– Вас ждут возле маяка, – прошептала мама, доставая платок. – Туда подойдет лодка.

Темул пришел в восторг от их «безмолвного заговора» и удалился под нескончаемое хихиканье.

– Я побежал за машиной!

– Оченьтихооченьвкуснооченьвкусныйсок.

Только возле самой калитки я, дурья башка, сообразил: мама. В этом одном слове, собственно, было все. И то, что было, и то, что будет. И то, что всегда есть.

Улыбаясь, Густад возобновил борьбу со скотчем.

Но только в тот миг я мог протянуть руки и дотронуться до нее. И миг этот таял, дробился, ложился, как пыль, на полку воспоминаний. А я еще находился в нем.

– Бедный парень. Что с ним будет, если что-то случится с его братом, страшно представить. А почему он упоминал какой-то вкусный сок?

– Мама, – я сказал все, что думал.

Дильнаваз пожала плечами.

Она расплакалась, и я не хотел этого. Не хотел, чтобы это легло на полку. Не много ли я не хотел?

– Все жалеют бедного парня, но все обращаются с ним как с сумасшедшим. Никому в голову не придет найти ему какую-нибудь простую работу. – Куча оберточной бумаги напомнила ей о недавней досаде. – В этом доме и так полно мусора, а ты приносишь все новые книги. – Он разрéзал последнюю полоску скотча и начал разворачивать черный пластик, которым пакет был обернут в четыре слоя. Дильнаваз продолжила свою филиппику: – При таком количестве хлама я не могу как следует убирать и пылесосить, да еще эта черная бумага на окнах и вытяжных решетках. Бог знает, когда…

– Мы теперь будем смотреть в небо, – только и выдавила она из себя. – Дольше. Гораздо дольше обычного.

Мне было нечего ответить, и я ждал, пока она выговорится. Но мама, видимо, тоже не хотела много говорить.

Пластик соскользнул на стол, и она вмиг замолчала, не закончив фразы. Пачки банкнот достоинством в сто рупий, сложенные аккуратными стопками, предстали их взорам. Хрустящие новенькие бумажки с блестящей защитной нитью, в банковской упаковке, каждая пачка запечатана коричневой бумажной лентой.

– Мы будем скучать. И папа будет. Это он так… Да знаешь, весь Севастополь будет скучать по тебе!

Дильнаваз первой снова обрела дар речи:

Помню, заметил, как быстро высохли глаза матери; а ведь она так и не поднесла к лицу платок. Я удивленно вскинул брови, поняв, о чем были ее последние слова, и, будто выпуская из себя весь воздух, как из того мяча, что мне больше не пригодится, выдохнул:

– Что это? Я хочу сказать: что это значит? Это не может быть ошибкой?

– А разве Башня – это не Севастополь?

При виде такой кучи денег у Густада отвисла челюсть. Постепенно его взгляд стал снова различать окружающее, скользнул по выходящему во двор тускло освещенному окну, в котором виднелся открытый так же широко, как его собственный, рот Темула, глядевшего на маленькую гору денег. Это вывело Густада из оцепенения. С рыком он захлопнул окно, отрезав Темулу доступ к зрелищу, от которого глаза его сияли так же жадно, как в тот день, когда он увидел обнаженную куклу.

III

Прибытие

Густад сообразил, что недостаточно просто закрыть окно. Он бросился к двери. Темул, все так же открыв рот, стоял на месте.

Она дважды энергично хлопнула в ладоши и широко раскрыла рот, готовясь продолжить поставленную речь.

– Иди сюда! – Грозный тон действия не возымел; Густад попробовал еще раз, мягко, задабривающе: – Подойди ко мне, Темул, подойди. Давай поговорим. – Но Темул стал испуганно пятиться. – Хорошо-хорошо, – сказал Густад, сложил свой перочинный нож и опустил его в карман так, чтобы Темул это видел. – Все. Никакого ножа. Теперь подойдешь?

– Видите ли, ребята, в чем дело. Вы все приглашены в это место, которое называли Башней. Я бы сказала, что вам оказана высокая честь, на вас возложены большие надежды. Но обойдусь без пафоса.

– ЛадноладноГустад. Идуидуиду. – Он стал приближаться, переваливаясь и спотыкаясь. – ГустадГустадкуринаяшея. – Он провел пальцем по шее от уха до уха и вздрогнул. – ПожалуйстаГустаднемояшея.

Мы находились в дивном зале с небольшой квадратной площадкой пола, в который были вмонтированы пять кресел в ряд и стойка с микрофоном напротив, и высоченными стенами, уходящими настолько высоко, что страшно было смотреть на них снизу: кружилась голова. Стены казались живыми, хотя, разумеется, это была лишь иллюзия: за их прозрачной толстой оболочкой сиял ярко-желтый камень. Под разным углом зрения он казался то темнее, то светлее; с кресла, в котором я сидел, вообще казалось, что камень плавится и стекает нескончаемой жижей сверху вниз. Я долго смотрел, завороженный, как только попал сюда, и встречавшей нас милой женщине даже пришлось слегка подтолкнуть меня.

– Меня зовут Ялта. – Она протянула мне руку и, когда я запоздало догадался, что ее надо пожать, уже убрала. Инкер так и вовсе прошагал мимо, насвистывая. – Я введу вас в курс дела.

– Не болтай глупостей, Темул. Нож – это чтобы открыть пакет. – Он улыбнулся, и Темул улыбнулся ему в ответ. – Ты помнишь, что ты видел сейчас в окно?

В зале все казалось крохотным – верно, на то и рассчитано, понял я: узри, маленький человек, все величие места, в котором ты оказался. Я испытывал двойственные чувства: величие мне нравилось, необходимость чувствовать себя маленьким – нет. Хотя оба ощущения находились друг от друга в прямой зависимости, питали одно другое, перетекали и смешивались – наверное, в такую же лаву, как та, что я видел в стене.

В страшном возбуждении Темул принялся очерчивать руками в воздухе высокие горы.

– Введите нас в курс дела, почему мы так долго и странно сюда добирались? – возмутилась наглая Евпатория. – Что, с вашими-то ресурсами, и нет возможности все сделать как-то посолидней? Тем более для дорогих гостей.

– Деньгиденьгиденьги. Такмноготакмноготакмногоденег.

Ялта, казалось, не сдерживала гнев – просто не испытывала его. Я вообще не смог бы представить эту женщину гневающейся: крупная, улыбчивая, с большими красивыми губами и черными вьющимися волосами, в которые были вплетены странные блестящие пятиконечники, она осознавала собственную красоту и понимала: любая бестолковая суета, а гнев, конечно, суетою и являлся, ее не украсит. Увы, но Евпатория, моя подруга, была далека от этой простой, казалось бы, истины.

