— А что ты этим козлам из прокуратуры предъявишь? Рожу свою немытую?
Ладно, поехали, тут без акваланга делать нечего.
Илларион вынырнул тихо, без единого всплеска и сразу быстро завертел головой во все стороны, осматривая обрывистые берега карьера. Омоновцев нигде не было видно, а через минуту наверху хлопнули дверцы и натужно взревел двигатель. Судя по всему, майор со своими орлами заглотил наживку и укатил докладывать, что задержанный Забродов убит при попытке к бегству. Следовало, однако, учитывать возможность ловушки: в узких азиатских глазках усатого майора сквозила звериная хитрость, и потому Илларион не торопился покидать карьер. Присмотрев поблизости торчащую из глинистого откоса черную от старости корягу, он осторожно подплыл к ней, продуманными движениями скованных рук отталкиваясь от скользкого берега, и притаился под этой ненадежной защитой, выжидая, когда оставленные в засаде стрелки, если они есть, потеряют терпение и уйдут.
Плавать в наручниках оказалось делом весьма и весьма непростым — был момент, когда Илларион решил, что утонет здесь, как мышь в ведре. Но годы тренировок не пропали втуне — он не утонул и теперь сидел, спрятавшись под корягой, как какой-нибудь рак. Правда, подумал Илларион, даже в нашем учебном центре ни одна светлая голова не додумалась до того, чтобы ввести в программу обучения плавание в наручниках.
В правом боку ощущалось легкое жжение. Рана, похоже, была несерьезная, пуля прошла по касательной, вспоров кожу, но потеря крови — тоже не сахар, тем более, что в здешней воде наверняка резвится На просторе множество бацилл. Хорошо, что в подмосковных водах не водятся пираньи, решил он и, плюнув, полез на берег.
Как оказалось, это тоже было очень непросто. Откос карьера оказался слишком крутым и скользким, и до его верхнего края от поверхности воды было метра три-четыре. Несколько раз Илларион срывался и с плеском падал в воду, увлекая за собой град мелких комьев. На ум ему опять пришла барахтающаяся в ведре мышь. Он обломал ногти и несколько раз довольно чувствительно приложился лицом, не успев защитить его скованными руками. После каждого падения ему приходилось выбирать для восхождения новое место: стекавшая с его одежды вода делала и без того скользкий склон совершенно непригодным для подъема. Один раз перед тем, как упасть, он ухитрился выворотить из склона здоровенный ком спрессованной глины, и тот, конечно же, свалился ему прямо на голову, едва не довершив то, что не смог сделать усатый майор Жангалиев и еще многие до него.
На то, чтобы выбраться из этой лужи, у него ушел почти час, но в конце концов Илларион вытянулся во весь рост на краю карьера, дыша, как загнанная лошадь, и пытаясь вернуть лихорадочно колотящееся где-то в глотке сердце туда, где ему надлежало пребывать. Отдыхать, однако, было некогда: вот-вот сюда должна была понаехать тьма народу, чтобы выудить из мрачных глубин карьера его бренное тело и приобщить к материалам следствия.
Забродов встал и осмотрелся. Видневшееся поодаль шоссе отпадало: пока он будет дожидаться на обочине идиота, который рискнет в таком виде посадить его в свою машину, его сто раз успеют подобрать люди в форме и подшить к делу. Что-что, а дыроколы калибра 7,62 у них всегда при себе.
В противоположной стороне где-то у самого горизонта белели корпуса новостройки — один из дальних форпостов Москвы. Илларион повернулся спиной к шоссе, несколько раз глубоко вздохнул, восстанавливая дыхание, и ровной солдатской рысью побежал в сторону города, высоко поднимая ноги, чтобы не цепляться за спутанные космы прибитой дождями травы.
Он мог бы бежать так сколько угодно, но до новостроек оказалось всего километров пять-шесть, и вскоре он уже беседовал с водителем одинокого таксомотора, загоравшего на стоянке, окруженной обязательным для каждой новостройки непроходимым морем грязи. Из грязи неприступными бастионами торчали двенадцатиэтажные корпуса, вблизи оказавшиеся не белыми, а грязно-серыми. Между бастионами осторожно, как цапли по болоту, пробирались нагруженные авоськами аборигены. Проходя мимо Иллариона, они бросали на него испуганные взгляды и торопились поскорее миновать странную фигуру в рваной, перепачканной подсыхающей глиной одежде. Они испугались бы по-настоящему, разглядев наручники и пропитанный кровью бок куртки, но Илларион предусмотрительно прикрыл бок локтем, а скованные кисти зажал между колен, в просительном полупоклоне застыв перед окошком со стороны водителя.
— Отвали, мужик, — сказал водитель, старательно глядя в сторону — все, что ему было нужно, он уже рассмотрел. Тоже мне, клиент. — Ты на себя посмотри. Ну как я тебя такого в машину пущу? Ты же мне весь салон извозишь, неделю потом отмывать придется. Пить надо в меру, мужик. Последнее это дело — по канавам валяться, да еще среди бела дня. На автобусе езжай. Во-о-он там остановка.
— Слушай, друг, — проникновенно сказал Илларион, — я тебе заплачу, сколько скажешь. Ну, сам подумай — куда мне с этим в автобус?
И он показал водителю свои руки.
— Во, блин, — сказал водитель. — Ни хрена ж себе! Ты откуда сбежал? Если тебя менты ищут, то я в эти игры не играю.
