ДЯДЯ ЛУКАЧ

Чтобы её испытать, достаточно малого. Причем подчас поводом её вызывающим является такая нелепица, на которую в повседневной жизни и внимания-то не обратишь. Ну, кто радуется, к примеру, тому, что зубы не болят или что дышать есть чем. А вот ныряльщик за жемчугом, чересчур засидевшийся на дне океана и понимающий, что подняться он скорее всего не успеет, за глоток воздуха полжизни готов отдать. Какая буря эмоций его одолевает, когда он всё-таки выныривает?! Он счастлив, словно ребенок. Он снова может дышать.

Перевод М.Блау

Так и Зелтран был готов выть от восторга и носиться по комнате, виляя хвостом. Наконец-то на него не стали накладывать сонное заклятье. Это могло означать очень многое, а могло ровным счетом ничего не значит, а потому Зелтран не задумывался над глубинным смыслом произошедшего и просто радовался.

Ночью Лукачу снова приснился сон, будто он в джунглях. Прыгает с дерева на дерево, ест бананы и имеет всех самок. \"Эй вы, трусы! Подходите!\" — кричит Лукач другим самцам, и его густая шерсть блестит на солнце. — \"Подходите! И дядя Лукач покажет вам, где раки зимуют!\" Но другие самцы боялись и попрятались, потому что знали, что с Лукачем связываться не стоит.

Правда, устраивать концерт с погоней за отросшим на копчике волосатым придатком позвоночника он не решился. Маг, в чьей комнате в настоящий момент проживал боцман, находился не в том настроение, чтобы адекватно воспринять собачью радость.

Еще совсем недавно Бирес, а именно так звали мага, благополучно дремал на своей кровати. Хотя слово «благополучно» для характеристики его сна подходило слабо, а по правде говоря не подходило вообще. По телодвижениям мага становилось ясно, что снится ему не голубое небо и рыжее солнце, а нечто огромное и злопастное. Несколько раз Бирес начинал кричать, а однажды заплакал.

Зелтран с ужасом ожидал того момента, когда маг проснется. Волшебники, как правило, люди с очень чуткой нервной системой и все несчастья, свалившиеся на них, принимают очень близко к сердцу. Душу при этом они отводят на любых близлежащих объектах, подчас не обращая внимания на степень их полезности. Проще говоря, до конца не отошедший от кошмара маг мог запросто испепелить собачку. Зелтрана такой вариант никак не устраивал.

На его счастье Бирес оказался морально устойчивым магом и чинить непотребства не стал. Ограничился извлечением из воздуха бутылки вина, её опустошением и броском в стену. Затем маг улыбнулся чему-то своему и сотворил заклятье, убравшее с пола осколки. На Зелтрана Бирес внимание обратил не сразу, но всё-таки обратил.

— Очухался? – поинтересовался он у боцмана.

Зелтран коротко гавкнул.

— И как себя чувствуешь? – снова задал вопрос маг.

Лукач проснулся с сильной головной болью. Язвы на теле жгли его адским пламенем. Некоторые сочились вязким гноем, как видно, он снова расчесывал их во сне. Он вышел из своей клетки, открыл заднюю дверь и поспешил в исследовательскую лабораторию номер три (исследования рака кожи). Лукач гордился местом своей работы. В то время, как другие животные использовались не для важных экспериментов в лаборатории номер два (косметика) или в лаборатории номер четыре (глазные болезни), Лукач принимал участие в очень важном эксперименте. Он пришел как раз к моменту девятой инъекции. Прививку делала Ирена.

Зелтран пролаял нечто, должное означать «нормально, но был бы не против обрести свое прежнее тело».

— Перестань расчесывать язвы, Лукач — сказала Ирена. — Тебе от этого делается только хуже.

— Понятно, — вздохнул Бирес. Боцману показалось, что лай он всё-таки истолковал неверно. – Мне тоже не по себе. Но я Слепца не могу попросить сотворить мне заклятье, чтобы о Ксарти не думалось.

Лукач перестал. Из всех ассистенток он больше всего любил Ирену.

Как ни странно, боцман понял, о чем говорил стигиец. В прошлую его побудку в комнате, кроме Биреса находился еще один маг. Перед тем как его допросить, он сделал так, что Зелтран перестал испытывать то безумное чувство страха, что одолевало его уже на подступах к поместью. Вероятно, его источником и был тот самый Ксарти.

— Скажи мне — спросил ее Лукач, пока она делала ему инъекцию. — После того, как эксперимент закончится и это лекарство от рака будет найдено, как ты думаешь, дадут мне отпуск? Я ужасно скучаю по джунглям.

Зелтран тихо тявкнул в знак сочувствия.

Ирена вытащила иглу из его плеча и Лукач увидел, что она грустная. — Не беспокойся, Ирена — попытался он ее успокоить. — Я не уеду надолго. Ты же знаешь меня, я люблю работу, после месяца отдыха я уже лезу на стенку. Когда я вернусь, я приму участие в экспериментах по болезни Альцхаймера и мы снова будем работать вместе. Ирена обняла его и заплакала, и Лукач не знал, что делать.

Но маг беседы решил не продолжать. Вместо этого снова улегся на кровать, обхватил голову руками и уставился в потолок. И тут боцман сообразил, отчего стигийца мучили кошмары. Его вчера избили. Следов, разумеется, не осталось, благо в поместье есть кому раны лечить, а вот двигался маг так, словно его тело еще помнит все болевые ощущения. Шеей и левой рукой Бирес вообще старался не шевелить, постоянно прикрывал локтем правый бок, то и дело жмурил глаза.

«Во те на!» — подумал боцман. – «Я и представить не мог, чтоб одного из Хозяев так отметелить можно было. И ведь не ноет и мебель не крушит, значит еще понимает, что легко отделался. Эх, узнать бы, что же с ним такое приключилось!»

