонна, которая поворачивалась, чтобы посмотреть вверх, цепенеет как статуя, ее волосы застывают в причудливом положении, словно она плывет под водой.
Сигруд озирается, тяжело дыша. Ему теперь очень трудно оставаться в сознании, но он видит частицы пыли, повисшие в воздухе, далеких мирградцев, замерших на полушаге, убегая прочь, и даже мотылька у ближайшего уличного фонаря, чьи изящные белые крылья застыли на полувзмахе.
— Ивонна, — говорит он, задыхаясь, — Ивонна, что… что происходит?
Она не отвечает. Она словно висит в пространстве, не шевелясь.
Голос Тати звенит над ним, громкий и неистовый:
— Дочь минувшего, узнаешь ли ты меня? Ты меня знаешь, Тулвос, ты меня знаешь? Ты помнишь, когда мы были одним? Ты помнишь, что с нами сделали? Ты помнишь, кем мы были?
И Сигруд мгновенно все понимает.
Он понимает, почему Шара врала ему в убежище. Он понимает, почему она хотела остаться в живых и задержать возвышение своей дочери.
Он понимает, кем был искалеченный божественный ребенок, чьи владения оказались так велики, что угрожали всем изначальным Божествам.
Он вспоминает, как Олвос говорила: «Скоро стены вырастут, и заря окажется под угрозой. А время, как всегда, останется нашим самым страшным врагом».
Мысли Сигруда неудержимо летят. «Что, если божественный ребенок был не просто искалечен?» Он вертит головой, игнорируя жестокую, ужасную боль, и пытается увидеть Тати, которая приближается к Мальвине. «Что, если его разделили надвое? На двух разных людей, которым было запрещено приближаться друг к другу, которых заставили забыть друг о друге, иначе вся реальность оказалась бы под угрозой…»
— Они время, — говорит он слабым голосом. Моргает, чувствуя приближение обморока. — Прошлое и будущее — половинки одного целого. Они само время.
Голова слишком тяжелая. Он роняет ее на грудь. Потом закрывает единственный глаз, и приходит тьма.
15. Достаточно одного толчка
Я все время просыпаюсь в ночи, охваченная паникой, и думаю об одном: что, если они совсем как мы?
Что, если наши дети ничуть не лучше? Что, если они совсем как мы?
Из письма бывшего премьер-министра Ашары Комайд лидеру меньшинства Верхней палаты Парламента Турин Мулагеш. 1734 г.
Когда фигура подлетает, Мальвина отшатывается, думая, что это Ноков — но это не он. Вновь прибывший движется… странно. Он мечется по небу, словно летучая мышь, и у Мальвины уходит несколько секунд, чтобы понять: он пляшет между секундами, грациозно перепрыгивает от одной к другой — но лишь к тем, что еще не наступили. Мальвина всегда считала, что это невозможно. Это противоречит самой ее сути.
Фигура, метнувшись к Мальвине, приземляется на ступеньки рядом с нею. Это девушка, примерно того же возраста, что и она сама, и выглядящая… знакомо. Мальвина выпрямляется.
— Т-татьяна?
— Нет, — говорит девушка.
Она смотрит на Мальвину, и та видит, что ее глаза изменились. Теперь они странно бесцветные, но, глядя в них, Мальвина испытывает странное чувство: как будто в глазах этой девушки она видит все, что случится в следующие мгновения.
Она смотрит девушке в глаза. Потом ахает и в ужасе отворачивается.
— Ты знаешь меня, Тулвос, — медленно говорит девушка. — Ты знаешь меня, дочь прошлого. Ведь так?
— Я… да, — неохотно говорит Мальвина. — Да. Я… думаю, что знаю.
Лицо у девушки яростное, ужасное.
— Скажи вслух. Скажи мое имя.