— Да какие менты! Это я с ребятами на ящик коньяка поспорил, что в наручниках под водой две минуты просижу. Ну, приняли, конечно, до того, спорить не буду…
— И где ж твои ребята? — заинтересованно спросил водитель. Он уже предвкушал, как вечером расскажет в гараже этот анекдот. После смены в гараже чего только не услышишь, но это, похоже, всем хохмам хохма. — Или ты один нырял, для тренировки?
— Да какая тренировка! Испугались они, козлы. Под водой, сам понимаешь, за временем не последишь. Сидел, пока воздуха хватало, а вынырнул, гляжу — нет никого. Слиняли, гады. Решили, наверное, что утонул. Пока из карьера выбрался, извозился весь, как свинья.
— Так ты в карьер нырял? Ну, мужик, жить тебе вечно! Деньги-то есть у тебя?
— Тут, в кармане. Только мокрые они, наверное. Ты возьми сразу, сколько надо, а то мне не дотянуться.
— Это ничего, что мокрые, — сказал водитель, запуская руку в карман Илларионовых брюк и извлекая слипшуюся пачку. Он отлепил от пачки несколько бумажек, подумал, вернул несколько штук на местом засунул пачку обратно в карман. — Мокрое высохнет. А это, — он кивнул на окровавленный бок куртки, тоже друзья?
— Да нет. Арматурина там какая-то торчала.
— Ладно, садись. Куда поедем? Илларион назвал адрес.
— Дело, конечно, твое, — сказал таксист, выруливая со стоянки, — но я бы таким друзьям морды начистил. Выловил бы по одному и в нужнике утопил.
— Даже не сомневайся, — поддержал разговор Забродов. — Хотя, с другой стороны, что с них возьмешь? Пьяные же все в дуплет. Сам был не лучше. Этот карьер похлеще любого вытрезвителя.
— Это точно. И как ты оттуда вылез? Да еще в наручниках…
— Не говори. Сам удивляюсь.
— Да, брат, жить захочешь — откуда хошь вылезешь.
Через некоторое время такси подрулило к стоянке, на которой работал Родин и где стоял «лендровер» Иллариона. По просьбе Забродова водитель подъехал к самой цепи, преграждавшей въезд на территорию стоянки, и сигналил до тех пор, пока к машине не подбежал охранник.
Охранник носил длинные волосы и круглые очки и был похож на Джона Лен-нона гораздо сильнее, чем это полагается охраннику на автостоянке. Одет он был соответственно — в линялые джинсы дудочкой и застиранную рубаху в крупную черно-красную клетку.
— Ты что, охренел? — заорал «Леннон» на таксиста. — Куда ты прешься? Это платная стоянка, а не таксопарк!
— Извините, это я его попросил, — сказал Илларион, выглядывая в окно. Родин здесь?
— Родин сменился, будет только послезавтра… А вы, часом, не Забродов?
— Забродов. А что?
— Славик сказал, чтобы я помог, если вам чего понадобится. Есть проблемы?
— Не без этого. Спасибо, шеф.
— Не за что, ты ж заплатил. Будь здоров. А морды им все-таки набей! — посоветовал таксист, давая задний ход.
Он был доволен, несмотря на перепачканный салон. С этого ныряльщика он взял столько, что и в три дня не заработаешь, да и история хороша — ребята в гараже обхохочутся. И потом, как ни крути, а человека выручил.
— Да, — сказал «Леннон», критически осмотрев Иллариона. — Проблемы налицо.
— Да вы не беспокойтесь, — сказал ему Илларион. — Я сейчас уйду. Мне бы только наручники распилить.
— Зачэм пилить, дарагой? — с сильно преувеличенным кавказским акцентом сказал «Леннон». — Пойдем со мной, всо издэлаим!
Фундаментом сторожки служил одноместный гараж, переоборудованный в мастерскую. Усадив Иллариона на черный от въевшегося масла табурет, «Леннон», вооружившись гнутой проволочкой и насвистывая сквозь зубы, принялся колдовать над наручниками. Несмотря на несерьезную внешность, руки у него росли откуда следовало, и уже через несколько минут Илларион с облегчением растирал запястья.
— Вот и все, — сказал «Леннон», швыряя отмычку на верстак. — Дело мастера боится. Теперь посмотрим бок.
— Не стоит, — сказал Илларион. — Там всего лишь царапина. Вы мне и так помогли.
— И теперь вы, конечно же, отправитесь дальше сражаться за правое дело, иронически продекламировал «Леннон». Он определенно начинал нравиться Иллариону.
— С чего это вы взяли, что я сражаюсь, да еще и за правое дело?
— Вид у вас такой… невинно убиенного, но благополучно воскресшего борца за правое дело.
— Правда? Тогда мне, похоже, и вправду следует сначала привести себя в порядок.
— Не кокетничайте. Вы и без меня прекрасно знаете, как выглядите. В таком виде вы не пройдете и двух кварталов, как вас сцапают и снова бросят туда, откуда вы вылезли.
— Слушайте, — не сдержавшись, сказал Илларион, — вы мне нравитесь.
— Я многим нравлюсь, — скромно признался «Леннон». — Правда, многим я не нравлюсь. И, что характерно, вторым я не нравлюсь по тем же причинам, по которым нравлюсь первым. Из чего следует, что мир далек от совершенства… Кстати, вы не голубой? Нет? Все правильно, голубым я почему-то как раз не нравлюсь, как, впрочем, и они мне. Мы с ними друг другу взаимно не нравимся, и это, черт возьми, хорошо.