— Эй, у меня идея — прошептал он, ласково гладя ее затылок. — Ты ведь тоже можешь взять отпуск и мы поедем в джунгли вместе. Я покажу тебе, где я вырос. Свою семью, природу. Тебе ужасно понравится. Там все такое зеленое. Ирена не ответила и продолжала плакать, но постепенно она успокоилась. Перестав плакать, она разжала объятия, отступила от Лукача на шаг и улыбнулась.

Вот уже около колокола единственным движимым объектом в комнате было пятно от солнца на стене. Маг лежал и смотрел в потолок, пес лежал и смотрел на мага. Оба ждали неизвестно чего.

— Конечно, я поеду с тобой. — Сказала она Лукачу. — В этом году они, конечно, должны будут разрешить мне отпуск.

— Плохи наши с тобой дела, пес, — вдруг ни с того, ни с сего произнес маг. Положения своего при этом он менять не стал. – Жить осталось нам совсем немного. Хотя, может статься, ты поживешь подольше. Вот только от собачьей шкуры избавиться не выйдет.

— Прекрасно! — обрадовался Лукач и посмотрел в ее глаза, все еще влажные. — Там будет прекрасно. — Пообещал он. — Ты еще увидишь, как нам будет прекрасно.

Зелтран тявкнул, показывая что заинтересовался.

ХОРОШИЕ ЦЕЛИ

— Подробностей желаешь? – спросил маг.

Перевод М.Блау

Снова короткое «гав».

В почтовом ящике меня ждал толстый конверт. Я открыл его и пересчитал деньги. Там было все. Еще в конверте лежал листок с именнем заказанного, фото из паспорта и место, где его можно найти. Я выругался. Не знаю почему, я ведь профессионал, а профессионалу так себя вести не подобает, но ругательство просто сорвалось у меня с языка. Нет, я не должен был даже читать имя, я сразу же узнал человека на фотографии. Грейс. Патрик Грейс. Лауреат Нобелевской премии мира. Хороший человек. Самый лучший человек из всех, кого я когда-нибудь знал. Очень вероятно, самый лучший человек в мире.

— Пожалуйста, — ответил Бирес. – Наш с Карун-Ра план по устранению духов вчера вечером отправился прямиком в пасть к Нергалу. Теперь от ярма Ксарти нам уже не отделаться. Скоро, очень скоро эта тварь обо всем догадается и прикончит нас со Слепцом, а тебя пустит на ингредиенты для заклятий. На тебе сохранились следы, как минимум, одного из его братьев.

На этот раз лай был наполнен злобой и решимостью бросить вызов врагу.

Я встретился с Патриком Грейсом только один раз. Это было в сиротском приюте в Атланте. С нами там обращались по-скотски. Весь год мы жили в грязи, нас едва-едва кормили, а если кто открывал рот, его пороли ремнем. Ремень часто пускали в ход, даже если рот был закрыт. Когда приехал Грейс, они помыли нас, нас и тот нужник, который они называли сиротским приютом. Перед приходом Грейса начальник сказал нам: кто пожалуется, потом получит. Мы уже достаточно успели получить, чтобы понять, что он не блефует. Когда Грейс вошел в наши комнаты, мы были немы, как рыбы. Грейс попытался поговорить с нами, но мы отвечали неохотно. Каждый, кто получал от него подарок, говорил: \"Большое спасибо\" и возвращался к своей кровати. Я получил в подарок набор для стрельбы в цель. Когда я говорил: \"Большое спасибо\", Грейс протянул руку к моему лицу. Я съежился. Я подумал, что он хочет ударить меня. Грейс ласково взъерошил мои волосы и, ничего не говоря, поднял мою рубашку. В то время я часто раззевал рот. Грейс смог увидеть это по моей спине. Сперва он молчал, а потом сказал несколько раз \"О, Иисус!\" Потом он опустил мою рубашку и обнял меня. И когда он обнял меня, то пообещал, что никогда никто больше не будет меня бить. Я, конечно, не поверил. Люди не полюбят тебя вдруг, просто так. Все казалось мне тогда обманом. Я боялся, что еще секунда — и он возьмет ремень, чтобы выпороть меня. Все то время, пока он обнимал меня, я хотел одного — чтобы Грейс ушел. Он ушел, и в тот же вечер у нас сменили и начальника, и всех воспитателей. С тех пор никто меня больше не бил, кроме того негритоса в Джексонвилле, которого я избил в ответ до потери сознания. С тех пор никто не поднимал на меня руку.

— Помощь предлагаешь? – усмехнулся стигиец. – Вот до чего дошел! Собак в союзники набираю. Впрочем, ты третье в поместье существо, свободное от мысленного контроля.

Тут Бирес вскочил с кровати и быстрым шагом направился к гостившему у него псу. Зелтран аж отступил на шаг от неожиданности. Слишком уж резкой вышла смена настроения у мага.

Я больше не встречал Патрика Грейса, но много читал о нем в газетах. Обо всех людях, которым он помог, обо всех хороших делах, которые он совершил. Он был хороший человек. Вероятно, самый лучший в мире. Единственный человек на этом дерьмовом континенте, которому я был обязан за то добро, которое он мне сделал. И вот, через два часа я должен буду убить его. Через два часа я должен буду всадить ему пулю в голову.

— Интересно, пес! – сказал Бирес, присаживаясь на колени. В глазах мага горел огонек азарта. – Очень даже интересно. И может получиться. Ксарти настолько самоуверен, что наверняка всецело полагается на уже имеющиеся в поместье ловушки и на контроль сознания. Сегодняшний вор доказал, сколь мало это значит. Конечно, Ксарти усилит защиту, чтобы избежать подобных проникновений в дальнейшем. Но ведь ты уже внутри поместья и к тому же не человек, а собака. Если тебе обеспечить магическую поддержку, может статься ты и доберешься до Ксарти.