Хотя в главном я с ней был согласен: нас вез на раздолбанной лодке странный лысый человек, близкий к категории поживших, и всю дорогу только громко кашлял, но ничего не говорил. Я опасался, как бы его корытце не перевернулось в дороге. Увы, даже если легенда о «втором метро», ведущем в Башню, и была правдой, им все равно не пользовались. Под конец пути мы направились к низкому гроту, и наша компания заволновалась – уж не обман ли все это, не розыгрыш? Тогда лысый проводник осклабился и сказал свои первые – и единственные – слова:

– Ш-ш-ш! – Густад уже пожалел, что задал этот вопрос, и стал озираться, нет ли кого рядом. Потом, приблизив свое лицо вплотную к лицу Темула и возвышаясь над ним, прошептал: – Говори тихо.

– Пещера влюбленных, – произнес он медленно, торжественно и вместе с тем настолько гаденько, что хотелось немедленно вышвырнуть его из лодки. Но мы уже попали в грот и долго шли в темноте.

Темул съежился, но, вспомнив, что они с Густадом заговорщики, расплылся в улыбке и прижал палец к губам.

– Вряд ли бы вы нашли этот путь сами, – пояснила Ялта. – Он вроде и очевидный, но при этом такой странный, что поверить в него тяжело, даже теперь, после того как вы его проделали. Я ведь права?

– ТихотихоГустад. Рошанспитнешуметь.

Глядя на эту женщину, хотелось говорить ей, что она права, постоянно. Все из-за пятиконечников, думал я.

– Да. Правильно. А теперь слушай. – Темул энергично кивнул. – То, что ты видел, – наш с тобой секрет. Твой и мой. Хорошо?

Маршрут был и вправду странным: мы шли в полной темноте вдоль холодной скалы, в черной воде сверкали медузы, а с другой стороны лодки проходила линия невозврата.

– СекретсекретГустадсекрет.

Мы не помещались между скалой и линией, и часть из нас постоянно меняла положение, как меняла его и конфигурация лодки. То, что происходило, казалось невозможным и диким – хотя каждый из нас множество раз за жизнь и пробегал, и проползал, и пролетал на сумасшедшей скорости линию возврата, но подобного мы не видели никогда. Мы словно расплескивались сами, как брызги из-под весла провожатого, мы плясали, как блики в воде, как игрушки в руках Бытия и Небытия, балансируя на тонкой грани между ними, как на цирковой ниточке. Мы были, мы существовали, и каждый из нас был собой, единым целым собой. Но в первый раз в жизни ко мне пришло это тяжелое и страшное ощущение – боязнь потерять себя. Боязнь исчезнуть.

– Да. Секрет – это значит, что ты никому не должен о нем рассказывать. Никому не говори о том, что ты видел.

Где-то вдали зажегся факел и раздалось громкое шипение. Растворилась дверь, встроенная прямо в скалу – я никогда не видел такого прежде, – и ярко-желтый свет прожег черноту нашего пути. Он подходил к концу, мы окончательно сбавили скорость, и лишь сила течения несла нас к берегу. Там стояла с факелом в руке она – Ялта.

– НикомуникомуГустад. Секретсекрет.

После того как мы ощутили под ногами землю, факел полетел в море. Последние капли света озарили его тихую гладь. Когда за нами задвигалась дверь – длинная желтая дорожка простиралась далеко, – я успел пробежать по ней взглядом и не увидел ни нашей лодки, ни проводника.

– Да. – Он снова проверил – двор был пуст. – А за то, что ты будешь хранить секрет, я дам тебе одну рупию.

Теперь, проведя нас по узкому сводчатому коридору, откуда мы все наконец и попали в ослепительный Желтый зал, она стояла перед нами и объясняла правила новой игры, которой предстояло стать для каждого из нас жизнью.

Глаза у Темула зажглись.

– ДададаГустадоднарупияоднарупиясекретсекрет. – Пока Густад открывал бумажник, он протянул руку.

– Не скрою, нам здесь известно, – она улыбнулась, – сколько походов, поездок вы совершали к нашей Башне, а сколько думали о ней, сколько она вам снилась! – Тут Ялта отчего-то посмотрела на меня, хотя что я? Мне вроде не так уж и часто снилась эта Башня. Или я путал явь со сном? – Вы гадали, объезжая ее, гуляя среди своих кустов, купаясь в морской воде или глядя из своих дворов, пока ваши недалекие совершали свои небосмотры. Вы гадали: какая в Башне жизнь? Как здесь обитают люди, и обитают ли? Или она – просто кусок металла, рукоять ножа, воткнутая в землю? А в нее – другая рукоять, и так… – на этих словах она улыбнулась уж слишком приторно, – до самого неба?

– Помни. Никому. – Густад вложил ему в ладонь рупию.

– Вы правы, – произнес я, не дожидаясь ее вопроса. И это было так: сравнение с рукоятями кухонных ножей мне тоже приходило в голову. Вообще же, множество предметов с кухни моих мамы и папы я мысленно примерял к Башне и всякий раз находил что-то общее. Похоже, что мы были не одни такие. Или же эта Ялта изучала специально нас?

Темул осмотрел ее, повертел так и эдак, поднял к свету, понюхал, потом расплылся в улыбке и начал чесаться.

– Хочу развеять ваши сомнения и начать сразу с этого вопроса, – продолжила женщина. – У нас здесь живут люди. Множество людей, очень много – мы называем их «резиденты Башни». Их – а теперь можно смело говорить «нас» – никак не меньше, чем в низовом Севастополе.

– Низовом? – ухмыльнулся, прищурившись, Инкерман. – Что это за слово: низовом?

– ГустадГустаддведверупии. Секретпожалуйстадверупии. Пожалуйстапожалуйстапожалуйста.

– Территориально вы находитесь выше. Правда, не в данный момент. Но очень скоро это будет так. А говоря теперь о Башне, вы можете говорить и о себе. Это формальный термин, мы не отделяем себя от города и тем более не противопоставляем себя ему. Нам это не нужно. Жизнь в Башне замкнута и самодостаточна. Но мы, – она выдержала паузу, – неотъемлемая часть города. Другое дело, что Башня – это… Как бы элитный район. Здесь живут люди, у которых своя, особая миссия.

Густад снова достал бумажник.

– Ладно. Две рупии. – Потом он положил руку Темулу на плечо и сказал угрожающим, как он надеялся, шепотом:

– Почему вы тогда отгородились от остального города? – нахмурилась Керчь, до этого не проронившая ни слова. Я заметил, что тот сектор зала, в котором сидели мы, был будто бы слегка затемнен, и лишь когда кто-то из нас начинал говорить, с невидимой высоты на него спадал жидкий луч света. То же случалось, и когда говорила Ялта, но ее освещал луч яркий, плотный – и в нем сияли, играя отблесками, серебристые пятиконечники. Но когда ей задавали вопрос и женщина умолкала, световой луч над ней также слегка темнел.