— Почему? — спросил Илларион.
— Потому что браки голубых бесплодны, а я намерен со временем подарить миру гения. Вы уже подарили миру гения? Нет? А почему? Что значит — недосуг? Мир без гениев сер, и на свободе в нем плодятся недоноски, которые надевают людям наручники, стреляют в них из пистолетов и бросают их — людей, а не пистолеты, в антисанитарную грязную воду. Или сначала бросают, а потом стреляют?
— Это произошло одновременно, — признался Илларион. — Вот видите… Но вода-то была грязная, правда?
— Очень.
— Вот. Давно пора вывести всех на чистую воду. Ну вот, готово. Хотя я на вашем месте показал бы это врачу.
В течение этого чепухового разговора веселый знакомец Иллариона успел обработать рану перекисью водорода, смазать края йодом, приложить какую-то холодную мазь, накрыть марлей и заклеить пластырем. Теперь он закрыл аптечку и с довольным видом отряхнул руки.
Илларион подвигал локтем, повращал рукой в плечевом суставе. Повязка мешала, но не слишком.
— Не проверяйте, не проверяйте, — сказал «Леннон», — лучше бывает только за границей, и то нечасто. Моя мама всю жизнь проработала медсестрой в больнице Склифосовского. Она так насмотрелась на всякие увечья, что до смерти боялась оставлять меня одного и вместо детского сада таскала к себе на работу. Так что к семи годам я мог смело претендовать на диплом медсестры… то есть, пардон, медбрата.
— Медицинский? — спросил Илларион.
— Что? А, нет, конечно. В золотом детстве я навидался выпущенных кишок и открытых переломов на всю оставшуюся жизнь. Так что поступил на философский…
— Ого.
— Вот вам и «ого». Бросил я это дело к чертовой матери. Водки хотите?
— А еды никакой нет?
— Еда едой, а я вас про водку спрашиваю. Еда подразумевается.
— Если подразумевается, тогда и водки можно.
Он порылся в куче хлама за верстаком и выудил оттуда бутылку и два стакана. Из другого угла достал полиэтиленовый пакет, в котором обнаружился изрядный кусок вареной колбасы, два крутых яйца и два же длинных и унылых парниковых огурца.
— Что это у вас всего по два? — спросил Илларион.
— Отрыжка философского образования. Дуализм. Единство и борьба противоположностей.
— Какие же тут противоположности? Закуска…
— Не скажите. Огурец длинный, яйцо короткое. Огурец, как известно, трава, а яйцо — как раз, напротив, почти курица. В то же время их, как вы справедливо заметили, объединяет и роднит то, что они являются закуской и через несколько минут сольются в экстазе в наших желудках, откуда и выйдут через некоторое время в виде однородного продукта…
— А колбаса?
— А вот это и есть тот самый однородный продукт!
— Приятного аппетита, — сказал Илларион.
— Ах, да, пардон. Я забыл, что вы выросли не в больнице Склифосовского.
— Ничего. Кишок и сломанных костей я тоже повидал предостаточно.
— Судя по вашему виду, это правда… Кто вы такой, спрашивать не буду — все равно не скажете. Или скажете?
— Не скажу.
— Само собой… «Лендровер» под брезентом ваш?
— Мой.
— Всю жизнь мечтал иметь такую машину. Дадите прокатиться?
— Попозже. Сейчас это вредно для здоровья — могут по ошибке сунуть туда, откуда я вылез.
— Попозже так попозже. За что выпьем?
— За чистую воду.
— Годится. Поехали.
Незадолго до наступления темноты «Леннон» куда-то быстро смотался на своем потрепанном «жуке» и вернулся с джинсами и футболкой для Иллариона. Судя по размеру, одежда принадлежала ему.
— Не знаю, право, как вас благодарить, — сказал Забродов. — Вы прямо как добрая фея.
— Но-но! Какая я вам фея? Просто когда человеку нужна помощь, надо или помогать до конца, или не браться за это дело вообще.
— Для философа вы на удивление здраво рассуждаете.
— Так потому же и бросил…
Несмотря на возражения Иллариона, парень настоял на том, чтобы подвезти того, куда он скажет. Дождавшись наступления темноты, они покинули стоянку, бросив ее на произвол судьбы. «Леннон» махнул рукой.
— Основная масса клиентов уже загнала своих коней в стойла, а остальные будут колобродить до утра. В крайнем случае, сами как-нибудь разберутся.
Неподалеку от Белорусского вокзала они прокололи колесо и потеряли полчаса, потому что у «Леннона» была запаска, но не было домкрата. В конце концов они добрались-таки до места, где Илларион бросил машину. Забродов издали заметил, что около «шестерки» крутятся какие-то люди, и уже собрался дать своему добровольному помощнику команду проехать мимо, но тут они миновали припаркованный возле дома Быкова автомобиль Мещерякова. Всмотревшись повнимательнее, Илларион узнал в одной из маячивших на противоположной стороне дороги фигур своего приятеля.
— Давай к той машине, — сказал он «Леннону».
Нестриженый философ лихо развернулся посреди шоссе и с шиком затормозил возле белой «шестерки». Теперь Илларион узнал и второго — поначалу его сбили с толку джинсы и голубая спортивная куртка, но сейчас не оставалось никаких сомнений в том, что это Сорокин. Илларион выставил голову в открытое окно и грозно прорычал:
— Эй, полковники, вы зачем чужую машину лапаете?!