Мне тридцать один год. За все время, что я работаю, я получил двадцать девять заказов. Выполнил их все. Двадцать шесть — с первого раза. Я никогда не пытался влезть в шкуру людей, которых убивал. Никогда я не пытаюсь понять, за что их убиваю. Бизнес есть бизнес и, как я уже сказал, я — профессионал. У меня хорошая репутация, а в таком бизнесе, как мой, хорошая репутация — самое важное. Я не рекламирую себя в газетах и не даю скидок владельцам кредитных карточек. Главное, из-за чего приходит клиент — уверенность, что работа будет сделана. Из-за этого я никогда не отказывался от заказа. Кто захочет проверить мой послужной список, увидит в нем только довольных клиентов. Довольных клиентов и трупы.

Боцман из всей этой речи понял то, что подбивают его на что-то опасное до крайней степени. И отказаться, похоже, никакой возможности. Хорошо бы как-нибудь истребовать от магов клятву вернуть привычный облик и отпустить на все четыре стороны.

Я снял комнату, выходящую на улицу как раз против кафе. Хозяйке я сказал, что мои вещи привезут в понедельник, и заплатил за два месяца вперед. У меня было полтора часа до его предполагаемого прибытия. Я собрал ружье и настроил инфракрасный прицел. У меня осталось еще двадцать шесть минут. Закурил сигарету. Попытался ни о чем не думать. Сигарета кончилась, я отшвырнул окурок в угол. Кто захотел убить такого человека. Только дьявол или чудовище. Я знаю Грейса, он обнимал меня, когда я был ребенком, но бизнес есть бизнес. Если однажды ты поддашься чувствам — с тобой покончено. Ковер в углу начал тлеть. Я встал с кровати и раздавил окурок. Еще восемнадцать минут, еще восемнадцать минут и все. Я попытался думать про футбол, про Дана Маренго, про проститутку на сорок второй улице, которая села на переднее сидение моего автомобиля. Я попытался не думать ни о чем.

— Надо обязательно переговорить с Карун-Ра на эту тему! – продолжал рассуждать Бирес. – А до тех пор…

Он пришел вовремя, я узнал его сзади по этой его порхающей походке, по волосам до плеч. Он сел за один из столиков снаружи, в самом освещенном месте, так, что он был повернут ко мне лицом. Самый лучший угол. Самый лучший прицел. Такой выстрел можно сделать с закрытыми глазами. Красная точка появилась на его плече, слишком сдвинутая влево. Я сместил прицел на сколько надо вправо и затаил дыхание.

Договорить он не успел. В дверь постучали.

Как раз в это время там прошел старик, несший весь свой дом в своей сумке, какой-то бездомный бедняк, в городе таких полно. На тротуаре рядом с кафе у его сумки оторвалась ручка. Сумка упала на асфальт, и из нее посыпался весь его хлам. Я увидел, как напряглось тело Грейса, как появилась маленькая складочка в углу рта, и тут же он встал помогать. Выпавшая на тротуар куриная ножка, куча газет и пустых жестянок были возвращены в сумку. В течение всего этого времени я держал его на прицеле. Я сейчас хорошо видел его лицо. Красная точка находилась в центре лба, похожая на те, что клеют себе на лоб индийцы. Я видел это лицо, и когда он улыбнулся старику, оно будто бы осветилось, как на картинах святых, которые я видел в церквях. Я перестал глядеть в прицел. Я уставился на свой указательный палец. Он дрожал, рядом с предохранителем, будто привязанный. Он не сделает то, что нужно сделать, нет смысла принуждать себя, мой палец просто не сделает этого. Я поставил ружье на предохранитель и передернул затвор. Патрон выпал из патронника.

— Сиди, слушай и запоминай, — велел псу Бирес. – Мы с тобой теперь заодно. Победим, будет тебе и жизнь, и тело. Проиграем, обоим конец.

Лаять Зелтран не стал, побоявшись, что человек за дверью может услышать. Просто кивнул лохматой головой. Бирес кивнул в ответ, в знак того, что понял.

Я спустился к кафе со своим ружьем, уложенным в чемоданчик. Собственно, оно не было сейчас ружьем, оно снова превратилось в пять безвредных деталек. Я уселся за столик напротив Грейса и попросил у официантки кофе. Он сразу же узнал меня. Мне было одиннадцать лет, когда он в последний раз видел меня, но он узнал меня без труда. Он даже вспомнил мое имя. Я положил на стол конверт и сказал ему, что кто-то заказал мне убить его. Я пытался держаться хладнокровно, сделал такое лицо, чтобы показать, что я ни минуты не думал об исполнении заказа. Грейс улыбнулся и сказал, что он знает. Что это он — тот, кто послал деньги в конверте, что он хочет умереть. Этот его ответ безмерно удивил меня. Я даже стал немного заикаться. Я спросил — почему? Я спросил — может быть, он неизлечимо болен? Он засмеялся: \"Болезнь. Что-то вроде этого.\" Вновь появилась в уголке его рта маленькая складочка, такая же, что я видел раньше, из окна, и он начал говорить: \"У меня болезнь с самого рождения. Только никто не пытался ее лечить, несмотря на очевидные симпотомы. Я отдавал другим детям игрушки. Я ни разу не соврал, ни разу не украл чего-нибудь. Даже в драках на школьном дворе я ни разу не дал сдачи, я всегда ухитрялся подставлять левую щеку. С годами моя всеобъемлющая доброта только разросталась, но мне никто не хотел помочь. Если бы, например, я был столь же всеобъемлюще плох, меня бы тут же отправили к какому-нибудь психологу, попытались бы остановить это. Но если ты хороший? Этому обществу очень удобно поручать кому-нибудь решать свои проблемы в обмен на громкие восторги и несколько комплиментов. А я продолжал катиться в пропасть. Сегодня я уже не в состоянии есть без того, чтобы не искать вокруг кого-нибудь более голодного, чем я, для того, чтобы отдать ему свою пищу. А ночью я не могу заснуть. Можно ли вообще думать про сон, когда ты живешь в Нью-Йорке и всего в нескольких десятках метров от твоего дома люди замерзают на уличных скамейках?\"

Вошедший в комнату человек размеров был гигантских. Чуть меньше Конана, но зато побольше Сигурда. До знакомства с этими двумя северянами Зелтран полагал здоровяков людьми тупыми, способными лишь есть, пить да девок по кабакам лапать. Но теперь боцман в своих суждениях был более осторожен, а потому предвзято относиться к гостю не стал. Вполне возможно, перед ним маг огромной силы. В поместье таких должно быть немало.