– Две рупии за то, чтобы ты никому не говорил. Ты ведь знаешь, что будет, если ты забудешь? Если проговоришься.

«Стиль», – вспомнил я короткое слово. Такого великолепия я, конечно, не мог видеть нигде прежде. В «низовом» Севастополе.

Женщина замолчала, и световой луч отчего-то не вспыхивал над ней. Зато в стене за ее спиной вдруг появился идеально матовый черный прямоугольник. Течение «жидкого камня» застыло, обрамляя его и словно давая понять всем собравшимся то, что в этот миг проговорила Ялта:

Улыбка исчезла с лица Темула. Он попытался вывернуться, но стальная хватка удерживала его плечо. Он изо всех сил замотал головой из стороны в сторону, словно от того, насколько энергично он это делал, зависело спокойствие Густада.

– Внимание на экран.

– Если забудешь, я схвачу тебя вот так, – он перенес хватку с плеча на затылок дрожавшего Темула, – достану нож, – свободной рукой он пошарил в кармане, – и открою его, – он зубами извлек лезвие, – вот так. – Зрелище блестящих белых зубцов на сверкающем лезвии было зловещим. – А потом перережу тебе горло, как гоасвалла перерезал его курице. Вот так. – Из предосторожности прикрыв острие пальцем, он провел ножом возле горла Темула, от уха до уха. Темул начал подвывать, и глаза его наполнились слезами. – Не забудешь? – Темул замотал головой. – Никому не скажешь? – Голова снова мотнулась из стороны в сторону, и Густад, щелкнув ножом, закрыл его. – Хорошо. Теперь положи деньги в карман. – Он отпустил шею парня.

Мы переглянулись; пауза затянулась, но в черном прямоугольнике по-прежнему ничего не происходило.

Темул складывал две бумажки до тех пор, пока они не превратились в крохотный квадратик, скинул правую туфлю и запихал квадратик в носок, под пятку.

– Теперь в презентационных целях мы покажем вам кино. Скорее, маленький ролик. – Впервые в ее голосе я отчетливо услышал усталость. Она взяла в руки предмет, похожий на гладкий черный камень, и довольно долго водила им перед экраном, развернувшись к нам спиной. Наконец прямоугольник залился розовым светом, на нем возникли суетящиеся объемные ромбики и статичная надпись:

– ГустадГустадспасибо. ДверупииГустад. ДверупииГустадсекрет.

TOWER POINT.

Он начал медленно пятиться.

– Когда же эта хрень заработает, – ворчала вполголоса женщина, и наконец в зале стало темно, только возле самого пола в стене будто что-то тлело: «камешки» то вспыхивали, то вновь медленно гасли, а на экране между тем мы увидели Севастополь – наш родной город. Он был снят сверху, и я не понимал, как это возможно, пока не догадался: с Башни! Далеко, в самом верхнем правом углу экрана, виднелась точка старого маяка. «Они перевернули город», – догадался я. Изображение на экране было почему-то черным, но я быстро догадался почему: Севастополь, снятый с большой высоты, был городом, вполне соотносимым с нашим поколением, – тем самым, который мы покинули. Но авторы фильма-ролика хотели выдать нам его за Севастополь совсем других поколений. Ветхих, которых мы не видели, не помним и не знаем и которые несколькими слоями устлали дно Правого моря.

Наблюдая за ним, Густад испытывал чувство вины за то, что напугал парнишку. Но это был единственный способ: в голове Темула не задерживалось ничего, кроме страха. В этот момент Густад не сознавал, что настоящая проблема ждет там, в доме, лежит на черном пластике на его черном столе.

Но с высоты установленной камеры этих слоев, конечно, не было видно.

Кадры города, снятые с высоты, сменялись крупными планами: дворы, заборы, маленькие улицы, деревья. И вот здесь начинались странности: тротуары, крыши, ветки были покрыты чем-то белым – как будто одеялом или ватой. Я никогда такого не встречал в реальности. Если кто-то и решил соригинальничать, украсив собственный двор и близкий к нему участок улицы – что само по себе странно для севастопольца, – то я не понимал зачем. Притом на кадрах, снятых с высоты, ничего подобного не было.

IV

Раздался закадровый голос – голос человека с жильцой, хриплый, но бодрый. Первые же слова удивили меня, ведь я совсем не понимал, о чем они:

Стопки денег сдвинулись, когда разворачивали пластик, и Дильнаваз подровняла их.

– Шел снег, стояла страшная жара, – сказал голос.

– Одному богу известно, какие несчастья Джимми хочет навлечь на наши головы, посылая такую кучу денег в простом пакете, как картошку или лук. – Она принялась было снова заворачивать деньги, но он остановил ее:

Я понял вдруг, что меня пытаются банально развести: похоже, что это все было сделано с одной целью – показать, что действие на экране происходило множество множеств поколений назад, когда происходили такие вещи, о которых я и понятия не имею – да, впрочем, там ведь все что угодно могло происходить. Но где они снимали эти нелепые декорации? И зачем они вообще решили укрыть мой родной город этой непонятной белой пеленой? Неужели так завоевывается доверие? Я взглянул на Инкера – он сидел, открыв рот, и чуть ли не пускал слюну. Происходившее на экране полностью поглотило его.

Там замельтешили люди. Они были странно одеты: в толстые, мутного цвета одежды; на их головах были пушистые головные уборы, не чета нашим кепкам от солнца: было такое впечатление, словно они посадили себе на головы котов. Люди суетились, махали руками, подпрыгивали – было очевидно, что запись ускорена: наши размеренные, полные достоинства севастопольцы никогда себя так не вели.

– Что ты делаешь?

– Что они делают? – крикнул я и тут же понял, что поторопился. Голос с экрана тут же принялся все объяснять.

– Упаковываю, чтобы отправить обратно, пока не случилась беда.

– Взволнованные горожане провожают первопроходцев – отчаянных смельчаков, решивших отринуть привычную, до боли знакомую жизнь ради построения новой – принципиально новой. Высотное строительство в городе было запрещено, но наши смельчаки выбрали место на самой окраине, возле северных пределов Севастополя, практически у Линии возврата, и постановили: здесь будет наш новый Бэбилонг.

– Что ты такое говоришь? Какая беда? Ты даже не знаешь, чьи это деньги и для чего они предназначены.

– Что? – выкрикнул я с места.

– Наречие тех поколений, – тихо сказала Ялта. – Что означает «как можно дольше без жильцы».

– Беда не посылает впереди себя большое объявление с объяснениями и обоснованиями. Она просто приходит. А при том, что такой идиот, как Хромой Темул, все видел и может разболтать, она придет еще быстрее. Отнеси деньги на Чор-базар, баба́, и верни их таксисту.

