Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Олег Радзинский

Боги и лишние. неГероический эпос

© О. Радзинский, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО “Издательство АСТ ”, 2022

Издательство CORPUS ®

* * *

Поздно. Уж мы обогнули стену… Николай Гумилев
Шервуд Андерсон

Семена



Это был человек небольшого роста, с бородой, очень нервный. Я помню, как сильно у него на шее напрягались жилы.

Ню реалити

В течение ряда лет он пробовал лечить людей по методу, называемому психоанализом. Эта идея была страстью его жизни.

неВнутренний монолог

— Я приехал сюда отдохнуть, — уныло сказал он. — Что-то во мне износилось и состарилось, хотя тело мое не ощущает усталости. Я хочу радости. На несколько дней или недель я хотел бы забыть тех мужчин и женщин, с которыми я имел дело, и те воздействия, которые делают их больными.

В человеческом голосе бывает особая нотки, по которой вы можете распознать настоящую усталость. Эта нотка появляется тогда, когда человек всем сердцем и душой ищет пути, преследуя трудную мысль. Но вдруг он видит, что зашел в тупик. Что-то внутри него останавливается. Происходит небольшой взрыв. Человек разражается словами, и речь его подчас становится неразумной. Какие-то побочные токи его натуры, о которых он и не знал, выходят наружу, обретают свое выражение. В такие минуты человек начинает хвастать, употреблять громкие фразы и вообще ставит себя в глупое положение.

Куприянов Live

Так вот и доктор вдруг заговорил пронзительным голосом. Он вскочил со ступенек крыльца, на которых мы сидели и беседовали, и начал ходить взад и вперед.

Все началось с Куприянова. Если бы не Куприянов, может, ничего и не случилось бы. А может, и случилось. Теперь трудно сказать.

— Вы — житель Запада. Вы жили вдали от людей. Вы сохранились, черт бы вас драл! А я вот нет… — Голос его зазвучал еще более пронзительно. — Я входил в чужие жизни. Я проникал под поверхность людских жизней. Особенно я изучал женщин наших, живущих в Америке.

Саша Куприянов был главной поп-звездой России. Помните – “Твои глаза не дают мне спать”, “Я не забуду тот вечер” и прочая хуйня. Выступал только на стадионах и в Колонном зале. Деньги, слава, всего навалом. Ешь – не хочу. Пей – не хочу. Пой – не хочу. Любимец богов.

— Вы любили их? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Вы правы. Был грех. Но это единственный путь, чтобы докопаться до сути. Мне приходится обращаться к любви. Понятно вам? Это единственный путь. Любовь для меня должна быть отправной точкой.

Я до той поры не слышал ни одной его песни до конца – так, обрывки клипов. Я был занят своей жизнью и жизнью своей бывшей жены. Хоть она уже и была бывшей.

Я начинал постигать всю глубину его усталости.

И неудивительно. Ее жизнь казалась много богаче и интереснее моей. Да и сама она была интереснее меня. По крайней мере, для меня самого. До сих пор не пойму, почему она меня выбрала. Я-то ее точно не выбирал.

— Пойдем на озеро, выкупаемся, — предложил я.

Саша Куприянов был кумиром колоссальной женской аудитории с тринадцати до тридцати пяти лет. Под него продавалось все, что они хотят. И многое из того, чего не хотят, а продать нужно. Прогнал клип – впихнул тридцать секунд рекламы. Деньги в банке.

— К черту купанье! Не хочу никакого благодушия! — объявил он. — Я хочу бегать и кричать. На время, на несколько часов, я хочу стать подобным мертвому листку, носимому ветром по этим холмам. У меня одно желание, и только одно, — почувствовать себя свободным.

Я слышал про Куприянова от Мориса: он следит за светскими новостями, чтобы быть в тренде, а мне не нужно. Я создаю вечное – сюжеты человеческих жизней. Кто с кем, кто против кого. Кто останется и кто уйдет. Все как в жизни. Если, конечно, в жизни так и есть.

Мы пошли с ним по пыльной проселочной дороге. Мне хотелось показать ему, что я его понимаю, и я решил выразить это по-своему. Когда он остановился и устремил на меня взгляд, я заговорил:

Я – бог. Я – демиург своей малой вселенной. Как и он, я решаю, кто выйдет в следующий тур передачи. Как и он, я анонимен. Как и он, всемогущ (за исключением Мориса и бюджета, хотя кто знает, как это работает на небесах).