— Проходи, Арзарес, — пригласил здоровяка внутрь Хозяин комнаты. – Желаешь чего-нибудь?

Складка вновь вернулась в уголок его рта, а все его тело содрогнулось. \"Я не могу продолжать так, без сна. Без еды. Без любви. У кого есть время на любовь, когда вокруг так много страдающих? Это просто кошмар. Пойми, я никогда не хотел быть таким. Я одержим, только в меня вселился не бес, а ангел. По крайней мере, если бы это был бес, уж кто-нибудь позаботился бы о том, чтобы прикончить меня, а так?..\" Грейс испустил короткий стон и закрыл глаза. «Послушай», — продолжал он — \"Здесь все деньги. Возьми их. Поднимись куда-нибудь на крышу или на балкон и прикончи меня. Я не в состоянии сделать это сам, а с каждым днем мне будет все тяжелее. Я послал деньги, я заказал свое убийство.\" — Он вытер слезу с лица. — \"Это было тяжело. Мне это сделать очень тяжело. Я не уверен, что у меня хватит сил проделать это еще раз. Пожалуйста, поднимись куда-нибудь на крышу и закончи все это. Я задыхаюсь.\" — Я смотрел на него. На его страдающее лицо, как у Иисуса на кресте, точь-в-точь, как у Иисуса. Я ничего не сказал, я не знал, что сказать. У меня всегда находятся верные слова, подходящие к случаю, неважно, говорю ли я с попом на исповеди, с проституткой в баре или с агентом федеральной службы. Но что сказать ему? С ним я снова был испуганным мальцом из сиротского приюта, который съеживается от каждого случайного движения. Он был хороший человек, единственный хороший человек. Я никогда в жизни не смог бы его убить, ничего не поможет, просто палец не нажмет на курок. \"Я сожалею, мистер Грейс\" — прошептал я. \"Я просто…\"

Голос у Биреса прямо-таки источал яд. Насколько это была игра, насколько правда, Зелтран отличить не мог. Скорее всего, маг просто привык вести себя подобным образом с незваными гостями.

\"Ты просто не можешь убить меня\" — улыбнулся он. — \"О\'кэй. Знаешь, ты ведь не первый. До тебя уже двое других вернули конверт. По-видимому, это — проклятие. Только если ты, мальчик из того сиротского приюта…\" — Он повел плечами — \"Я с каждым днем буду все больше слабеть, я думал, что ты сможешь отплатить добром за добро.\" \"Я сожалею, мистер Грейс\" — прошептал я, на глазах у меня стояли слезы. — \"Если бы я мог…\" \"Ничего!\" — сказал он. — \"Я понимаю. Ничего не случилось. Забудь об этом.\" — Он усмехнулся, увидев банкноту в моей руке. — \"Я уже заказан. Не возражай. Я не должен был сам беспокоиться. Знаешь, это как болезнь.\" — Я сунул смятую банкноту обратно в карман. Сказал спасибо и пошел. Я сделал несколько шагов, когда он окликнул меня, я забыл свое ружье.

— Нет, благодарю тебя, — ответил названный Арзаресом. – Я пришел по делу.

Я вернулся взять ружье. Тихо выругался. Я вел себя как любитель. Через три дня, в Далласе, я застрелил какого-то сенатора. Это была тяжелая цель. Дальность двести ярдов, видна была только половина корпуса, к тому же дул боковой ветер. Сенатор умер прежде, чем упал на пол.

— По поручению Ксарти? – уточнил Бирес.

БОЛЕЗНЕННЫЕ МЕСЯЧНЫЕ

Арзарес никак не отреагировал, хотя Зелтран подозревал, что предыдущей фразой Бирес стремился его уколоть.

Перевод М.Блау

— Нет, но в его интересах, — сказал он и добавил. – А значит, и в наших с тобой тоже. Не разделяю я твоего скептицизма.

Ночью мне приснилось, что я — сорокалетняя женщина, и что мой муж — генерал запаса. Мой муж сейчас заведует матнасом в бедном районе. С подчиненными у него сложились гадкие отношения. Работники его ненавидели, потому что он все время орал на них. Они жаловались, что он ведет себя с ними, как с призывниками.

— Тебе проще, — ответил ему Бирес, творя себе бутыль вина. – Я стражником не служил и к строгой субординации не приучен. Я умею подчиняться, но мне не нравится, когда за меня пытаются думать.

По утрам я делала ему яичницу, а по вечерам шницель с пюре. Когда он был в хорошем настроении, он говорил, что еда превосходная, он не разу не доел до конца. Приблизительно раз в месяц, в пятницу, он приносил домой гадкие цветы, которые ему продали русские ребятишки, когда он слишком долго стоял на светофоре.

Арзарес улыбнулся и присел на свободный стул. Бирес уже давно развалился на кровати.