Он разложил аккуратные пачки.

На экране скакали молодые люди – худые, с длинными волосами. Они держали в руках что-то наподобие факелов, которые тем не менее не могли – как ни старались – осветить черно-белый мир фильма. «Мы сможем больше», – кричали они, и над головами клубился дым: то ли пар от белого одеяла, гревшегося под их ногами и на их горячих телах и одеждах и оттого становившегося все тоньше, обнажавшего черную землю и мокрые щеки, то ли от странного горения. Они поджигали, должно быть, баловства ради, толстые круглые предметы, похожие на шины колес моего автомобиля или троллейбуса – а может, это они и были? Вот только зачем? Мне бы никогда в голову не пришло лишить свою желтую принцессу ее быстроходных ног – лишь только чтобы за моей спиной развевался красивый черно-белый пар?

– Темул никому не скажет ни слова. Я с ним поговорил. – Густад проверил первые и последние серийные номера в нескольких пачках: в каждой было по сто банкнот. Он сосчитал количество пачек: тоже сто. И да, все банкноты были достоинством в сто рупий.

– «Мы вырвемся к небу», – кричали герои, – продолжал закадровый голос. – И город им аплодировал, город плакал.

– Господи! – прошептал он. – Миллион ру-пий!

Экран стал окрашиваться в цвета; первым появился красный – цвет возводимых стен новой Башни и крови павших у ее подножия изможденных первопроходцев, положивших свои жизни к основанию новой, о которой самим им – увы – так и не было суждено узнать. Видеохроника стирала их, словно ластик: вот они были, и нет их. Затем проявился голубой – цвет неба, в которое рвалась Башня, и желтый – застывшее над всеми, кто живет и дышит, Солнце. Таким я уже помню наш мир. Таким я его видел.

Произнесенная вслух невероятная сумма снова всколыхнула страхи Дильнаваз.

Башня на экране выросла буквально из-под земли, как гриб, – за мгновения.

– Умоляю тебя, отнеси их обратно! – Она потянулась к пластиковой обертке, но он отдернул ее.

– Люди-первопроходцы обживались на стройке своей мечты, а простые севастопольцы ходили поглазеть и принести им пищу. Они поддерживали своих отчаянных земляков, но не хотели оставлять свои дома. Что ж, в этом есть справедливость, – рассуждал закадровый голос. – Ведь каждому свое?

– У тебя в голове только одно: отнеси да отнеси. – Он принялся пролистывать пачку за пачкой. – Джимми сказал, что внутри должно быть письмо.

«Не слишком ли он много на себя берет?» – мрачно подумал я.

Дильнаваз стала помогать ему: чем скорее они найдут письмо, тем скорее можно будет эту напасть отвести.

– Эти люди – наши герои, – воскликнула вдруг Евпатория. – Они построили нам Чудо! Слава им!

– Приятный запах, – сказала она, поднеся одну пачку к носу и вдыхая острый дух новых денег.

– Очень приятный. Двадцать четыре года я проработал с этим запахом в ноздрях, и он никогда мне не надоедал. – Густад помолчал, отвлекшись на воспоминания. – Удивительно, но банкноты в пять рупий пахнут не так, как десятки. И у каждого количества денег свой запах. Мне больше всего нравится запах пачек с банкнотами по сто рупий. – Он стал перебирать очередную пачку, и из нее выпал сложенный листок бумаги. – Вот оно!

– Городские дурачки и подглядыватели чужих жизней рыскали вокруг Великой стройки, ища, чем бы поживиться, – продолжал голос. Он вдруг приобрел железные, непримиримые нотки. Подглядыватели на экране выглядели отвратительно и ничем не отличались от дурачков, решил я. Словно мыши-полевки, коих мы встречали в большом количестве возле обрывов наших Правого и Левого морей. Они осторожно ступали, продумывая каждый свой шаг, принюхивались, вытягивая длинные шеи и носы, и шарахались от каждого шороха. Я ухмыльнулся и повернулся к Керчи.

Письмо оказалось коротким. Они стали читать его вместе.

– Кажется, кто-то хотел посвятить себя писанине? – спросил я.

– Не торопи события, – буркнула Керчь.

Дорогой Густад,
спасибо, что сходил на Чор-базар. Теперь осталось только положить деньги на банковский счет.
Поскольку ты заведуешь отделом сберегательных вкладов, тебе будет нетрудно обойти правила и нормы, касающиеся крупных депозитов. Не волнуйся, это деньги не с черного рынка, это правительственные деньги, которые мне доверены.
Для открытия вклада используй имя Мира Обили, а если требуется адрес, укажи свой или мой номер почтового ящика в Дели. Мне все равно, я полностью тебе доверяю. Единственная причина секретности состоит в том, что есть много людей в нашем собственном правительстве, которым хотелось бы увидеть, как провалится моя партизанская операция. Если понадобится, пришлю дальнейшие инструкции.
С любовью,твой друг,Джимми.

– Чтобы оградить себя от них, – как ни в чем не бывало продолжил голос, как будто необходимость ограждать была очевидной, – отважные первопроходцы построили высокий забор и впредь пускали в Башню только по специальным предложениям. Для всех остальных Башня стала закрытой территорией – чем-то вроде закрытого города внутри другого закрытого города. И для всех поколений с той поры было и будет так.

P. S. Совет Яго забудь. Миллион не поместится в твоем кошельке. Удачи.


– Погодите, – воскликнул я со своего места. – Вы хотите сказать, что Башню построили эти несколько несчастных человек, которых нам показали в начале фильма?

Густад улыбнулся.

Ялта вскинула брови, словно была готова к такому вопросу и слышала его звучащим в этих стенах тысячи, если не миллионы раз.

– А я-то удивлялся: почему Джимми выбрал именно эту строчку.

– Да в Севастополе просто нет материалов, из которых такое можно было бы выстроить! – поддержал меня Инкер.

– Кончай удивляться и помоги мне упаковать это.

– Ошибка многих наших будущих резидентов, – устало сказала женщина, – в том, что они пытаются воспринимать наш презентационный фильм буквально. Конечно, здесь не ласпи, чтобы класть разжеванную информацию в рот. – Я скривился от ее сравнения. – Мы лишь показываем направление развития. Показываем через символы, значимые вехи. Мы объясняем, с чего все начиналось и к чему все привело. И в этом мы, поверьте, более чем достоверны. Если же быть достоверными во всех мелочах, то – простите за откровенность – ваших коротких жизней не хватит, чтобы успеть досмотреть такой фильм. – Она улыбнулась для убедительности.

– Ты что, не понимаешь, что это все значит? Он пытается спасти бедных бенгальцев от истребления Пакистаном.