Я – сценарист реалити-шоу.

— Ну и умник же вы! — сказал я, — Вы собака, вывалявшаяся в падали, и, так как вы не совсем собака, вам не нравится запах своей собственной шкуры. — Мой голос, в свою очередь, зазвучал пронзительно. — Вы слепой глупец! — воскликнул я с раздражением. — Люди, подобные вам, — глупцы. Нельзя идти по этому пути. Людям не дано заглядывать глубоко в души других. — Я по-настоящему разгорячился. — Болезнь, которую вы пытаетесь лечить, — болезнь всеобщая. То, за что вы беретесь, невыполнимо. Глупец! Вы верите в то, что любовь можно понять?

Я решаю, кому уходить и кому оставаться (делается вид, что это решение самих участников). Я придумываю, как повернуть действие, чтобы шоу приняло совершенно неожиданный (выдуманный мною и утвержденный Морисом) поворот. Я пишу жизни, а диалоги на площадке возникают спонтанно: доверяю участникам. О которых я знаю все.

Я часто представляю, как бог обдумывает повороты своего шоу. Как готовит вопросы участникам. Как придумывает препятствия для преодоления. Выстраивает динамику отношений. Интересно, кто его таргет-аудитория? Для чего ему все это нужно? Тоже продает рекламу? Потому что суть любого шоу – продать рекламу. Мне ли не знать? Все лучшие реалити-шоу на отечественном телерынке производит наша компания – Ню Реалити.

Мы остановились посреди дороги и глядели друг на друга. Едва заметная усмешка играла в углах его рта. Он взял меня за плечо и слегка встряхнул.

Морис и я назвали ее, собственно, Нью Реалити, но при регистрации мягкий знак затерялся, и мы получили документы с нынешним, вдохновенно-провокационным названием.

– Гениально! – зашелся от восторга Морис, когда увидел сертификат регистрации. – Ге-ни-аль-но! Ню реалити! Ню! Голая реальность.

– Голимая, – предложил я. – Голимая реальность. Отражает суть медиума.

— Какие мы умные! Как гладко у нас все выходит! — Он выплюнул эти слова, отвернулся и отошел немного в сторону. — Вы думаете, что понимаете, но вы не понимаете! — закричал он. — То, что, по-вашему, невыполнимо, на самом деле выполнимо. Вы — лгун! Говоря так определенно, вы не можете не утерять нечто тонкое и неуловимое. Вы теряете всю суть. Людские жизни — это молодые деревца в лесу. Их душат вьющиеся растения — старые мысли и убеждения, посаженные теми, кто давно умер. Меня самого оплели и душат эти растения. — Он рассмеялся горьким смехом. — Потому-то мне и хочется бегать и играть, — сказал он. — Я хочу быть листком, который ветер носит по холмам. Я ходу умереть и вновь родиться, а я лишь дерево, оплетенное вьющимися растениями и медленно умирающее. Скажу вам, я устал от жизни и хочу очиститься. Я — любитель, робко пытающийся проникнуть в чужие жизни, закончил он. — Я устал и хочу очиститься. Я весь оплетен чем-то крадущимся, ползучим.

Морис любит разговоры о сути телевидения как медиума. Разговоры называются “установочными сообщениями” и ведутся по понедельникам, после утренней летучки, когда режиссер Катя Тоцкая уходит работать и мы остаемся одни. В компании культивируются советские редакционные термины – летучка, аврал, тракт, но не из соображений ностальгии, а в ходе объявленной Морисом борьбы за возвращение к базисным вещам. А более базисное, чем советское, трудно придумать.

* * *

– Вся эта новомодность: постмодернизм, постконструктивизм и прочая импотенция – ничего не сто́ит, – утверждает Морис. – Мы обслуживаем функцию медиума, с которым работаем. Мы должны строить шоу таким образом, чтобы зритель не уходил на другие каналы во время нашего эфира. Все остальное – эстетские выверты, онанизм. Мы – работники рекламы. Продавцы за прилавком. Наше дело – красиво оформить товар и выложить его для таргет-аудитории. Чтобы покупали у нас.

Одна женщина из штата Айова приехала сюда, в Чикаго, и сняла комнату в западной части города. Ей было лет двадцать семь, и приехала она якобы затем, чтобы ознакомиться с новейшими методами преподавания музыки.