Ночью мне приснилось, что я — сорокалетняя женщина, и что у меня болезненные месячные и кровотечение, и что вдруг я вижу что все тампоны у меня закончились, и что я пытаюсь убедить? моего мужа, что он — полковник запаса и сказать ему, чтобы он съездил в «Суперфарм» или, по крайней мере, свозил туда меня, потому что у меня нет водительских прав, а даже если бы и были, автомобиль все еще с армейским номером и так или иначе мне все равно запрещено водить его. Я сказала ему, что это срочно, но он не согласился. Только все время бормотал что-то во сне, и говорил, что еда — дерьмо, и что он не разрешает поварам уезжать домой каждую неделю, потому что здесь армия, а не летний лагерь. Я клала под себя сложенную несколько раз марлю, я пыталась лежать на спине, не дыша, не двигаясь, чтобы не пролиться. Но все тело болело, и кровь пузырилась во мне с таким звуком, который издает испорченная канализация. Кровь текла по моим бедрам и ногам, брызгала мне на живот. И марля становится вроде липучки, прилипающей к моим волосам и к коже.

— Так говорят все новобранцы, — сказал бывший стражник. – Потом они понимают, что работать головой нужно с удвоенной силой, а если хочешь на лишний кусок хлеба заработать, то с утроенной. Озлобление, кстати, со временем проходит.

Ночью мне приснилось, что я — сорокалетняя женщина, и что я и вся моя жизнь сама себе отвратительна. Потому что нет у меня водительских прав, потому что я не знаю английского, потому что я не разу не была за границей. А кровь, что сочилась из меня стала подсыхать и мне это казалось пролятием. И что этим месячным не будет конца.

— Твоими бы устами…, — вздохнул Бирес.

— Втянешься, — обнадежил его Арзарес. – Я с тобой хотел о вчерашнем визитере поговорить.

Ночью мне приснилось, что я — сорокалетняя женщина, и что я сплю, и что мне снится, что я двадцатисемилетний мужчина и что моя жена еще раз забеременела, и родила, а потом я получил диплом врача и заставляю свою жену с грудной дочкой поехать вместе со мной за границу в ординатуру. Они ужасно страдают. Они ни слова не знают по-английски. У них там нет друзей, за границей холодно, снег. И вот однажды, в какой-то Sunday я вывожу их за город на пикник, и расстилаю на траве одеяло, и они раскрывают корзинки и раскладывают на одеяле всякие вкусные вещи. После еды я открываю багажник, достаю заряженное ружье и расстреливаю их как собак. Полиция приходит ко мне домой. Лучшие полицейские сыщики Иллинойса пытаются уличить меня в убийстве. Они впихивают меня в камеру, они орут на меня, они не разрешают мне курить, не дают выйти в туалет, но я не сломался. И мой муж в кровати все время кричит: \"Если Эгози сказал. Значит он сказал. Я здесь сейчас командир\"

— О воре? – уточнил Бирес.

МОЙ САМЫЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ

— Ну, и о нем тоже, — сказал бывший страж. – Но там разговор выйдет долгий. Сначала давай расскажи, что ты о татуированном думаешь, который полубога искал.

Перевод М.Блау

— Я же только его труп и видел, — удивился Бирес. – Наверное, много чего сказать можно было, да прихлопнул его наш Ксарти вместо того, чтобы допросить.

Мой самый лучший друг опИсал ночью мою дверь. Я живу на четвертом этаже в доме без лифта, на съемной квартире. Иногда это делают кобели, помечая территорию, чтобы отогнать других самцов. Но он — не собака, он — мой самый лучший друг. И, кроме того, это была не его территория, это была дверь моей квартиры.

— А если убрать иронию? – попросил Арзарес. Словами этого здоровяка было не пронять.

— Странный субъект, — сказал Бирес, немного подумав, — который не вписывается в историю, рассказанную Ксарти. Судя по реакции духа, он тоже не понимает, откуда этот татуированный туранец со своим Обществом взялся.

За несколько минут до этого мой самый лучший друг ждал автобуса. Он не знал, что делать. Но понемногу его мочевой пузырь стал побеждать его. Он пытался сопротивляться, напоминал себе, что автобус должен вот-вот прийти, и продержался больше десяти минут. Вдруг он вспомнил, что я, его самый лучший друг, живу всего в нескольких сотнях метров от остановки, на улице Заменгоф, 14, на четвертом этаже в доме без лифта, на съемной квартире. Он покинул остановку и начал двигаться в направлении моей квартиры. Не совсем шагом, наполовину бегом. А потом и совсем бегом. И с каждым шагом его сдержанность становилась ему все более затруднительной, так что он уже думал войти в какой-нибудь двор и пописать там на стенку, на дерево или на газовый баллон. Когда ему в голову пришла эта мысль, он был менее, чем в пятидесяти метрах от моего дома, и мысль эта показалась ему немного скотской и очень-очень большим признаком слабости. О моем самом лучшем друге можно сказать много плохого, но он — не слабак. Так что он тащился еще пятьдесят метров, а потом поднялся еще на четыре этажа, в то время, как его мочевой пузырь продолжал раздуваться, как шар, что вот-вот должен лопнуть.

— Ты в курсе, что двух других членов этого Общества так и не нашли? – спросил Арзарес.

Когда он дошел, наконец, до моей квартиры, он постучал в дверь. Потом позвонил. И снова постучал. Сильно. Меня не было дома. Именно сейчас, когда я, самый лучший его друг, был так ему нужен, я предпочел пойти в какой-то паб, усесться удобно у стойки и попытаться убедить каждую входящую подругу пойти ко мне домой переспать. Мой самый лучший друг стоял у двери, отчаявшись, он слепо надеялся на меня, а сейчас было слишком поздно. Он уже не мог преодолеть эти четыре этажа вниз. Единственное, что он смог сделать потом, это написать «Прости» на помятой бумажке.