Мы молчали, словно пристыженные: конечно, ведь можно и самим было додуматься до столь очевидной мысли.

Она разозлилась: иногда он вел себя как ребенок, отказывающийся признавать действительность.

– Не забывайте, что это труд миллионов людей – гораздо большего количества, чем проживает в вашем, – она сделала акцент на этом слове, – Севастополе. У них были и знания, и умения, и, конечно, были материалы. – Ялта усмехнулась и поднесла ладонь к лицу: мол, глупость какая, сущие пустяки – материалы! – Но главное – у них была цель. Вот что их всех отличало. Все это, – она развела руками, – требовало жизней не одного поколения.

– Надеюсь, ты уже понял, что не можешь этого сделать, если, конечно, не хочешь ввязаться в опасную незаконную игру и потерять работу!

Только на этих словах я заметил, что фильм останавливался всякий раз, когда мы начинали говорить. Удивленный, я поспешил согласиться с ней:

– Разумеется. – И тут же вновь возразил, заставив застыть едва зашевелившееся полотно экрана: – Но как же к этому относились обычные севастопольцы? Горожане вроде нас, моих соседей, недалеких? Они что, смотрели на это сквозь пальцы? На то, что у них под носом строят огромную Башню до неба…

– А как же Джимми? Ты хоть понимаешь, какими опасными вещами он занимается в НАК? – Однако даже стараясь представить героические деяния Джимми, он понимал, что она права.

– Точнее, над носом, – сострила Керчь. Я бросил на нее взгляд, но не стал ничего говорить; пожалуй, что в плане носа ей было чем похвалиться.

– Для него это работа, он сам поступил в секретную службу. Пусть сам и выполняет свои секретные служебные обязанности и не доводит нас до голодной смерти. А именно она нас ждет, если ты потеряешь работу, помни это! – Тут же пожалев о вырвавшихся словах, она добавила сдавленным голосом: – Owaaryoo[143], – и сделала жест, означающий «упаси боже!»: трижды щелкнула пальцами и махнула руками вперед, как будто что-то сметая, – чтобы отвести от Густада негативные флюиды этой зловещей перспективы.

– Они не запрещали? – продолжил я. – Ну, хотя бы из страха, что все дееспособные жители города перетекут в Башню и некому станет сажать овощи…

– О чем ты? – недовольно буркнула Евпатория. – Разве у нас что-то запрещали?

Густад стал нехотя складывать пачки. Она помогала ему.

– Ты просто не знала об этом, – хохотнул Инкерман. – Потому что была занята ровно тем, что они как раз запрещали.

Тори недовольно взглянула на Инкермана, но смолчала под пристальным, тяжелым взглядом Ялты.

– Я дал ему слово, написал, что он может положиться на меня.

– Я вас умоляю, – вздохнула женщина. – Количество тех, кто просто смотрит в небо, в любых поколениях значительно выше, чем тех, кто в это небо стремится. Севастопольцы гордились и до сих пор очень гордятся лучшими сынами своего города. Но… – Она подняла вверх палец, и я, помню, даже улыбнулся: так хорошо врезался в мою память этот момент. – Но так как жизни Башни и Севастополя для удобства обоих были разведены и фактически не пересекались, то в этих разных непересекающихся мирах жили и развивались разные поколения… – Она осторожно помолчала. – Разных людей.

– Это было до того, как он сообщил тебе, чего именно хочет от тебя. Как можно просить об одолжении, не объяснив, в чем это одолжение состоит? – Ее осенило: – Я знаю. Откажи ему так, чтобы это его не обидело. Напиши, что ты потерял работу в банке. – Хоть и поздно, спохватившись, она снова исполнила ритуальные жесты от сглаза. – Нет-нет, так не говори, скажи, что тебя перевели в какой-нибудь другой отдел и теперь у тебя другие обязанности, так что ты не можешь открывать вклады.

Она закончила говорить, а так как и мне, и всей нашей компании было нечего добавить, то фильм продолжился. Меня уже одолевали разные чувства, в голове роились проснувшейся от спячки мошкарой новые вопросы, которые, прежде чем задать, предстояло понять, прочувствовать. И нервное переживание, успею ли, летало среди них тяжелой, грузной мухой и пожирало так и не успевшую увидеть света мелюзгу. «Успею, – успокаивал я себя. – У меня теперь вся жизнь в Башне. Успею, куда я денусь».

Он обдумал ее предложение, оно ему показалось разумным.

Нам показали – в ускоренном темпе, конечно, – как Башня росла, крепла, как в ней обживались все новые и новые люди, не знавшие уже иного мира, кроме Башни. Но здесь всегда были рады севастопольцам, которые стремились выше, не забывал объяснить голос. А затем нам стали показывать то, что внутри.

– Ты права. Так он не будет считать, что я его подвел.

Не закончив упаковывать деньги, он сдвинул их на край стола и принялся писать письмо.

Признаюсь, меня не впечатлило. Какие-то нескончаемые ряды, дороги, огражденные справа и слева стеклом, – по этим дорогам летела, как под водой, камера, и от скорости ее полета кружилась голова. Камера поворачивала, слегка качнувшись, на очередном перекрестке и снова неслась между таких же стеклянных стен – все это напоминало знакомые улочки Севастополя, такие же одинаковые, только помещенные зачем-то в странный каркас Башни, лишенные того самого неба, на которое все смотрят… «Неужели это все, – разочарованно думал я, – на что могло хватить фантазии избранных севастопольцев?»

В дверь постучали. Прежде чем открыть, Дильнаваз бросилась в спальню, принесла простыню и набросила ее на кучу денег. Но это оказался всего лишь Сохраб.

Но Евпатория, кажется, думала иначе. Она вскочила со своего кресла и, комично выпучив глаза и открыв рот, отчаянно жестикулировала:

– Слава богу, – сказала Дильнаваз и сняла простыню.

– Вот это да! Какая красота, ребята! Я хочу туда! Да, я уже хочу-хочу-хочу!

– Ничего себе! – воскликнул Сохраб при виде такого богатства и расхохотался. – Папа что, ограбил собственный банк?

Я не смог рассмотреть, что было за стеклами: там что-то блестело, сверкало, искрилось – играли краски, мелькали яркие таблички. Но камера проносилась слишком быстро.

Густад повернулся к Дильнаваз, лицо у него было мрачным, как небо перед грозой.

– А что, мне нравится, – присвистнул Инкерман.

– Немедленно скажи своему сыну, что я не в настроении выслушивать его бессмысленные шуточки.

– Нормально, – сдержанно одобрила Керчь.

Она знала: когда он говорит таким напряженным низким голосом, словно ему сдавили горло, это не пустая угроза, и взглядом предупредила Сохраба.