— Ого, — сказал «Леннон».
— Вот тебе и «ого», — передразнил его Илларион.
Глава 9
— Сволочь ты, Забродов, — сказал Мещеряков, опуская руку. Признаться, он и сам не вполне осознал, что собирался сделать: не то за сердце схватиться, не то за пистолет. — Неужели нельзя обойтись без спецэффектов?
— Валидолу дать? — спросил его Сорокин. — У меня имеется… как раз для таких случаев.
— А что, твои подчиненные часто воскресают из мертвых? — с усталым интересом спросил Мещеряков.
— Потише там насчет подчиненных, — сказал Илларион, выходя из «фольксвагена». — Кто это тут твой подчиненный?
Он обернулся к «Леннону» и помахал ему рукой.
— Еще раз спасибо вам за все. Теперь вам лучше всего уехать.
— Ну вот, — донеслось из машины. — Как всегда, на самом интересном месте.
— Уверяю вас, ничего интересного нам не предстоит, — утешил его Илларион. Все те же выпущенные кишки и сломанные кости. Сплошная проза жизни.
— А помощь вам точно больше не требуется?
— Точно. Я теперь под охраной двух полковников, так что все в порядке.
— Ого, — снова сказал «Леннон» и дал газ.
— А это еще кто? — спросил Мещеряков, глядя вслед удаляющемуся «жуку».
— Хороший парень, — улыбнулся Илларион. — Философ с автостоянки. С одинаковым мастерством открывает наручники без ключа и штопает пулевые ранения. А треплется как — заслушаешься. Не то что ты.
— Ладно, это все ерунда, — встрял мудрый Сорокин, видя, что Мещеряков опять начинает раздувать ноздри и смотреть исподлобья. — Вы лучше расскажите, как вернулись с того света. А то вы так себя ведете, что полковник Мещеряков вот-вот расстреляет еще какую-нибудь машину.
— А что, одну он уже расстрелял?
— Да, когда узнал, что вы убиты при попытке к бегству.
— А что за машина?
— Красный «ситроен».
— Ах, этот. Туда и дорога. Честно говоря, Андрей, не ожидал от тебя.
— Ладно, — отходя, буркнул Мещеряков. — Как ты все-таки уцелел?
— Да глупость сплошная, — махнул рукой Илларион. — Ну, стреляли, не попали… точнее, не совсем попали.
— Ты ранен?
— Скорее, оцарапан. И сильно рассержен. Вдобавок я чуть было не утонул и весь извалялся в грязи.
— А сюда зачем приехал? Тянет на место преступления? Кстати, Быкова ты застрелил?
— За кого ты меня держишь? Майор его застрелил, усатый такой омоновец. Казах он, что ли.
— Жангалиев, — сказал Сорокин. — Вот сволочь.
— Не спорю… А сюда пришел за машиной. Там у меня телефон остался, да и колеса мне сейчас не помешают. И потом, не могу же я просто так взять и бросить машину госпожи полковницы!
— Трепло, — сказал Мещеряков, — уездный Казанова. О моей машине ты бы и не вспомнил.
— Слушай, капитан, — привычно переходя на «ты», спросил Сорокин, — мы тут с полковником все головы ломаем: как это ты ухитрился тетрадку в почтовый ящик сунуть?
— Не понял, — сказал Илларион. — Какую тетрадку? В какой ящик? Что-то вы мне не то шьете, гражданин начальник.
— Ну как же, — сказал Сорокин, — вот эту самую тетрадочку… и бумажку с номером Мещерякова.
— Не валяй дурака, Илларион, — попросил Мещеряков. — Номер записан твоей рукой.
— Так, — сказал Илларион. — Вот молодчина! Сообразила, значит… А тебе, выходит, — повернулся он к Андрею, — кто-то позвонил.
— Ну да. Та самая бабуся, которую ты про Быкова расспрашивал.
— Как же, помню. Въедливая бабуля.
— Так что же с тетрадью вышло?
— Тетрадь я передал Климовой. Это вдова…
— Знаем, чья она вдова.
— Тетрадь велел передать Сорокину, а тебе, Андрей, просил позвонить и рассказать, что и как, если я вдруг пропаду. А этот ваш Жангалиев ее возьми и зацапай. Я уж думал, плакала тетрадочка. Ай да Климова! Кстати, что с ней?
— Существует протокол допроса Климовой, в котором черным по белому записано, что ты был сообщником Быкова и пристрелил подельника, не поделив с ним прелестей этой самой Климовой. Протокол Климова не подписала, сама куда-то исчезла дома ее нет, ни у матери.
— А кто проводил допрос?
— Твой друг Рябцев.
— А дело-то дрянь, полковники. Климову где-то держат и выбивают показания. Они столько наворотили, что она теперь — их единственная надежда, У нее, кажется, был еще сын. Где он?
— У ее матери, где-то в Тушино, — сказал Сорокин. — Погоди, капитан. Ты думаешь…
— Уверен, черт побери! Точный адрес есть?
— Адрес сейчас узнаем. Открывай машину, телефон нужен!
— Вот черт, — сказал Мещеряков Сорокину, пока Илларион искал по карманам ключи и открывал дверцу. — Жена из отпуска вернется, а я в морге. Что я ей скажу?
