Иви откинула волосы с лица. Запекшаяся кровь, которую я заметила сначала, была лишь верхушкой айсберга. Кожа вокруг пореза была отвратительного черно-синего цвета.

– Кто-то ударил тебя. – Пока Орен не заговорил, я почти забыла, что он стоял рядом. – Полагаю, прикладом пистолета.

Иви даже не взглянула на него. Ее зеленые глаза не отрывались от меня.

– Тоби не пришел на место встречи, зато туда явился кто-то другой. – Она закрыла ссадину волосами. – Они схватили меня со спины и сказали, что, если мне дорога жизнь, мне лучше забыть о Тоби Хоторне.

– Они назвали его настоящим именем? – Мне удалось сформулировать вопрос. Иви кивнула:

– Это последнее, что я помню. Потом они ударили меня, и я потеряла сознание. А когда очнулась, то обнаружила, что все вещи украдены. Они даже вывернули мои карманы. – Ее голос слегка дрогнул, но затем она взяла себя в руки. – Мы с Тоби спрятали сумку на экстренный случай: сменная одежда, немного наличных. – Мне было интересно, осознает ли она, как крепко сейчас сжимает эту сумку. – Я купила билет на автобус и приехала сюда. К тебе.

У вас теперь есть дочь, сказала я Тоби, когда узнала об Иви, на что он ответил: Даже две.

Проглотив клубок эмоций, собравшихся у меня внутри, я повернулась к Орену:

– Мы должны сообщить в полицию.

– Нет. – Иви схватила меня за руку. – Ты не можешь заявить, что пропал умерший человек, и Тоби не просил меня идти в полицию. Он велел прийти к тебе.

Мое горло сжалось.

– Кто-то напал на тебя. Мы можем заявить об этом.

– И кто, – огрызнулась Иви, – поверит такой, как я? Я выросла в бедности. Я была той девочкой, от которой никто не ожидал многого, к которой относились как к чему-то неважному, потому что у меня почти ничего не было.

– Привлечение полиции может связать нам руки, – отметил Орен. – Нам стоит подготовиться к требованию выкупа. Если мы не получим такого требования…

Я даже не хотела думать о том, что человек схватил Тоби не из-за денег.

– Если Иви скажет, где должна была встретиться с Тоби, вы сможете послать туда команду для обыска территории? – спросила я Орена.

– Считайте, что уже послал, – ответил он, а затем его взгляд резко переместился на что-то или кого-то позади меня. С той стороны до меня донесся звук, сдавленный, почти нечеловеческий, и я поняла, еще до того как обернулась, что я там увижу. Кого.

– Эмили? – Грэйсон Хоторн как будто смотрел на призрака.

Глава 7

Грэйсон Давенпорт Хоторн ценил контроль – в каждой ситуации, в каждой эмоции. Когда я шагнула к нему, он отступил назад.

– Грэйсон, – тихо позвала я.

Нет подходящих слов, чтобы описать взгляд, каким он смотрел на Иви, – словно она была мечтой, надеждой, мучением, всем.

Серебристо-серые глаза закрылись.

– Эйвери. Ты должна… – Грэйсон заставил себя вдохнуть. Он выпрямился и расправил плечи. – Кажется, мне лучше уйти, Эйвери.

Не сразу, но я поняла: он подумал, что у него галлюцинации. Снова. Разваливается. Снова.

Скажи мне еще раз, что я не сломлен.

Я подошла к Грэйсону и схватила его за плечи.

– Эй, – мягко произнесла я. – Эй. Посмотри на меня, Грэй.

Светлые глаза открылись.

– Это не Эмили. – Я заглянула ему в глаза и не позволила отвести взгляд. – И это не галлюцинации.

Грэйсон посмотрел поверх меня.

– Я вижу…

– Я знаю, – сказала я, положив ладонь ему на лицо и заставив вновь посмотреть на меня. – Она реальна. Ее зовут Иви. – Я не была уверена, что он слышал меня, не то что понял. – Она дочь Тоби.

– Она выглядит…

– Я знаю, – сказала я, не убирая руки от его лица. – Мама Эмили была биологической мамой Тоби, помнишь? – Новорожденный Тоби был тайно усыновлен семьей Хоторн. Элис Хоторн сымитировала беременность, чтобы скрыть усыновление и выдать его за собственного ребенка. – Это делает Иви Лафлин по крови, – продолжила я. – Это семейное сходство.

– Я думал… – Грэйсон резко замолчал. Хоторны не признавали слабости. – Ты знала, – парень посмотрел на меня, и я наконец убрала руку. – Ты не удивилась, увидев ее, Эйвери. Ты знала.

Я услышала то, что он не сказал: в ту ночь в винном погребе – я знала.

– Тоби хотел сохранить ее существование в секрете, – ответила я, убеждая себя, что именно поэтому я не рассказала ему. – Он не хотел такой жизни для Иви.