Нашей таргет-аудиторией являются женщины от пятнадцати до сорока пяти лет. Реалити-шоу, как и сериалы, построены на отношениях между персонажами. А кто интересуется отношениями? Не мужчины.

В том же доме жил молодой человек. Его комната выходила в длинный коридор второго этажа, а ее комната была напротив.

– Телевидение – функциональный медиум, – любит повторять Морис. – Его единственной задачей является продажа рекламы. Телевидение – это пространство для размещения рекламы. Рекламная площадка. И все. Остальные задачи – развлекательность, информационность, воспитание – вторичны по отношению к главной цели. Продал рекламу, и воспитывай. Развлекай. Информируй. А не продал – пошел на хуй, потому что ничего этого не будет.

Что касается молодого человека, то он очень привлекателен. Он художник, но мне часто хотелось, чтобы он решил стать писателем. Он прекрасно рассказывает, но рисует не так уж блестяще.

Итак, женщина из Айовы поселилась в западной части Чикаго и по вечерам приходила домой. Она была похожа на тысячи других женщин, которых каждый день встречаешь на улице. Единственное, чем она выделялась среди других это небольшая хромота. Ее правая нога была немного деформирована, и женщина слегка припадала на нее. Три месяца прожила она в доме, где была единственной женщиной, кроме хозяйки, — и тогда мужчины, жившие в том же доме, начали проявлять к ней интерес.

Вот и вся суть.



Жильцы сходились в своем мнении о ней. Встречаясь в вестибюле, они останавливались, перешептывались и посмеивались.

— Ей нужен мужчина, — говорили они, подмигивая друг другу. — Может быть, она и сама этого не сознает, но ей нужен мужчина.

Куприянов заболел. Никто из публики точно не знал, что с ним, да никто особо и не интересовался: звезды не болеют. Они пьют, поют, принимают наркотики, спят с другими звездами, разбивают дорогие машины, разбивают сердца поклонницам и поклонникам, устраивают скандалы и иногда – в порыве патриотизма – едут выступать перед российской группой войск, исполняющей интернациональный долг в какой-нибудь далекой стране. Но не болеют.

Тот, кто знает Чикаго и чикагских мужчин, подумает, что подобную потребность нетрудно удовлетворить. Я рассмеялся, когда мой приятель художник, которого зовут Ле-Рой, рассказал мне эту историю, но он не смеялся. Он покачал головой.

— Это было не так-то легко, — сказал он. — Если бы это было так просто, не о чем было бы и рассказывать.

А он заболел. Причем не чем-нибудь трагическим, как рак, подо что можно устроить пару прощальных концертов в “Лужниках”, снять несколько трагических клипов: опадающая осенняя листва или красиво летящий в свете луны снег, и Куприянов, отпев, уходит в туманную даль. Море девичьих слез – дорогое рекламное время. Каналы крутят, не переставая. Радио – ретроспектива песен Куприянова, посвященный ему концерт других звезд по Первому каналу. В общем, благородный конец. Особенно в денежном отношении.

Ле-Рой начал пояснять.

Но Саша Куприянов болел не раком.



— Когда какой-нибудь мужчина пытался приблизиться к ней, она настораживалась. Мужчины улыбались и заговаривали с ней. Они приглашали ее то в театр, то в ресторан, но ничто не могло побудить ее хотя бы пройтись с мужчиной по улице. Она никогда не выходила из дому по вечерам. Когда кто-нибудь из мужчин останавливал ее в коридоре и пытался заговорить с ней, она опускала глаза и убегала в свою комнату. Раз молодому приказчику из мануфактурного магазина, жившему в том же доме, удалось посидеть с ней на крыльце.

Вот что рассказал Морис после летучки, когда мы остались вдвоем под вечным вопросом на куске толстого ватмана, приклеенного к стене за его столом – ЭТО ВАШ ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ОТВЕТ?

Приказчик, сентиментальный малый, взял ее за руку. Она заплакала, а он испугался и вскочил. Положив руку ей на плечо, он хотел объясниться, но от его прикосновения она вся задрожала, охваченная ужасом.

– Представляешь, вчера ужинал в компании, и там был Валя Денисов. Жуткая история с этим Куприяновым.

«Не троньте меня! — закричала она. — Уберите руки!»