— Ничего удивительного, — ответил Бирес. – Наш Ксарти так организует поиски, словно специально стремится к отрицательному результату. И мне плевать, что он меня слышит. Я правду говорю.

— Заканчивай ерничать, — попросил товарища по искусству Арзарес. – Эти двое кажутся мне опасными противниками. Наверняка, они очень скоро выйдут на оставшихся братьев, и если один из них окажется тем самым полубогом, нас ждут большие неприятности.

Подруга, которая согласилась пойти ко мне домой в ту ночь, раскаялась в этом, увидев у двери лужу. «Во-первых,» — сказала она — «это омерзительно. Я не наступлю на это. Во-вторых, даже если ты подотрешь это, твой дом уже пропах этим. И в третьих,» — добавила она, оставив вежливый тон, — «Если твой самый лучший друг писает тебе на дверь, это о чем-то говорит.» И после короткой паузы добавила. «О тебе». И еще немного помолчав, — «Не особенно хорошее». И ушла. Это она сказала мне, что кобели так помечают территорию. Когда она говорила это, она сделала короткую паузу после слова «кобели» и посмотрела на меня многозначительно, взглядом, который должен был сказать мне, что есть много общего между моим самым лучшим другом и кобелем. И посмотрев на меня многозначительно, она ушла. Я принес с балкона половую тряпку и ведро воды и пока мыл пол пел себе под нос боевую песню. Я был очень горд, что сумел сдержаться и не дать ей пощечину.

— От меня-то ты чего хочешь?! – вспылил было Бирес, но потом сменил гнев на милость. – Думаешь, разочарую тебя в твоих подозрениях? Если так, то правильно делаешь. Я не верю, что тело туранца предназначалось одному из братьев. Происхождение у них общее и структура ткани бытия обязана быть схожей. А Ксарти сказал, что оболочка явно не под него делалась, он даже в неё вселиться не попытался.

КАЦЕНЕЛЬБОНГЕН

— Ты опытней меня в таких вещах, — сказал Арзарес, — но нет никаких сомнений, что Общество к братьям имеет самое прямое отношение. Туранец говорил о видении, в котором ему явились четыре духа.

Перевод: Ш.Резник

— Для самых сложных вещей, — сказал Бирес, прихлебывая вино, — обычно находятся самые простые объяснения. Скорее всего, один из братьев и впрямь в прошлое свое пришествие организовал это самое Общество, которое должно было готовиться к его возрождению. Но срок ожидания оказался непомерно длинным, и однажды в ритуалы Общества закралась ошибка, и дальнейшие оболочки стали отличаться от той, что дух задумал для себя изначально. Повториться этот казус мог бесчисленное количество раз, и я почти не сомневаюсь, что именно так оно всё и было. В результате, к настоящему моменту тела членов Общества превратились в некую безумную субстанцию, имеющую отдаленное сходство с оригиналом. Этим и объясняется то, что привиделись туранцу четыре полубога вместо одного. Из его тела исчезли те составляющие, что отвечали за нахождение разницы между братьями во время исполнения ритуала обнаружения.

В аду меня усадили в чан с кипящей водой. Я заоpал от невыносимой боли. На телеэкpане показывали жизнь в pаю. По-моему, я видел Каценеленбогена секунду-дpугую — он игpал в гольф или в кpикет.

— Почему же Ксарти не пришел к таким же выводам? – не унимался Арзарес, хотя по лицу было видно, что доводы Биреса он принял.

Жена однажды сказала: \"Семь лет ты пашешь как пpоклятый, и все впустую. Тебе не повышают заpплату. Это все оттого, что ты не умеешь себя пpеподносить. Посмотpи, напpимеp, на Каценеленбогена.\" Я посмотpел, напpимеp, на Каценеленбогена. Всю жизнь я смотpю на него. Я pешил пpинять душ, но не было гоpячей воды. У Каценелебогена, небось, она есть.

— Испугался, — таков был ответ. – Он своих братьев, как огня боится. Теперь, я думаю, сообразил что к чему, но поиски решил не отменять. Так, на всякий случай. Не забивай себе голову этими татуированными.

Где б я не оказался, мне постоянно ставили в пpимеp Каценеленбогена. В школе, дома, в споpтзале, на pаботе. Каценеленбоген не был гением. Пpосто он был чуть-чуть удачливее меня.

— И всё-таки! – решил добить тему бывший страж. – Что если Общество организовал безумный брат? Его структура может быть иной.

Я уволился по собственному желанию. Мы пеpеехали в дpугой гоpод. Я начал неплохо заpабатывать. Десять лет я ничего не слышал о Каценеленбогене. У меня pодился сын. Тетя, пpоживавшая в Швейцаpии, скончалась, завещав мне большое наследство. В самолете, летящем по pейсу \"Базель — Тель-Авив\", я обнаpужил Каценеленбогена.

Бирес оторвался от бутылки, внимательно посмотрел на собеседника, потом сделал еще пару глотков.

Рядом со мной сидел pаввин. Он говоpил без умолку, но я его не слушал. Я уставился в затылок Каценеленбогену. \"Твоя жизнь лишена всякого смысла. Она бездуховна и безыдейна\", — сказал с укоpизной pаввин. Я заказал апельсиновый сок. Каценеленбоген пpедпочел фpанцузский коньяк. \"Посмотpи, напpимеp, на…\", — возопил pаввин. Я вскочил и помчался в дpугой конец салона. Стюаpдесса потpебовала, чтобы я уселся на свое место: \"Посадка чеpез полчаса. Немедленно пpистегните pемни, как это сделал…\" Я pванул на себя аваpийный люк и выпpыгнул наpужу.

— Ты умнее, чем кажешься, — сказал он. – Я о таком варианте не думал. Но, скорее всего, в этом случае вероятность ошибки в соблюдении всех тонкостей ритуала не меньше, а в несколько раз больше, чем во всех остальных.