– Стойте, – сказал я, обращаясь к Ялте. – Это все, что там есть? Все, ради чего они…

– Это деньги дяди майора, но мы отсылаем их обратно, – объяснила она, передавая сыну письмо от майора и ответ Густада. – Это слишком рискованно для папы.

Тут я заметил, как странно смотрит на меня Феодосия. Вся компания не отрывалась от экрана, я пытался услышать что-то внятное от нашей проводницы, и только она – Фе, моя прекрасная – отчего-то неотрывно смотрела на меня. У нее приоткрылся рот, глаза были влажными, словно она плакала, и казалось, ее ничто не интересует, кроме меня. Это было странным ощущением. Странным и диким.

Сохраб прочел и сказал:

– Анаграмма. Какое ребячество.

«Почему?» – спросил я себя, помню. Но не стал спрашивать ее.

Дильнаваз этого слова не знала.

– Башня манила искателей приключений, – продолжал оптимистичный голос с экрана. – Людей, которым было тесно в привычных рамках. Знания, эмоции, возможности, наконец, принципиально иные развлечения – вот что привлекало их.

– Анаграмма? – вопросительно повторила она.

– Почему тогда снаружи никому об этом не известно? – снова прервал я, и недовольная Евпатория зашипела, извернувшись в мою сторону, будто змея.

– Берешь какое-то имя, переставляешь буквы и получаешь другое имя. Мира Обили – это анаграмма фамилии Билимория. – Густад сделал вид, что не слушает, однако мысленно проверил перестановку букв. Сохраб провел пальцем по денежным пачкам и повертел письма. – Дядя Джимми говорит, что это правительственные деньги, да? Так давайте потратим их на то, что правительству полагалось бы делать. Разве не здорово будет отремонтировать в здешней округе канализацию, всем поставить водяные баки, починить…

– Башня не рекламирует себя, – пожала плечами Ялта. – Это было бы глупо.

Без предупреждения Густад вскочил со стула и замахнулся, чтобы влепить сыну пощечину. Сохрабу удалось парировать удар.

– Но почему? Если здесь все так замечательно. Ведь никто не знает.

– Бесстыжий! Говорит как обезумевшая бешеная собака! И это мой сын!

Она не дала договорить, и впервые – в этом ее ответе – я уловил легкое раздражение.

Ошарашенный и шокированный, Сохраб повернулся к матери.

– Сначала нужно что-то захотеть, – произнесла она. – И потом уже это реализовывать. А не наоборот. Не мне вам это объяснять, ведь вы – избранные.

– Что с ним происходит в последнее время? Я только пошутил!

И тогда я задал вопрос – как теперь помню те странные ощущения, которые при этом испытал: с этим чувством мне не доводилось иметь дел прежде, и вряд ли я смог бы подобрать слова, чтобы описать его, – этот вопрос удивил меня самого, я его не понял. И, сверх того, не понял и зачем задал его. Но я его задал.

– Ты знаешь, что происходит, – тихо ответила Дильнаваз и сделала предупреждающий жест, поскольку сын хотел сказать что-то еще. Дрожа от возмущения, он вышел из комнаты.

– А когда все это было? – спросил я.

В зале повисла тишина. Евпатория пыталась возмущаться, несла какую-то нелепицу вроде того «Что он себе позволяет?», лица же остальных, включая Ялту, приняли такое выражение, словно по ним с размаху ударили камнем.

– Когда конкретно построили Башню? – уточнил я.

Густад продолжил упаковывать деньги, как будто ничего не произошло, но долго притворяться не мог.

Наша проводница первая вышла из оцепенения.

– Этот вопрос еще не звучал в этих стенах, – холодно произнесла она. – Я поражена.

– Так измениться! Его невозможно узнать. – Беспокойство из-за странной посылки и огорчение из-за неподобающей просьбы Джимми наложились на другую, более глубокую печаль, вызванную неуважительным и неблагодарным поведением сына. – Кто бы мог подумать, что он станет таким? – Он резко дернул шпагат, и тот лопнул. Дильнаваз терпеливо связала разорванные концы. – Каждый год во время экзаменов мы на рассвете давали ему семь миндальных орехов. – Он подпитывал свою обиду воспоминаниями. – Я ходил на работу в рваных туфлях, чтобы покупать ему эти орехи, чтобы у него лучше работали мозги. Мы платили по двести рупий за килограмм. И все впустую. Все псу под хвост. – Она пальцем придерживала переплетенные кончики шпагата, пока он завязывал узелки. – Запомни, – сказал он громко, чтобы услышал Сохраб в соседней комнате, – однажды я дал ему пинка, чтобы спасти его жизнь, могу дать еще. На сей раз чтобы выкинуть его из дома! Из моей жизни!

– Сам в шоке, – скромно улыбнулся я, стараясь снизить градус непонятного мне напряжения.

– Это было в прошлом, – процедила Ялта. – Такой ответ вас устроит?

Она едва успела выдернуть палец из-под чуть не стянувшегося на нем узла. О господи, мысленно взмолилась она, прошу тебя, не допусти! Пожалуйста, не позволяй ему так говорить! Лаймовый сок подействует, я знаю. Должен подействовать, иначе – что будет?..

– Вполне, – сконфуженно ответил я. Свой же вопрос выбил меня из колеи: невозможно было отделаться от чувства, что я допустил что-то непозволительное, лишнее. Даже не понимая, зачем я, собственно, это сделал.

Наша проводница поспешила перевести тему.

– Сегодня уже поздно идти обратно на Чор-базар, – сказала она. – Может, сходишь в следующую пятницу?

– В какой-то степени, – произнесла она, – мы – сверх-Севастополь. Над-Севастополь, если хотите. Обычный остался внизу.

Он принял смену темы.

– Я был против идей превосходства, – отозвался я. – Сколько себя помню, не разделял их.

– Нет, не надо идти на Чор-базар, – ответил он и объяснил ей другой способ связи. Но Гулям Мохаммед сказал, что уезжает из Бомбея на неделю. А пока они решили спрятать деньги в кухне, в угольной нише, под чулавати[144].

– А я разделяла, – взвизгнула Евпатория, и все устремили на нее взгляды. Все, кроме меня. Я уже понимал, что сохранять спокойствие будет самым ценным умением во всем том приключении, которое нам предстояло. Пренебрегая им, подруга разочаровывала меня, а я не хотел смотреть разочарованию в лицо. – Да, я разделяю, мне здесь нравится!

– Мне кажется, – хмуро сказала Керчь, – тебе внутри этой Башни нужна еще своя собственная маленькая башенка.

V

О да! Что-что, а подвести итог эта короткостриженая всегда умела.

Дариуш вернулся с крикетной тренировки как раз перед обедом, москиты тоже. Густад велел ему входить быстрее и закрыть дверь, пока это стихийное бедствие не заполонило всю квартиру. Дариуш шлепнул на пол связку газет, которую, по его словам, ему дали во дворе.