– Кто еще знает? – Грэйсон потребовал ответа тоном наследника, из-за которого вопросы звучали небрежно, как будто он оказывал человеку, которого допрашивал, любезность, задавая вопрос, вместо того чтобы вырывать ответ из его головы.

– Только Джеймсон, – ответила я.

Спустя долгое, мучительное мгновение Грэйсон посмотрел поверх меня на Иви, эмоции отразились в каждом мускуле его челюсти. Я не понимала, насколько его мучения были вызваны тем, что он думал, что я считаю его слабым, а насколько из-за нее. В любом случае в этот раз парень не прятался от своей боли. Он подошел к Иви, позволив боли прийти, как человек без рубашки, выходящий под ледяной дождь.

Иви уставилась на него. Должно быть, она почувствовала напряженность момента – напряженность Грейона, – но все же не стала заострять на этом внимание.

– Слушай, я не знаю, в чем дело. – Она указала на Грэйсона. – Но эта неделя была для меня по-настоящему долгая. Я грязная. Я напугана. – Ее голос дрогнул, и она повернулась ко мне: – Ты пригласишь меня внутрь и позволишь своим громилам выяснить, что случилось с Тоби, или мы просто будем стоять здесь?

Грэйсон моргнул, словно впервые увидел ее.

– Иви. Ты ранена.

Она вновь взглянула на него:

– Я раздражена.

Я сглотнула. Иви была права. Каждую лишнюю секунду, проведенную здесь, Орен и его команда будут сосредоточены на том, чтобы защитить меня, вместо того чтобы искать Тоби.

– Поехали, – слова словно камни застряли у меня в горле. – Нам лучше вернуться в Дом.

Орен распахнул заднюю дверцу джипа. Я залезла в машину следом за Иви и задумалась, так же ли, как я сейчас, чувствовала себя Пандора, когда открывала ящик.

Глава 8

Я разрешила Иви пользоваться моим душем. Думая о количестве ванных комнат в Доме Хоторнов, я поняла: мне важно, чтобы она находилась там, где я могу не спускать с нее глаз.

Я не учла того, что Джеймсон все еще спал в моей постели. Иви в отличие от Грэйсона, казалось, не заметила его по пути в мою ванну, но Джеймсон определенно заметил Иви. Как только дверь в ванную закрылась за ее спиной, он спустил ноги с кровати. На нем все еще не было рубашки.

– Рассказывай, Наследница.

По его выражению лица я попыталась понять, что он чувствует, но Джеймсон Хоторн был непревзойденным игроком в покер. Встреча с Иви должна была вызвать у него какие-то эмоции. То, что он скрыл их, поразило меня так же сильно, как и то, что Грэйсон не мог оторвать глаз от двери ванной.

– Я не знаю, с чего начать, – произнесла я. Я не могла заставить себя сказать: «Дело в Тоби».

Джеймсон широким шагом подошел ко мне.

– Скажи, что тебе нужно, Наследница.

Грэйсон наконец оторвал взгляд от двери. Он наклонился, схватил с пола майку и бросил ее в лицо брату:

– Еще горячего шоколада, пожалуйста, – сказала Элизабет. В руке у нее была кукольная розовая чашка.

Я отошла от стены, чтобы лучше рассмотреть сад. На тропинке у клумбы с желтыми розами стоял жестяной таз, наполненный грязной водой. Рядом стояла маленькая девочка с круглыми глазами и длинной деревянной ложкой помешивала его содержимое, сосредоточенно высунув язык. Зачерпнув воду розовым чайником, она подняла его и наполнила чашку Элизабет, расплескав по дороге половину. Вода перелилась через край и потекла по запястью Элизабет и ее руке. Девочка смотрела на Элизабет; та притворялась, что пьет.

– Вкуснее, чем в прошлый раз! – сказала она.

Малышка склонила голову набок и положила руки на голый живот; на лице появилась застенчивая улыбка. У нее отросли волосы: теперь над ушами и на затылке вились темные кудри. Кожа стала цвета кофе с молоком – видимо, от постоянного пребывания в саду, – а на месте скользких десен, по которым я когда-то проводила пальцем, выросли ровные зубы. Я бы и вовсе ее не узнала, если бы не глаза – круглые, внимательные, серо-голубые, те самые, в которых читался вопрос в то утро, когда я оставила ее в выложенной мхом колыбели.

Молча попятившись, я развернулась и побежала к дороге.

5

Сидя среди цветов, которым было по нескольку десятков лет, я разглядывала немногочисленные бутоны. Грант обрезал розы. На четверть дюйма ниже каждого среза из стебля пробивался плотный алый бутон, завязь нового цветка. Как и каждый год до этого, у Гранта будут розы на День благодарения.