Я кивнул, но говорить ничего не стал. А то поймет, что я не знаю, кто такой Валя Денисов.

Услышав крик, на улице начали останавливаться прохожие. Приказчик испугался и убежал в свою комнату. Он запер дверь и стал прислушиваться.

Мориса не проведешь. Недаром до перестройки и недолгое время после он был самым громким театральным авангардным режиссером. Ему открыты человеческие души. По крайней мере, моя.

«Это хитрость, — дрожащим голосом произнес он. — Она хочет устроить мне пакость. Я ничего ей не сделал. Это вышло случайно, да и что, собственно, было? Я только коснулся ее плеча».

– Алан, ты же не знаешь никого. Денисов – это продюсер Куприянова. Саши Куприянова, – на всякий случай добавил Морис. – Певца.

Раз десять, быть может, Ле-Рой заводил со мной разговор об этой женщине из штата Айова, жившей в западной части Чикаго. Мужчины возненавидели ее. Не желая иметь с ними никакого дела, она, тем не менее, не оставляла их в покое. Разными способами она старалась вызвать их на ухаживание, когда же они откликались, она их отталкивала. Стоя голая в ванной, выходившей в коридор, где проходили мужчины! она оставляла дверь чуть приоткрытой. Иногда, войдя в гостиную нижнего этажа, когда там находилась мужчины, она, не говоря ни слова, бросалась на диван и лежала перед ними с полуоткрытым ртом, с устремленными в потолок глазами. Все ее физическое существо, казалось, чего-то ждало. Она как бы наполняла собой всю комнату. Мужчины делали вид, что ничего не замечают. Они громко разговаривали. Имя овладевало смущение, и один за другим они потихоньку ускользали из гостиной.

Куприянов болел не раком. Он болел псориазом: чесался и не мог выступать. Куприянов сидел дома и чесался, а другие звезды в это время принялись делить его рекламную нишу. Забирать концерты. Время на радио. Болезнь не смертельная для жизни, но смертельная для карьеры.

– Проблема – отсутствие, – продолжал Морис. – Его никто не видит. Если ты звезда, должен постоянно быть на небе. Чтобы тебя все видели – каждый день. Каждую минуту. Свети всегда, свети везде. В общем, парню пиздец.

Однажды — это было вечером — женщине предложили оставить дом. Кто-то из мужчин, быть может приказчик, поговорил с хозяйкой, и она немедленно приняла меры.

Звезды не сидят дома. Дома они гаснут.

Тут-то у меня вырвалось. Само, даже не подумал.

— Было бы хорошо, если бы вы убрались немедленно! — услышал Ле-Рой голос хозяйки, стоявшей в коридоре перед комнатой женщины из Айовы. Ее голос разносился по всему этажу.

– Морис, а почему он должен отсутствовать? Ему же главное быть в эфире, в поле видимости, правильно? Если он не может прийти к публике, пусть публика придет к нему.

Художник Ле-Рой — высокий худощавый человек, всю жизнь увлекавшийся разными идеями. Страсти, которыми кипел его мозг, не оставляли места для страстей тела. Доходы у него очень скромные, и потому он не женился. Возможно, что у него никогда не было и любовницы. Ему не чужды физические желания, но они у него на втором плане.

Морис смотрел на меня черными глазами, в которых плавало что-то золотое. Возможно, запах какао от его любимых тонких коричневых сигарилл навсегда застрял в оболочке зрачков.

В тот вечер, когда женщина из Айовы должна была покинуть дом, она подождала, пока не ушла хозяйка, а затем ворвалась в комнату Ле-Роя. Было около восьми часов, он сидел у окна и читал книгу. Женщина, не постучавшись, открыла дверь. Ни слова не говоря, она подбежала к художнику и бросилась к его ногам. Ле-Рой говорит, что из-за хромоты она бежала как раненая птица, глаза ее горели, и она прерывисто дышала.

– Продолжай, – кивнул Морис. Он так говорит, когда чувствует в моих идеях нечто сто́ящее. Зерно.

— Возьмите меня! — воскликнула она, уткнувшись лицом в его колени и вся дрожа. — Возьмите меня поскорее! Нужно же когда-нибудь начать! Я не могу дольше терпеть. Возьмите меня сейчас же!

Морис откинулся на спинку коричневого кожаного кресла и взял со стола узкую длинную пачку с ароматным куревом. Отпил чай со свежей мятой.