В загpобном миpе самоубийство считается тяжким гpехом. Когда меня волокли в пpеисподнюю, я заметил Каценеленбогена и остальных пассажиpов. Они сидели в омнибусе, увозившем их в pай. Выяснилось, что самолет pазбился пpи посадке. Если бы у меня хватило теpпения подождать самую малость… как это сделал Каценеленбоген.

— Твои слова вселяют уверенность, — промолвил Арзарес.

ЮЛИЯ

— Просто среди наших проблем, — отвечал ему хозяин покоев, — татуированное Общество самая малая. Ты обмолвился в самом начале, что тебе есть, что поведать о ночном воре.

Перевод: Ш.Резник

— Да, интересного обнаружилось предостаточно, — сказал бывший страж. – Но я хотел, чтобы при этом разговоре присутствовал и Карун-Ра. Здесь речь пойдет не о том, чтобы разрушить мои тревоги.

Солдаты извинились за то, что застрелили меня. Было темно, дело происходило вблизи от границы, и алюминиевая трубка в моей руке была похожа на оружейный ствол. Если бы я отреагировал на их крики… но я, как обычно, не придал им значения. И она заплакала девственным и чистым плачем, как плачет человек, познавший в жизни только добро.

— Слепец сейчас не в том состоянии, — отозвался Бирес. – Ему пришлось вдвое хуже моего, а этот ночной вызов к Ксарти его окончательно подкосил.

Они рассказали ей о трех пулях, поразивших меня, две продырявили позвоночник, о том, как я завопил от боли… вообще-то, боли я не почувствовал, а просто притворился, как притворялся, шепча женщинам \"Я люблю тебя\", думая: \"Тьфу!\" — до тех пор, пока не встретил ее.

Арзарес согласно кивал головой, слушая эти слова.

Из ее глаз полились слезы, они катились по тугим щекам и стремглав спускались по стройной шее. Юный офицер коснулся рукой ее плеча, нижняя ее губа задрожала, она явственно ощущала исходящее от него желание.

Наша жизнь была наводнена символами, истинный смысл которых разгадывала любовь: лунный свет — это сон, боль — это явь, свидания у разрушенного моста. Теперь мне это ни очем не говорит.

— Я удивляюсь, — произнес он, — как он вообще жив остался с такими-то повреждениями. И всё же полагаю, лучше повременить с разговором до его выздоровления. Думаю, он вскоре восстановит силы.

Когда я был маленьким, мне снились гладколицые ангелы, погребающие меня под навозной кучей. Даже сейчас мне не нравится, когда меня хоронят.

Она возвращается с кладбища, сбрасывает плащ, задвигает за собой кухонную дверь, затыкает тряпкой щель. Я боюсь взглянуть ей в лицо. Она включает газ, с облегчением усаживается в углу и откидывается к стене.

— Ну, нет! – возмутился Бирес. – Раз уж начал дело, то изволь довести до конца. Ты меня заинтриговал, и оставаться дальше в неведении, я не желаю. Что там с этим вором? Ты, между прочим, так и не объяснил, зачем отпустил его!

Через шестнадцать минут, когда она умрет, исчезнет наша любовь. Если бы я имел такую возможность, я бы разразился сдавленными рыданиями.

— С этим-то всё просто, — сказал Арзарес. – Я назначил за ним слежку, рассчитываю, что он выведет нас на заказчика. Только думаю, что и он не более чем посредник. Вернее, наемный работник.

— А в чем разница? – не понял Бирес. Зелтран тоже различия не уловил.

— Через посредника товар доставляется к заказчику, — объяснил бывший страж. – А в нашем случае никакого товара нет. Вора в поместье послали за пустышкой. Он вынес от нас всего два артефакта. Знаешь каких?

Бирес замотал головой.

— Один служит для очистки жидкостей от ядов, — сказал Арзарес. – Другой посильнее, но его вор планировал оставить себе. Можно сказать, проявил инициативу. Решил прихватить один из универсальных ключей.

— Велика редкость! – усмехнулся Бирес.

Продолжать повествование Арзарес не спешил, ожидая пока собеседник обдумает уже сказанное.

— Но ведь это бред, — сказал Бирес. – Кто-то подготавливает визит в нашу сокровищницу с такой тщательностью, что лишь по стечению обстоятельств вора удается схватить. Вдобавок этот некто осведомлен о содержащихся у нас артефактах, потому как краже подверглись вполне конкретные образчики. Вор, по твоим словам, не стремился взять количеством. Однако, вместо того, чтобы похитить нечто действительно ценное, он хватает какое-то фуфло.

— Ты и вправду полагаешь это бредом? – изумление Арзареса выглядело вполне натурально.

— Думаю, не всё так просто, — признался Бирес. – Однако, где подвох, не вижу.

— Н-да, — покачал головой Арзарес. – Далеки мы от народа. Любой следователь любой сыскной службы сразу сообразил бы в чем дело. То, что произошло вчера, это всего лишь инсценировка ограбления. Кому-то надо было сделать так, чтобы сложилось впечатление будто вор унес с собой нечто действительно ценное. На самом же деле этот пресловутый организатор уже давно вынес из сокровищницы заинтересовавшие его артефакты.

— И зачем ему было привлекать к себе внимание, — не понял Бирес, — устраивая представление с проникновением в поместье вора?

— Он боялся, что пропажу рано или поздно обнаружат, — дал ответ Арзарес, — и станут искать похитителя среди своих. А если бы его план сработал, то все подозрения, очевидно, легли бы на вчерашнего грабителя, которого требовалось только незаметно устранить, и тогда концов было бы не найти.

— Сет тебя дери, Арзарес! – воскликнул Бирес. – Твое прошлое оказалось не таким уж и бестолковым.