— Умнее всего будет промолчать, — сказал Сорокин и, выхватив у Иллариона трубку сотового телефона, быстро набрал номер. — Краснов, ты? Сорокин беспокоит… Слушай, Гриша, нужно срочно узнать адрес матери Валентины Климовой. Да, по делу Забродова и Быкова… Сделаешь? Хорошо, я перезвоню минут через пять. Спасибо, Гриша. Действуй. Только… Сам понимаешь. Да. Никому. Все.
— Поехали в Тушино, полковники, — сказал Илларион. — Перезвоним из машины.
Он прыгнул за руль «шестерки», а полковники разместились в салоне. Машина сорвалась с места с совершенно неподобающей для ее возраста и класса стремительностью и пулей понеслась по Ленинградскому шоссе, натужно ревя двигателем и барабаня карданом.
— Вот не думал, что эта телега может так бежать, — сказал Андрей, стараясь не вслушиваться в раздражающий стук, доносившийся из-под пола кабины. — Расскажу жене — не поверит.
— Поверит, — сказал Илларион, проскакивая на красный свет, — только на твоем месте я бы не рассказывал.
Сорокин снова позвонил в управление и записал в блокнот адрес и телефон. Прервав связь с Красновым, он тут же набрал номер матери Климовой, Трубку долго не поднимали, но в конце концов заспанный женский голос ответил: — Слушаю.
— Я прошу прощения за поздний звонок, — начал он. — Это полковник Сорокин из уголовного розыска. Валентина случайно не у вас? У меня возникли вопросы, а дома у нее телефон не отвечает.
— Нет, ее здесь не было. Возможно, она у кого-то из своих подруг или отключила телефон.
— Я еще раз прошу прощения. Ее сын у вас?
— Антошка? Да, у меня. Он спит. Послушайте, в чем…
— Никому не открывайте дверь. Никому, понимаете? Даже мне. У меня есть основания предполагать, что вашу дочь удерживают с целью получения от нее ложных показаний. Вашему внуку и вам угрожает опасность. Поэтому никому, повторяю, не открывайте дверь. Когда ситуация изменится, я вам перезвоню. Вы все поняли?
— Да, я поняла.
Она больше ничего не добавила и положила трубку.
— Сильная женщина, — поделился впечатлением Сорокин. — Просто кремень. Ни истерик, ни лишних вопросов.
— Дочка в нее, — сказал Забродов. — До сих пор диву даюсь, как она их с тетрадью обвела. Только вот зря она этому Рябцеву протокол не подписала. Он-то про тетрадочку не знал, так что протокол этот — тьфу. Смело могла подписать.
— Ага, — сказал Сорокин, — а они бы ее тогда раз — и в дамки. Зачем им свидетель? Попала под машину, водитель с места происшествия скрылся — и концы в воду.
— Тоже верно. Надо ее найти, полковники. Надо вообще с этим делом закругляться, надоело.
— Закруглиться будет непросто, — подал голос с заднего сиденья Мещеряков. Ты про Рахлина слышал?
— Слышал. Мне Жангалиев специально телевизор включил и дал послушать, чтобы я понял, на каком свете нахожусь. Он-то, чудак, считал, что я уже одной ногой в могиле.
— В чем-то он был прав, — сказал Мещеряков. — Ты теперь призовая дичь, они ни спать, ни есть не будут, пока тебя не шлепнут.
— Так ведь шлепнули уже, сколько можно?
— Сколько нужно, столько и можно. Они быстро разберутся, что к чему, если уже не разобрались.
— Похоже, что еще не разобрались, — вставил Сорокин. — Мне бы сообщили. Краснов мне только что сказал, что дальнейшие поиски тела отложили до утра.
— Так что до утра я — человек-невидимка, — удовлетворенно констатировал Илларион. — Этим надо воспользоваться. А мать Климовой надо просто спрятать — не дежурить же у нее под дверью круглые сутки.
— Это мысль, — сказал Сорокин. — Надо только подумать, куда.
— Придумаем, — пообещал Илларион. — Есть же у нее какие-нибудь подруги.
Некоторое время они молчали. Мещеряков закурил и предложил сигарету Сорокину. Теперь они дымили вдвоем, пуская дым в окошко.
— Кстати, — сказал вдруг Илларион, — я все думаю про Алехина.
— И что ты про него думаешь? — поинтересовался Мещеряков.
— Я почти уверен, что он вез Рахлину что-то очень важное, какую-то улику против Северцева и его покровителя.
— Похоже на то, да что толку? Алехин убит, улика пропала. Скорее всего, на нее наложил лапу все тот же Северцев. — В свете последних событий это вызывает некоторые сомнения, — возразил Забродов. — Возможно, Рахлин был убит именно потому, что его противники не нашли то, что вез Алехин, и решили, что посылка уже у него.
— А может, она и была у него? Может быть, он придерживал полученные данные, торговался, например? Ну, пусть не торговался, а выжидал наиболее удобного момента, чтобы нанести удар наверняка… Или Алехин просто зашвырнул это дело куда-нибудь подальше, в какое-нибудь болото…
— Все может быть. Но есть еще-один вариант. Машину Алехина так и не нашли… Ты ведь знаешь, Андрей, что мы с ним какое-то время работали бок о бок.
— В Кабуле, — уточнил Мещеряков.
— Ага… Так вот, парень он был способный, нравился мне очень, и я ему кое-что иногда показывал — так, маленькие хитрости, секреты домашней хозяйки. Ты знаешь, что у меня в «лендровере» есть тайник?