Вы можете себе представить, как смущен был Ле-Рой. Из его слов я понял, что до того вечера он почти не замечал этой женщины. Из числа живших в доме мужчин он меньше всех обращал на нее внимание. Но тут произошло нечто неожиданное. Когда женщина бросилась в комнату Ле-Роя, хозяйка вошла вслед за ней, и обе предстали перед ним. Женщина из Айовы, дрожащая, испуганная, стояла на коленях. Хозяйка была возмущена. Ле-Рой действовал по мгновенному побуждению. На него снизошло вдохновение. Схватив молодую женщину за плечо, он грубо встряхнул ее.

– Пусть устроит из своей болезни реалити-шоу: звезда болеет дома. Жена, дети…

— Ну, довольно, вставай! — быстро сказал он. — Я сдержу слово. — С улыбкой на губах он повернулся к хозяйке. — Это моя невеста, — пояснил он. — Мы поссорились. Она вошла сюда, чтобы побыть возле меня. Она не совсем здорова и расстроена. Я увезу ее отсюда. Пожалуйста, не беспокойтесь. Я увезу ее.

– Нет детей, – вставил Морис. – Жена есть. Продолжай, пожалуйста.

Выйдя с Ле-Роем на улицу, женщина перестала плакать и вложила свою руку в его. Все ее страхи исчезла. Он сейчас же снял для нее комнату в другом доме, потом они вместе пошли в парк и долго сидели там на скамейке.

– Идея простая – превратить дефект в эффект, – объяснил я. – Куприянов сделает из своей болезни шоу: звезда болеет. Звезда – тоже человек. С каждым может случиться. А если звезда может заболеть, как каждый, то – по обратной логике – каждый может стать звездой. И ты – Клава, Люба, Вера – тоже. Причастие через участие. Прикосновение к живому божеству. Как в церкви.

Все, что рассказывал мне Ле-Рой об этой женщине, убеждает меня в том, что я тогда сказал доктору во время прогулки среди холмов: трудно постигнуть чужую жизнь.

Ле-Рой до полуночи беседовал с этой женщиной, сидя с ней на скамейке в парке, и после этого они тоже не раз встречались и беседовали. Но это ни к чему не повело. Она возвратилась, надо полагать, к себе на Запад.

В том городке, откуда эта женщина приехала, она преподавала музыку. У нее было три сестры. Все они занимались музыкой и, по словам Ле-Роя, все были незаметные, но способные девушки. Отец их умер, когда самой старшей из них не было еще и десяти лет, а через пять лет умерла и мать. У девиц был свой дом и сад.

Морис молчал, окутывая меня коричневатым дымом. Запах какао – туман креативности. Надо запомнить фразу, вставлю в какую-нибудь первую страницу никогда не написанного романа. Бросить бы все и засесть за литературу. Грезы, грезы.

– Ты, Моцарт, гений, – сказал, очнувшись, Морис. Он нашел на столе свой телефон и, полистав список контактов, нажал кнопку. – Денисов? Это я.

Трудно сказать, как протекала их жизнь, но в одном можно быть уверенным — они говорили только о своих женских делах, думали только о своих женских делах. Ни за одной из них никто никогда не ухаживал. На протяжении многих лет в доме не бывал ни один мужчина.

Так родилось реалити-шоу КУПРИЯНОВ LIVE. Кто бы мог подумать, чем это закончится. Знал бы – промолчал. Пусть чешется.

Из всех сестер только на самой младшей — той, что приезжала в Чикаго сказалось влияние чисто женской обстановки их жизни. Эта обстановка как-то отразилась на ней. Каждый день, с утра до вечера, она давала уроки музыки молодым девушкам, а дома тоже проводила время в женском обществе. Когда ей исполнилось двадцать пять лет, она начала думать и мечтать о мужчинах. Весь день и весь вечер она говорила с женщинами об их женских делах, а между тем ей до отчаяния хотелось мужской любви. С надеждой встретить мужчину она и уехала в Чикаго. Ле-Рой объяснял ее странное поведение, когда она жила в Чикаго, тем, что она думала слишком много, а действовала слишком мало.