– Это не превосходство, – громко сказала Ялта. – Резиденты Башни обладают всем тем же, чем и остальные севастопольцы, но еще и другим. Мы стремимся в Вечность. – На этих словах по экрану за ее спиной пробежала рябь. – Каждый находит здесь себя и свое. Кто-то останавливается. Кто-то – исполняет свою миссию до конца. Башня дает две вещи, которых не дает город: возможность и выбор. Вы теперь резиденты – вы избранные, – повторила она вновь, словно в ее задачи входило вдалбливание этой мысли в неразумные наши головы. – Понимаете?

– Кто дал? Откуда ты взял все эти газеты? – спросил Густад, направо и налево отмахиваясь от москитов.

– Мы избранные, – твердо ответил я. – Понимаем.

– Жасмин. Это она мне их дала, – промямлил мальчик.

– Простите, – спросила Евпатория с деланым придыханием, – а вы уверены, что этот – точно избранный? – Она показывала на Инкермана своим длинным пальчиком, представляете? Я не мог поверить своим глазам. – Он курил сухой куст там, в городе.

– Кто? Говори громче, я не слышу!

Инкерман стушевался. «Вот же ты и дура», – подумал я. Но Ялта не стала ничего отвечать, вместо этого слегка качнула головой, и странное кино продолжилось.

Дариуш опасливо повторил имя, и Густад рассвирепел.

Теперь на экране мелькали счастливые лица людей. Кто-то плавал в огромном искусственном водоеме, дурачась в такой же беззаботной, как сам, компании, кто-то сидел в длинном и узком зале, уставленном массивными столами, и читал толстую книгу, каких я никогда не видел у нас. Кто-то закрывал ключом дверь и отправлялся по бесконечному коридору, вдоль таких же одинаковых дверей. Глядя на все это, я чувствовал себя немного обманутым: да, то, что нам показывали, вроде бы и удивляло – в первую очередь тем, что встретить таких людей и такие пространства в городе было попросту невозможно. Но вот завлекало ли? Я не понимал. Ну, улыбаются люди, ну, хорошо им. Так ведь и мне было неплохо. Женщина примеряла наряды фантастической, как показалось мне, красоты: люди внизу ведь ходили, как правило, в сером. Ну, или белом в горошек, максимум – полосатом. Красивая, быстро оценил я и тут же столкнулся с колючим взглядом Феодосии: она что же, читала мои мысли? Мимо женщины на экране прошел молодой человек, бросив в ее сторону осторожный взгляд. В руках он держал лампочку – обычную, казалось, электрическую лампочку, ну, может быть, больше обычной. Средних размеров. Я задал вопрос – из любопытства. Мог и не задавать ведь, но стало очень интересно.

– Я запретил тебе разговаривать с дочкой идиота-собачника. Что было в голове у этой толстой падайри[145], когда она выносила тебе газеты из своего дома? Если он снова придет жаловаться, даже твоей матери не удастся избавить тебя от страшного наказания, уж я постараюсь! – Тут все внимание Густада переключилось на москитов, и он предложил Дильнаваз сшить москитные сетки для всех кроватей. А он сколотит рамы, с которых те будут свисать как пологи. – Когда я был маленьким, отец возил всю семью на отдых в Матеран, и там все кровати в отеле имели москитные сетки. Это было чудесно – ни одного укуса за всю ночь. Никогда в жизни я не спал так безмятежно. И в обеденное время никто тебе не докучал. Хозяин ставил, бывало, блюдо… – Он оборвал себя на полуслове, взбудораженный воспоминанием. – Ну конечно! Вот что нужно! Быстро неси большое блюдо. Самое большое, какое у нас есть.

– Могу я спросить? Зачем ему, собственно, лампа?

– Зачем? – удивилась Дильнаваз.

Внезапно экран исчез, растворился, словно его и не существовало, и во всем помещении вдруг стало так светло и ярко, будто сверху, с недостижимых высот, на нас пролились исполинские ведра света.

– Неси, я покажу.

Она быстро сбегала в кухню.

– Это серебряное немецкое тали[146] годится? Оно самое большое.

– Идеально, – сказал Густад, расчищая место на столе, ставя мелкий круглый поднос под лампу и наливая в него воду. Когда поверхность воды успокоилась и стала неподвижной, отражение лампы в ней тоже застыло и призывно-ярко засверкало в середине подноса. Потом в воду начали падать москиты. Один за другим они отлетали от настоящей лампы и тонули в самоубийственной попытке добраться до иллюзорной, водяной. Почему-то она была для них притягательней той, что свисала с потолка.

Густад довольно потер руки.

– Видишь? Так делал хозяин отеля в Матеране!

Даже Дильнаваз радовалась, наблюдая победу над злобными маленькими насекомыми.

– Вот теперь можно спокойно поесть, – сказал Густад. – Пусть слетаются. Сколько угодно. Воды у нас для всех них хватит. – Поверхность воды в блюде уже была сплошь покрыта копошившимися крапинками. Он слил воду с подноса в раковину, снова наполнил его и приготовился к трапезе.

Но Сохраб отказался выходить из задней комнаты и садиться за стол. Дильнаваз умоляла его не усугублять ситуацию, а когда она сообщила Густаду, что Сохраб отказывается обедать, он лишь пожал плечами и ответил:

– Мне-то что?

Они принялись за обед без Сохраба. Москиты продолжали нырять, некоторые делали это так стремительно, что вокруг них вскипали крохотные фонтанчики. Впервые за последние недели обед прошел без того, чтобы хотя бы один москит упал кому-нибудь в тарелку.

* * *

Два дня спустя, пока Густад был на работе, Сохраб собрал свои немногочисленные вещички и ушел. Матери он сообщил, что договорился кое с кем из однокурсников пожить пока у них.

Дильнаваз была категорически против, говорила, что это невозможно, что его дом здесь, даже плакала.

– Отец хочет для тебя только лучшего, просто сейчас он очень расстроен. Не можешь же ты уйти из дома только из-за этого.

– Я сыт по горло его угрозами и всем прочим. Я не маленький мальчик, которого ему можно бить и наказывать. – Он пообещал, что будет навещать ее раз в неделю. Увидев, что переубедить его не удастся, она лишь спросила, надолго ли он уходит. – Это будет зависеть от папы, – ответил он.

Вечером она рассказала Густаду, что случилось. Скрыв боль и разочарование, он лишь небрежно повторил то, что сказал двумя днями раньше:

– Мне-то что?

Глава девятая

I

Всю следующую неделю, каждое утро, пока он возносил молитвы, две тревожные мысли кружили и вихрились у него в голове, словно опавшие листья, подхватываемые ветром: изнуряющая Рошан диарея и опасный пакет, спрятанный в закопченной кухонной нише. Была еще и третья, но он притворялся, будто ее не существовало.