— Откуда мне это знать?
— Теперь знаешь. Как-нибудь на досуге я тебе разрешу его поискать, и ставлю свой израильский бронежилет против твоей «беретты», что ты его не найдешь.
— Не нужен мне твой бронежилет.
— Сказки лучше, что жалко «беретты».
— Ну и жалко, только при чем тут Алехин?
— Алехин тут при том, что я ему этот тайничок показал. Очень он ему тогда понравился.
— Ты думаешь, что груз все еще может быть в его машине?
— Именно, Андрюша, друг ты мой дорогой!
— Но машины-то нет.
— Знаешь, когда я сегодня принимал грязевую ванну в карьере, мне в голову пришла одна мысль. То есть мыслей было хоть отбавляй, но они к делу не относятся. Так вот: а нет ли поблизости от генеральской дачи какого-нибудь карьера или на худой конец реки?
— Болото там есть, — сказал Мещеряков.
— От дороги далеко?
— Дорога насыпная, прямо через болото. Постой, постой…
— Вот же черт головастый! — восхитился Сорокин.
— Наконец хоть кто-то оценил меня по достоинству, — скромно сказал Илларион.
Он свернул в неосвещенный двор, резко снизив скорость, и осторожно повел машину по разбитому корявому асфальту, вместе с полковниками старательно вглядываясь в таблички на дверях подъездов, тускло подсвеченные слабыми лампочками.
— Можете не портить глаза, — сказал вдруг Сорокин. — Они уже здесь.
И он указал на стоявшую через два подъезда от них милицейскую «девятку». В кабине никого не было.
Капитан Рябцев пребывал в дурном настроении. Полученный по телефону нагоняй отнюдь не способствовал улучшению его душевного состояния, которое и без того было достаточно паршивым. В этом вонючем деле с самого начала все пошло наперекосяк. Дался хозяину этот Забродов! Не тронь дерьмо — не придется морщиться. А многоуважаемый Дмитрий Антонович влез в это самое дерьмо по уши. Поперся к Забродову сам, привык, что перед ним все на задних лапках ходят — как же, хозяин! А теперь, небось, обгадился с головы до ног…
А крайний кто? Конечно, Рябцев! Наворотили, наследили, нагадили во всех углах, а Рябцеву разгребать. Вот волки!
Нашли молодого — песни петь. И Климова эта, соплячка, стерва, уперлась, как баран, трактором не своротишь. Теперь ей, конечно, одна дорога — за Забродовым следом. Она, дура, молчать не станет, ума у нее на это не хватит. Не дело, а какая-то покойницкая: ни одного живого человека, сплошные трупы — и потерпевшие, и обвиняемые, и свидетели. Интересно, как это Генеральному прокурору понравится — он-то у Северцева, кажется, зарплату не получает.
А ведь, если все фигуранты дела померли, кого станут спрашивать? Рябцев похолодел. Его и будут спрашивать, кого же еще! Все ниточки к нему ведут. И как эти ниточки проще всего обрезать? Ну-ка, кто с трех раз угадает? Правильно, мальчик, на тебе конфетку. Замочить капитана Рябцева, вот и вся недолга! Погиб, мол, при исполнении…
И, главное, ничего же не сделаешь! Климову и ту увезли. Сам же и отправил к хозяину на дачу — такой был приказ. Сам-то, Северцев, шастает где-то по своим делам, а дела у него, брат ты мой, такие, что лучше и не знать. Рахлина вон застрелили.
Ну, пока что я ему, допустим, нужен. Климова молчит, Забродова не нашли ни живого, ни мертвого, так что со мной ему еще работать и работать. И работать надо хорошо — глядишь, и пронесет. Как же эту Климову прижать, чтобы протокол подписала? Северцева до утра не будет, а его промыватели мозгов без него Климову пальцем не тронут: любит Дмитрий Антоныч при процедурах присутствовать, хлебом его не корми… А время-то идет. То, что труп Забродова не нашли, — это, братцы, хуже некуда. А ну как он живой? Жангалиев этот — дурак, он Забродова в деле толком не видел, хотя, похоже, и вышло у них там что-то, о чем майор помалкивает. Стесняется, видать, волчина. И то, что он Забродова пристрелил, вилами по воде писано. Трупа-то нет…
Капитан крякнул, раздавил в переполненной пепельнице окурок и взялся за телефонную трубку. У нее, у Климовой, пацан ведь еще остался… Будут показания, непременно будут. Он набрал номер и стал ждать, слушая длинные гудки. Опять они на Казанском баб снимают…
Ковалев и Губин вовсе не снимали баб, а на Казанский еще даже и не заезжали, хотя в их культурной программе такой пункт значился. Честно говоря, они туда и ехали, но обстоятельства сложились таким образом, что пришлось задержаться.
Обстоятельства эти высветились светом фар их «девятки», когда они свернули в боковую улицу, чтобы срезать угол по дороге к вокзалу. Какой-то мужик, обхватив руками ствол молодой липы и широко раскинув ноги, отдыхал мордой вниз прямо на газоне. Левая нога его при этом далеко свесилась с бордюра на проезжую часть. Нога была в светлом носке, а туфель валялся поблизости.
— Жмурик, что ли? — притормаживая, спросил пугливый Губин.
— Да хрен его знает, — недовольный задержкой, буркнул Ковалев. — Надо посмотреть.