— Ее жизненные силы переместились, — говорил он. — Она не могла достичь того, чего ей хотелось. Ее жизненные силы не могли найти себе выражение. А раз они не могли проявиться в одной форме, они принимали другую. Половое чувство распространилось у нее по всему телу. Оно пропитало собой все фибры ее существа. Вся она стала, в конце концов, воплощением пола. Некоторые слова, прикосновение мужской руки, иногда даже вид проходящего по улице мужчины действовали на нее определенным образом.

По классификации реалити-шоу КУПРИЯНОВ LIVE – это БОЛЬШОЙ БРАТ, но без конкуренции с другими участниками. Саша Куприянов конкурировал со своим псориазом. Борьба героя не с другими героями, а с роком, с судьбой. Это в драме герой борется с другими, а в трагедии герой борется с роком. И должен его победить с помощью зрителей. Вернее, зрительниц.

* * *

Вчера я опять встретился с Ле-Роем, и он опять говорил об этой женщине, о ее странной и ужасной судьбе.

Главное, объяснили мы ему и Вале Денисову, – ничего не скрывать от камеры. Да, сыпь. Да, незвездно. Но тем лучше! Ты обнажен, открыт перед своими поклонницами, и они это оценят. Будут благодарны, что ты им доверился, допустил в свою жизнь за сценой. Сочувствие, жалость, любопытство – основные женские свойства. И мы должны их проэксплуатировать.

Мы гуляли в парке возле озера. Мы шли рядом, и образ этой женщины, казалось, сопровождал нас. Мне пришла в голову одна мысль.

Снимали у Куприянова дома на Новорублевском, но, конечно, достроили кое-что. Утро – процедуры: намазался, разложил таблетки. Завтрак на кухне, жена-модель хлопочет у плиты, и каждая зрительница хочет быть на ее месте. Хочет быть ею. Хочет заботиться о Саше Куприянове, пусть и покрытом сыпью. Особенно о покрытом сыпью.

— Вы могли бы стать ее любовником, — сказал я. — Это было вполне возможно. Она ведь вас не боялась.

Пара старых клипов – отрывками, под настроение. После завтрака приходят композитор, поэт, музыканты, и Куприянов – в своей домашней студии – разучивает новую песню. Акт творения live. Причастие через участие.

Ле-Рой остановился. Подобно доктору, который был уверен в своей способности проникать в чужие жизни, он рассердился. Одну минуту он пристально глядел на меня, а затем случилась довольно странная вещь. С языка у него сорвались те же слова, которые я когда-то слышал от доктора, когда мы гуляли с ним по пыльной дороге среди холмов. Едва заметная усмешка играла в углах его рта.

— Какие мы умные! Как гладко у нас все выходит! — сказал он.

Голос молодого художника, гулявшего со мной в парке возле озера, зазвучал пронзительно. Я почувствовал в нем усталость. Но вдруг он рассмеялся и сказал совершенно спокойно и тихо:

Затем прогулка по коттеджному поселку с верной собакой (придумала Катя Тоцкая, чтобы сменить объект съемки и вывести героя на натуру). Собаки у Куприяновых не было – одолжили. Вернулся домой – фитнес, душ, процедуры. Жена с красивым разрезом накрашенных глаз. Но в тени: главный – он. И зрительницы.

— Это не так просто. При излишней уверенности в себе вы подвергаетесь опасности упустить всю романтику жизни. Вы не улавливаете самой сути. Ничто в жизни не может решаться так определенно. Та женщина, если хотите знать, была подобна юному деревцу, которое душат ползучие растения. Эти растения оплели ее и закрыли от нее свет. Она была искалечена, стала гротеском, как многие деревья в лесу становятся гротесками. Ее проблема была настолько трудна, что мысли о ней изменили весь ход моей жизни. Сначала я смотрел на вещи также, как и вы. Все для меня было ясно. Я думал сделаться ее любовником и этим разрешить вопрос.

Приходит доктор. Осмотр.

Ле-Рой отвернулся и отошел немного в сторону. Затем опять подошел ко мне и схватил меня за руку. Какая-то страстная настойчивость овладела им. Голос его дрожал.

— Она нуждалась в мужчине. Да, те, кто жил с ней в одном доме, были правы, — сказал он. — Она нуждалась в мужчине, и в то же время — кое в чем совсем ином. Мужчина, в конце концов, для неё был чем-то второстепенным. Ей нужно было, чтобы ее любили, долго, спокойно и терпеливо любили. Несомненно, она — гротеск, но, в таком случае, все люди на земле гротески. Все мы нуждаемся в любви. То, что излечило бы ее, излечило бы и всех нас. Болезнь, которой она была одержима, болезнь всеобщая. Все мы нуждаемся в любви, и никто еще не придумал, где нам находить себе возлюбленных.