— Я уже составил список похищенного, — сказал бывший страж и протянул папирус Биресу. – Можешь оценить? Я не прошу подробностей, просто некое общее суждение, способное помочь в поисках. Действовать надо быстро, пока наш похититель не оборвал все ведущие к нему ниточки.

Бирес взял составленный здоровяком документ и погрузился в его изучение. Выражение его лица при этом претерпевало постоянные метаморфозы. На нем успели отразиться: непонимание, радость, удивление, страх, торжество и еще с десяток чувств, неподдающихся четкой классификации.

— Очень-очень интересно, — наконец заключил временный хозяин Зелтрана. – С одной стороны, просто хорошая подборка артефактов, за которую на Закате можно выручить достаточно золота, чтоб отстроить немаленький замок. С другой, между всеми предметами проглядывается некая взаимосвязь. Оформить эти подозрения в слова я не могу, слишком малое мне известно. Скорее всего, существует некий артефакт, вокруг которого и должны формироваться похищенные усилители магии.

— Спасибо, — ответил Арзарес, — хотя ничего нового ты не сказал.

— Если оставишь мне списочек, — сказал Бирес, — я посижу над ним еще немного, вдруг сумею чего новое углядеть.

— Неужто наизусть не выучил? – усмехнулся бывший страж.

— Неужто копии для себя не сделал? – нашелся Бирес. – Оставляй. Когда Карун-Ра оклемается, он первым делом сюда зайдет. Мы тогда с ним на пару попытаемся обмозговать, на что артефакты сгодиться могут.

— Я вообще-то от него и рассчитывал получить ответ, — прямо заявил Арзарес. Зелтрана немного покоробила подобная некуртуазность, но Бирес, похоже, привык к манерам гостя. – Здесь нужна искорка, озарение, чтобы взаимосвязь углядеть, твоя же сила немного в ином.

— Сетовы кишки…, — вздохнул Бирес, припал к бутылке и не отпускал её, пока всё вино не перекачивало в живот мага.

— И еще, — сказал Арзарес, — хоть я и понимаю, что это лишнее, но всё-таки попрошу тебя ничего не говорить Карфоту о том, что обнаружилась пропажа более, чем двух артефактов.

— Ты подозреваешь Карфота?! – воскликнул лысый маг.

— Я подозреваю всех, — сказал Арзарес, — но его в первую очередь. У Карфота было больше всех возможностей осуществить всю эту операцию. Доступ к сокровищнице у него имелся. Да и появлялся он там чаще всего, я это уже проверил. Следующим, кстати, идешь ты. Но это не главное. В распоряжении Карфота находится целая армия «лиловых», неподконтрольная более никому. Наши солдаты-шпионы преданы ему, как собаки. Обрати внимание, не Хозяевам или Черному Кругу, а отдельно взятому человеку – Карфоту. С их помощью он мог отыскать подходящего человека для проникновения в поместье, а особо доверенные люди должны были устроить правдоподобную гибель вора или его исчезновение. Теперь, когда грабителя поймали, все промежуточные звенья будут в срочном порядке ликвидироваться. Остается надеяться, что моим людям удастся первыми выйти на посредников.

— Твоим людям? – Бирес слез с кровати и приблизился к гостю, словно сомневался, что правильно расслышал, и больше не желал допускать эту ошибку.

— Часть «лиловых», а также несколько горожан, — не смутился Арзарес. – Люблю иметь свои уши, чужим не всегда можно доверять.

— Ты – опасный человек, — очень серьезно сказал Бирес.

— Я внимательный и осторожный, — ответил ему бывший страж. – И не более. Кроме того я предан общему делу.

Арзарес поднялся, бросил взгляд на Зелтрана. Пес счел за лучшее притвориться спящим.

— Постой, — обратился Бирес к Арзаресу, когда тот уже находился в дверях. – Почему ты не обратился к Ксарти? Он же читает мысли всех магов поместья. Если вор и в самом деле Карфот, он бы мог уличить его.

— Ему нет никакого дела до того, что не связано с его братьями, — ответил Арзарес. – Пришедшего к нему с такой просьбой он в лучшем случае прогонит, в худшем – пустит на опыты.

Биресу не нашлось, что возразить. И Арзарес, видя, что продолжения не последует, решил, что пришло время закрыть дверь с обратной стороны.

— Ну, дела, — вздохнул лысый маг, вновь располагаясь на кровати. В руках его уже был тот самый заветный папирус.

Зелтран беспокоить стигийца не стал. Им обоим нужно было подумать. Биресу над списком похищенных артефактов, боцману над услышанным. Из обрывков фраз Зелтран кое-как сумел составить картину происходящего в поместье Хозяев.

Во-первых, с недавних пор власть здесь находится в руках некоего Ксарти, духа по происхождению. Имеются у этой твари братья, от которых он, Зелтран, судя по всему, и пострадал. Особенно насторожили боцмана слова мага о том, что Ксарти «читает мысли всех магов поместья». С учетом того, что Бирес рассчитывал использовать Зелтрана для борьбы с этим существом, узнать подобное было, мягко говоря, неприятно. Что может сделать простой пес с тем, кто поработил целое сборище магов?! Но вроде бы Бирес и некий Слепец сумели вырваться из-под контроля Ксарти, это вселяло хоть какое-то подобие надежды.

Во-вторых, неприятности стигийцев одним этим Ксарти не ограничивались. Некий маг схитил из сокровищницы кучу артефактов и почти что сумел замести следы своей преступной деятельности. Что это давало Зелтрану? Выходило так, что пока ничего, но неизвестно, как события обернуться и тогда эти знания могут пригодиться. Вдруг понадобится союзника среди магов искать…

— Странно это всё, — прервал размышления боцмана Бирес.

Он отложил список в сторону и сейчас расхаживал по комнате взад-вперед.

— Что думаешь, пес? – спросил он, когда взгляд его упал на Зелтрана.