Задержка сейчас была не в жилу: Ковалев настроился на другое. Один знакомый коммерсант-ларечник угостил его сегодня каким-то экзотическим фруктом, о название которого можно было сломать язык. Называлась эта зеленая волосатая дрянь, кажись, фейхоа или как-то очень похоже — не название, а чистая матерщина. Ларечник клялся и божился, что матерный этот фрукт творит с потенцией просто чудеса. На потенцию Ковалев никогда не жаловался, но попробовать было жуть как интересно, поэтому подношение он принял и заглотал, толком даже не разобравшись, кислое оно там или сладкое. Заглотал прямо перед дежурством, чтобы было чем удивить Зойку.
А тут — вот.
Можно было, конечно, проехать мимо, оставив мужика лежать там, где он лежал, но следовало все же создавать хоть какую-то видимость служебного рвения, поэтому он велел Губину остановить машину и неохотно полез наружу, напяливая фуражку.
Мужик, конечно же, оказался вовсе не мертв, а просто пьян в дымину. То есть настолько пьян, что, когда Ковалев с помощью Губина отлепил его от дерева и перевернул на спину, он и не подумал проснуться, а лишь промычал что-то нечленораздельное и самым наглым образом захрапел.
Ковалев решил плюнуть и ехать дальше: пусть эту падаль подбирает тот, кому больше нечем заняться. Но его остановило то, что пьяный был что-то уж слишком прилично одет. Выглядел он весьма преуспевающе и пил, как видно, не в подворотне — нажрался в дорогом кабаке и выпал в осадок по дороге домой. Счастье его, что хоть до газона дотянул…
На правой руке пьяного мягко светился, отражая свет далекого уличного фонаря, позолоченный «Ролекс» — видно, был он левшой, — а в вырезе рубашки приветливо поблескивала золотая цепочка, и не цепочка даже, а приличная цепь, плохо сочетавшаяся с ободранной, скорее всего, о шершавый ствол липы мордой.
— Ничего, — пробормотал Ковалев, это мы поправим.
— Чего, Паш? — спросил Губин.
— Ничего, — отмахнулся Ковалев. По сторонам смотри.
Понятливый Губин выпрямился и стал вертеть головой, просматривая улицу в обе стороны, а опытный Ковалев, привычно подсунув ладонь под голову пьяного, уже возился с застежкой цепочки. Застежка была какая-то нестандартная, и голова пьяного тряслась и дергалась в неласковых руках сержанта. От этой тряски пьяный на секунду прояснился и, глядя на Ковалева мутными поросячьими глазами, с трудом промямлил:
— How do you feel, mister Lartseff? Thank you, I\'m OK. К-ха-ра-шоу.
После этого он хихикнул и выключился.
— Чего он там, Паш? — забеспокоился Губин.
— Да это фирмач, мать его. Развелось их, сволочей… — сообщил напарнику Ковалев, окончательно озлившись и сдергивая цепочку через голову, так что уши перебравшего фирмача едва не оторвались к чертовой матери.
Кроме цепочки и часов, напарники разжились туго набитым бумажником из натуральной кожи. Заглянув в бумажник, Ковалев присвистнул и заторопился. Как раз в это время в машине раздался телефонный звонок. Ковалев, махнув рукой Губину, сел в машину и взял трубку. Заметив, что Губин сидит, как истукан, и смотрит на него преданными дурацкими глазами, он треснул напарника по шее и ответил на вызов только после того, как машина тронулась, оставив выпотрошенного фирмача блаженно похрапывать под липой.
— Опять баб топчете? — как всегда спросил Рябцев.
— Ничего подобного, — обиделся Ковалев. — Алкаш тут какой-то колобродил, пришлось урезонивать.
— Он с вами? — быстро спросил Рябцев.
— Э-э-э… да нет. Отпустили. Он вроде тихий, только все возмущался, почему его домой не пускают. Ну, мы ему объяснили, что это не дом, а трансформаторная будка…
— Ладно, леший с ним. Поедете в Тушино, — Рябцев продиктовал адрес, заберете мальчишку. Старухе скажете… Нет, со старухой разговаривать бесполезно, она-то уж точно молчать не будет. Старуху тоже заберете. Отвезете сам знаешь куда… Напарник твой как — доверять ему можно?
— Нормально, Сергеич, не выдаст. А что случилось-то?
— Лучше не спрашивай. Спокойней спать будешь. Только имей в виду, что от этой поездки целость ваших шкур очень даже зависит.
— Сергеич…
— Все, Ковалев, некогда болтать. Тут или грудь в крестах, или голова в кустах. Действуй.
Рябцев положил трубку. Ковалев вздохнул.
— Чего там, Паш? — спросил Губин.
— Чего ты расчегокался сегодня, как заведенный? — рыкнул Ковалев. — В Тушино поехали, вот чего.
— А зачем?
— Дело делать. И если ты, Колян, кому заикнешься…
— Ну что ты сегодня, правда, как с цепи сорвался? — не выдержал Губин. — Я ж всегда…
— Всегда — это одно, а сегодня, брат, совсем другое… Хоть ты бросай все да беги, честное слово. Только ведь найдут, заразы.
— Да ты чего, Паш?
— Да замолчи ты, ради бога, без тебя тошно.
В молчании они добрались до Тушино и, немного поплутав в незнакомом районе, отыскали нужный номер дома. Это была длинная крупнопанельная девятиэтажка подъездов на восемь, а то и на все десять, построенная, судя по высоко поднявшейся вокруг нее зелени, уже довольно давно. Лет двадцать назад, прикинул Ковалев, а то и все двадцать пять.