Еще одна находка – день с Куприяновым. Я решил перенести обязательную для реалити-шоу конкуренцию с экрана за экран. Зрительница, предложившая самый интересный метод лечения, проводит день у Куприяновых, чтобы попробовать свое лечение. Намазать его чем-нибудь. Натереть. Ухаживать за больным.

Голос Ле-Роя оборвался, и он шел рядом со мной молча. Мы удалились от озера и гуляли под деревьями. Я пристально взглянул на него. Жилы у него на шее сильно напряглись.

– Нельзя, – сказал Морис. – Не работает. Во-первых, методов этих раз-два и обчелся. А потом что? Во-вторых, аудитория хочет видеть гладиаторские бои живьем, а не знакомиться с их результатами. – Он подумал, вздохнул: – Пусть лучше помогают ему работать над песнями.

— Я заглянул под оболочку жизни, и мне стало страшно, — в задумчивости пробормотал он. — Я сам как та женщина. Я весь оплетен чем-то крадущимся, ползучим. Я не могу любить. Мне не хватает мягкости и терпения. Я плачу старые долги. Старые мысли и убеждения — семена, брошенные в почву теми, кто давно умер, — всходят в моей душе и сжимают мне горло.

Недаром Морис – звезда в нашей индустрии. Это стало поворотным моментом. Параллельно со съемкой у Куприяновых дома в студии начался конкурс среди участниц на лучшее исполнение. Победительницу выбирал не Куприянов. Ему нельзя – он бог. Он в стороне. Выбирали голосованием в интернете и смс (льготный тариф). Затем день работы со звездой. Слезы при расставании. Следующая избранница поднимается на Олимп.

Мы гуляли долго. Ле-Рой все время говорил, стараясь дать выход своим мыслям. Я слушал безмолвно. Он подхватил припев, который я слышал от доктора, когда мы гуляли среди холмов.

— Я хотел бы быть чем-то мертвым, засохшим, — бормотал он, глядя на листья, рассеянные по траве. — Я хотел бы быть листком, гонимым ветром.

Рейтинги были заоблачные. И когда Саша выздоровел, публика потребовала продолжать КУПРИЯНОВ LIVE. И мы продолжали. Другие звезды просили тоже что-нибудь придумать для них, но в нашем контракте с Денисовым было прописано: нельзя. Или что-то совсем не похожее. А нам хватало и Куприянова. Так бы и жили.

Он повернул полову, и взор его устремился туда, где сквозь деревья в отдалении виднелось озеро.

— Я устал и хочу очиститься. Я весь оплетен чем-то крадущимся, ползучим. Я хотел бы быть сухим и мертвым, как листок, уносимый ветром через безграничные водные пространства. Больше всего на свете я хотел бы быть чистым.

Но однажды в среду Морису позвонил Семен Каверин.

Я умер поздним сентябрьским вечером. Жидкие сумерки, негромкий лай окрестных собак, отступающий перед ночным холодом слабо прогретый северный русский воздух. Зябко.
У постели дежурил доктор Последин – мой отец. Он читал газету, сложив ее так, что мне невозможно было различить мелкий газетный шрифт – длинные черные полоски значков, потерявших смысл. Иногда доктор поглядывал на часы – не пора ли. Мне следовало умереть без девяти минут восемь, ныне ж минуло без четверти.
Ток-ток – каблуки за стеной. В комнату вошла мать – красиво прибранная перед выходом в гости: банкет у Розенцвейгов. Она надела мое любимое зеленое платье с низким вырезом полукругом и ярко накрасила лицо – ночной макияж. Посмотрела на меня, на отца. Он молча показал часы. Еще три минуты. Мать снова взглянула на меня, прищурив глаза, и прислушалась: дышу ли. Я дышал, хоть и с трудом. Хрип, слышный лишь мне самому.
– Милый, тебе еще одеваться. Опоздаем к началу, там речи будут.
– Минута осталась, – успокоил ее отец. – Вот Кирюша помрет, накроем его и пойду оденусь. Мне быстро.
Мать вздохнула и подняла надо мною руки, будто хотела ускорить мою смерть. А может, и хотела. Глупость, конечно, так думать: просто положено держать руки над уходящим. Отец отложил газету и тоже поднялся. Он снял очки (нельзя) и растопырил надо мною четырехпалые ладони.
Скосил глаза на овальный циферблат часов на запястье: пора. Кивнул.
– Снежный ком, великий гнев, лес и море, неподдельный… – начала мать.
– …ужас, каменный ночлег, море, лес, и крест…
– …нательный…
Остальное я не слышал, оттого что умер. Ничего. Я текст наизусть знаю: …под корнями – старый дом, в облаках – чужая ярость… Сам читал, когда мама умерла в прошлом году.
…лес и море, снега ком, нежной кровью наливаясь…