На сей раз таблетки оказались бессильны, ни энтеровиоформ, ни более сильнодействующий сульфагуанидин не помогли. «Почему? Моя бедная девочка который уж день пропускает школу. А Джимми! Последний человек, о котором я мог бы подумать, что он втянет меня в нечто криминальное». Дул сильный ветер. Густад поглубже надвинул свою молельную шапочку. После короткого ночного дождя, добродушного предвестника приближающегося муссона, листья на розовом кусте были зелеными и свежими. Он не уставал удивляться выносливости своей розы, тому, как она год за годом стойко выживала на крохотном пыльном клочке земли, несмотря на решетки автомобильных радиаторов, мявших и ломавших ее стебли, и на детей, бессмысленно обрывавших цветки.

Он склонился, чтобы убрать пустую пачку из-под сигарет «Чарминар», запутавшуюся в ветвях, и услышал, что подъезжает машина. Даже не обернувшись, он узнал «короля дорог». Служебный долг призывал инспектора Бамджи к исполнению своих полицейских обязанностей в любое время суток. Иногда, зачитавшись допоздна, Густад слышал урчание мотора его машины и улыбался, представляя себе Соли Бамджи, с лупой выискивающего улики. Соли давно прозвали Шерлоком Бамджи. Однажды, когда в окру́ге произошло особо чудовищное убийство и кто-то из соседей спросил Бамджи, как полиции удалось раскрыть дело, он, не задумываясь, ответил: «Элементарно, друг мой».

Прозвище немедленно прилипло к нему. Все знали, что Соли – не частный детектив и не курит трубку, и что он – в отличие от прототипа, всегда отличавшегося изяществом слога и отличной дикцией, – обожает цветистую речь и крепкое словцо, но он был рослым и худощавым, с изможденным лицом и высоким лбом, и всего этого оказалось достаточно, чтобы шутливое прозвище пристало к нему навсегда.

Бамджи посигналил и притормозил.

– Привет, командир! Надеюсь, ты помолился и за меня?

– Конечно, – ответил Густад. – Вижу, сегодня преступность рано подняла тебя с постели?

– Да так, ничего особенного. Но если говорить серьезно, то нас ждут большие проблемы, если этот ублюдочный муниципалитет уполовинит наш двор. Как я тогда буду въезжать в него на машине? – Было бы тебе поделом, подумал Густад: Бамджи был одним из главных обидчиков его розового куста. – Как думаешь, петиции хозяина будет достаточно, чтобы вставить этим муниципальным задницам?

– Кто знает? Я так думаю, что, если власти чего-то хотят, они это получают, не так, так этак.

Инспектор Бамджи поправил зеркало заднего вида.

– Если сволочи снесут эту стену, от нашей частной жизни не останется ни хрена. Молись, командир, каждое утро за сохранность нашей стены.

Это напомнило Густаду о другой проблеме.

– Ты заметил, как она воняет? Из-за этого и от москитов тут продыху нет.

– Естественно, учитывая, сколько мочи на нее льется. Любая скотина с полным мочевым пузырем останавливается у нашей стены и достает своего кутенка.

– А ты не можешь пресечь это силой своей власти?

Инспектор Бамджи расхохотался.

– Если полиция начнет арестовывать каждого незаконного ссыкуна, нам придется утроить наш личный состав. – Он переключил скорость своего «короля дорог» и, помахав на прощание, тронулся, прокричав напоследок: – Чуть не забыл: когда Хромой Темул приходил с петицией, он нес какую-то околесицу насчет того, что видел горы денег в твоей квартире.

Густад изобразил смех.

– Если бы!

– Я ему так и сказал: Омлет, не пудри людям мозги. А потом разок влепил ему хороший чамат[147] по роже. – С этими словами Бамджи отбыл.

Ох уж этот Темул. Ну как заткнуть его слюнявый болтливый рот? Слава богу, что Соли ему не поверил, да и другие подумают, что Темул несет всякую чушь по обыкновению. Сегодня вечером, когда он будет слоняться во дворе, я еще раз сделаю ему внушение.

Но когда Густад вернулся в тот день с работы, двор был пуст. Он трижды выходил из квартиры до ужина, и всякий раз был удивлен отсутствием Темула. Уже переодевшись в пижаму, попробовал поискать его еще раз. Было уже почти десять часов, не прекращался ветер, который нанес в его кусты обрывки газет и обертки от мороженого. Может, подняться к нему в квартиру? Но там может оказаться его старший брат.

С шумом распахнулось окно, Густад поднял голову. Это был Кавасджи, седая шевелюра светилась в темноте. Кавасджи окинул взглядом небо, склонил голову в одну, потом в другую сторону, как какая-то птица с экзотическим оперением, и закричал:

– Идет муссон, так что Ты смотри у меня! Каждый год Твои ливни смывают лачуги бедняков! Хватит! Где Твоя справедливость? У Тебя хоть какие-то мозги есть или нет? Смой в этом году владения Таты! Или Бирлов, или Мафатлалов![148]

Когда-то, в молодости, Кавасджи звали Кавас-Калингар[149], потому что он был круглый, как арбуз. Но с возрастом он начал катастрофически худеть, отчего с каждым месяцем, с каждой неделей казался все выше ростом, и наконец худоба и высокий рост сделали его похожим на древнего пророка, сурового прорицателя со светящимся нимбом белых волос вокруг головы. И прозвище забылось навсегда, отпало, как высохший струп.

Его сноха сбежала во двор к Густаду.

– Простите за беспокойство в столь поздний час, – сказала миссис Пастакия, – но росток от вашего сабджо[150], который я вешаю на шею Motta-Pappa[151], высох. Не могли бы вы дать мне свежий?

Густад сходил за садовыми ножницами. Он не выносил миссис Пастакию, но терпел ее ради мистера Пастакии и его старика-отца. Она отличалась любопытством, вспыльчивостью и склонностью к интригам, между тем как ее муж был человеком великодушным, прямым и терпимым. Оставалось лишь удивляться, как им удалось так долго прожить вместе и вырастить пятерых детей. Все свои недостатки, включая и дурное порой отношение к старику Кавасджи, миссис Пастакия списывала на свою мигрень. Случавшиеся в удивительно подходящие моменты приступы отправляли ее на весь день в постель, где она молча страдала, восполняя пробелы в чтении прошлых выпусков еженедельников «Ева», «Фемина» и «Филмфэар», а мистер Пастакия, вернувшись с работы, делал всю работу по дому. Он должен быть святым, думал Густад, чтобы терпеть это столько лет.

– Поздравляю, – сказала миссис Пастакия.

– С чем?