Нужная им квартира располагалась в пятом подъезде. Губин заглушил мотор и вслед за Ковалевым вылез из машины, терзаемый смутным беспокойством — что-то уж больно нервным казался ему сегодня Друг Паша, обычно такой веселый и снисходительно-доброжелательный. Что-то с ним не то… Может, этот заморский фей… как его там называют, на него как-нибудь не так подействовал? Или, может, подействовал как надо, вот в нем это дело и бродит — пальнуть-то им не в кого? Зойка на Казанском, а они вон где, аж в Тушино…
Лифт не работал. Ковалев плюнул — конечно, так и должно было случиться. Уж если одно пошло наперекосяк, так и все остальное туда же. Теперь не хватает только, чтобы фирмач этот, проспавшись и глянув на часы, которых больше нет, его, Ковалева, вспомнил и разыскал. Это, конечно, сказки, но чего в жизни не бывает.
Вот, к примеру, сам он, старший сержант Ковалев. Пришел ведь в милицию дурак дураком, хуже этого самого Губина. Думал тогда: в милиции буду служить, да не где-нибудь, а в столице, мирных граждан буду от всякой сволочи защищать, а они мне за это — почет и уважение. «Ведь недаром сторонится милицейского поста и милиции боится тот, чья совесть нечиста…» Дядя Степа хренов! Мирные граждане на тебя волком смотрят, так прямо в глазищах и читаешь: козел ты, мол, лимита, мент поганый… Спасибо Рябцеву, приметил, просветил, наставил на путь истинный. Лейтенантом он тогда был, да, видать, таким ушлым уродился — быстро службу понял. Только вот связался он в последнее время с каким-то тузом не из маленьких. Оно, с одной-то стороны, вроде бы и ничего: деньги тот платит исправно, и немалые деньги, но вот дела у него какие-то уж больно рисковые. И чем дальше, тем рисковее. Раньше-то попроще было, поспокойнее.
Старуха, которую вместе с пацаном ведено было доставить на одну интересную подмосковную дачу, жила, оказывается, на пятом этаже. Это уже было не по правилам: почему не на девятом? Если уж выдалось такое сучье дежурство, то могла бы жить и на крыше, как какой-нибудь Карлсон. Вполне могла бы, а вот поди ж ты пятый…
Система здесь была блочная, на две квартиры — общий тамбур. Дверь в тамбур, само собой, закрыта, и вместо доверчивого стекла во всю высоту двери, как это задумал когда-то архитектор, слыхом не слыхавший про квартирных воров, — крепкие сосновые доски, крытые светлым лаком в несколько слоев. Красиво и удобно. Надежно, главное. И два, мать его, замка.
Ковалев позвонил, подождал немного и позвонил еще. Никакого шевеления. Нам не привыкать, решил Ковалев, вдавил кнопку пальцем и не отпускал. Даже здесь было слышно, как надрывается в квартире звонок. Наконец щелкнул замок внутренней двери: у старухи не выдержали нервы.
— Кто там? — послышалось из тамбура.
— Телеграмма, — бухнул Губин.
— Подсуньте под дверь.
— Откройте, — сказал Ковалев, — милиция.
— Не открою, — заявила старая кошелка. — Приходите утром. И перестаньте трезвонить, вы разбудили ребенка.
— Получен сигнал, что в вашей квартире скрывается преступник. Откройте, или мы вынуждены будем сломать вам дверь. — Идите проспитесь. Если вы сейчас же не уйдете, я позвоню по 02.
— Вы что, с ума сошли? — озверел Ковалев. — Говорят же вам, это милиция!
— Вот и хорошо, — заявила старуха. — Встретитесь со своими. Не скучно будет на площадке стоять. Так я звоню?
— Убью ведьму, — прошипел Ковалев сквозь зубы.
— У меня прекрасный слух, молодой человек, — немедленно откликнулась «ведьма». — Вы напрасно теряете время. Убирайтесь отсюда, пока я и в самом деле не набрала 02.
— Хорошо, мы уходим, — миролюбиво сказал Ковалев и, осененный идеей, спросил: — У вас какой номер квартиры?
— Сто тридцать шестой, и вам это прекрасно известно.
— Вот же черт! — воскликнул сержант и даже, войдя в роль, громко хлопнул себя ладонью по лбу. — Извините, ошибочка вышла. Темновато тут у вас. Нам четыреста тридцать шестая нужна! Извиняюсь, спите спокойно!
Старуха не ответила, но через секунду из тамбура раздался стук захлопнутой двери и щелчок запираемого замка. — Ну, гнида, я тебе это припомню, пробормотал сержант. — Я тебе устрою варфоломеевскую ночь!
— Может, дверь выбьем? — предложил Губин.
— Тише ты, дурак. Весь подъезд на ноги поднимем. Не она, так кто-нибудь другой в милицию позвонит.
— Так мы же сами милиция.
— Баран ты, блин, а не милиция. Ты хоть понимаешь, что мы с тобой сейчас делаем?
— А что мы делаем? Ты бы сказал сначала, а потом обзывался.
— Пацана мы должны здесь взять. Похитить, понял? И старуху эту вместе с ним. Милиция… И не делай мне большие глаза, морда. Взялся за гуж — не говори, что не дюж.
— Так разве я что… А что делать-то будем?