Это первая страница из книги, которую я пытался написать. Она же и последняя. У меня таких много. Мой компьютер забит первыми страницами. Я – мастер первых страниц. Дальше дело не идет. Дальше я сижу и смотрю на слова на экране монитора и переставляю их в поисках лучшего строя фразы, лучшего ритма абзаца, просто лучшего. И так, пока не устану от своей новой первой страницы.

Обычно у меня есть сюжет. Хоть какой-то. А здесь ничего – лишь первая страница ни о чем. Может, она о чем-нибудь? Только я пока этого не знаю.

Сюжет я могу придумать в минуту. Например – упражнение на фантазию. Где-то в срединной России живет семья Послединых – последняя семья существовавшего когда-то мира бессмертных. Они ходят в магазин, на работу, в школу, но умирают каждый год, словно сбрасывают кожу. И рождаются заново – снова сами собой. И снова, и снова. Они заперты в круговороте перерождений. А раньше могли перерождаться в других людей, захватывать их тела, их жизни, их судьбы. И, когда надоест, возвращались в свои жизни, в себя самих, как мы возвращаемся домой из дальних поездок. Теперь – в результате чего-то, что я придумаю позже, – они утеряли эту способность, потому что если они выйдут из своих перерождений, то больше не смогут жить вечно. Станут смертными. Они заперты в трех своих телах, в трех жизнях, в трех судьбах. И живут свои судьбы: одно и то же. Пока Кирюша Последин не нарушает этот закон и не влюбляется в обычную девочку Лизу…

Например. Но пока у меня только первая страница. Как и у Послединых – только одна и та же жизнь.

Что, если и наши жизни – первые страницы? Кто их пишет? Где продолжение? Каков сюжет? Или они так и остаются – первыми страницами ни о чем?

“Mаджимикс”

Иногда мама кричала, словно жалела об остатках жизни в своем выеденном болезнью теле. Словно просила о помощи. Протестовала. На самом деле она ничего не понимала. Мама уже давно не разговаривала, окончательно прекратив общаться с миром более года назад. Она затихала постепенно, становясь все тише, незаметнее, безучастнее, и так – последние пять лет медленного угасания.

Сперва она подолгу молчала, сидя без движения, глядя мимо находившихся рядом людей, словно смотрела видимое лишь ей кино. Нужно было обратиться к ней несколько раз, чтобы, встряхнувшись, очнувшись от оцепенения, она виновато улыбнулась и попросила повторить. Потом она перестала читать, смотреть телевизор и начала забывать умываться по утрам. Однажды мне позвонили из больницы, где она работала, и сказали, что ее не было уже два дня и телефон в квартире не отвечает. Я нашел ее, полураздетую, на кухне, перед тарелкой с нетронутой едой. Она спала сидя.

Больше мама не ходила на работу.

Вскоре ее речь стала эхом собеседников: – Ты себя хорошо чувствуешь? – Хорошо чувствуешь. – Тебе пора принимать лекарство. – Принимать лекарство. Мир, выраженный словами, больше не был ей подвластен: она жила на его окраинах, где не было ничего, кроме эха чужих фраз.

Эхо – отраженный звук. Постепенно оно смолкает, растворившись, став ничем. Так и мама постепенно смолкла, став ничем – черная дыра, антиматерия. Мама поглощала внешние звуки, заботу, лечение, и все это пропадало в ней, не отражаясь на поверхности. Она садилась, когда ее усаживали за стол, ела, когда подносили ложку ко рту, ложилась и лежала с открытыми глазами, когда ее укладывали в постель. А однажды утром всхлипнула и умерла.