Двадцать пять лет одиночества – и Грант снова начал общаться с Элизабет. Я была поражена до такой степени, что сразу поехала на цветочную ферму, бросив машину на дороге. Ключ я давно выбросила, поэтому перелезла через запертые ворота. Но вместо того, чтобы постучать в дверь водонапорной башни, пошла в розарий. Под закрытыми веками сияла застенчивая улыбка дочери; ее счастье, блестевшее, как вода в жестяном тазу, передалось и мне. Она была с Элизабет – и была счастлива. Тропинка из следов, которую я успела рассмотреть, убегая (глубокие, с утопленной пяткой – Элизабет, маленькие и плоские – моей дочери), сообщила мне, что она живет на винограднике постоянно. При мысли об этом я ощутила одиночество Гранта так же отчетливо, как счастье дочери.

Прошел час. У меня по-прежнему кружилась голова от того, что я увидела, и тут за спиной послышались шаги Гранта. Сердце заколотилось, как на цветочном рынке, когда мы впервые встретились, и я подтянула колени к груди, словно хотела заглушить этот звук. Грант встал вровень со мной и сел рядом, коснувшись меня плечом. Заткнул что-то мне за ухо. Я взяла и посмотрела. Белая роза. Поднесла ее к солнцу, и тень упала нам на лица. Мы долго сидели молча.

Наконец я повернулась к нему. Я не видела его два года. Время выгравировало морщины на его серьезном лице, но запах земли был таким же, каким я его помнила. Я придвинулась ближе.

– Какая она? – спросила я.

– Красивая, – ответил он. Его голос был тихим, задумчивым. – Сначала всегда стесняется. Но когда осмелеет, подходит, садится на колени и хватает за уши обеими руками – они у нее толстенькие, – и лучше этого ничего на свете нет.

– Ты ей объясняешь про цветы?

Грант кивнул.

– Слышала бы ты, как она говорит «онцидиум» и «ден дробиум»[12], стоя в оранжерее. Любит поливать орхидеи: ходит в одном подгузнике и таскает по теплице шланг.

Я представила ее мокрый голый живот, ножки, переступающие через тяжелый черный шланг.

– Я ее и ботанике тоже пытаюсь учить, – сказал Грант. Улыбка, заигравшая на его губах, была полна прекрасных воспоминаний. – Но пока получается не очень. Стоит завести историю семейства березовых, как она убегает. Не желает слушать о том, что мох растет без корней.

Мох растет без корней. Я замерла, когда услышала это. Всю жизнь я изучала биологию растений, но этот простой факт ускользнул от меня, а ведь, кроме него, больше и знать ничего было не нужно. Если бы я помнила об этом всегда, изменилась бы моя жизнь?

– Как ее зовут? – спросила я.

– Хейзел[13].

Примирение. Грант принялся вытягивать туго укоренившийся сорняк пырея, избегая смотреть мне в глаза.

– Я подумал, что, может быть, однажды она вернет мне тебя.

Она действительно помогла нам встретиться снова, но я знала, что, какие бы фантазии Грант ни питал насчет моего возвращения, было слишком поздно. Корень пырея оторвался, и Грант потянул за сухой отросток, нащупывая, куда он тянется под землей.

– Ты сердишься? – спросила я.

Грант долго не отвечал. Еще один корешок оборвался, и наконец он выдернул всю корневую систему и стал накручивать на палец сухую траву.

– Надо бы, – ответил он и замолчал, окидывая взглядом свои владения. – С тех пор как увидел Хейзел, я каждый день репетировал гневную отповедь. Ты ее заслужила.

– Знаю, – сказала я. – Так скажи мне. – Я посмотрела на него, но он отвел взгляд. И я поняла, что не услышу эти отрепетированные слова. Он не злился, хотя у него было на это полное право; он не хотел меня мучить. Такова была его природа.

Спустя минуту Грант покачал головой и вздохнул.

– Ты сделала то, что должна была сделать, – проговорил он. – И я сделал то же самое.

Я не ошиблась, предположив, что дочь живет на винограднике: Грант отдал ее Элизабет.

– Ужинать будем? – вдруг спросил он, повернувшись ко мне.

– Ты будешь готовить? – спросила я.

Он кивнул. Я встала.

Я двинулась было к водонапорной башне, но Грант взял меня за руку и повел к крыльцу большого дома. Только тогда я заметила, что краска на доме новая, и окна тоже.

Стол в гостиной был накрыт; полированное дерево блестело, а с обоих концов были две подставки под тарелки, полотняные салфетки, начищенное серебро и стояли две тарелки из тонкого белого фарфора с крошечными голубыми цветочками вдоль ободка. Я села, и Грант налил мне из кувшина воды в хрустальный бокал, а потом скрылся в дверях, ведущих на кухню. Затем внес на серебряном подносе целую жареную курицу.

– Ты так много наготовил для одного себя? – спросила я.

– Иногда я так делаю, – ответил он. – Когда думать не могу ни о чем другом. Но сегодня я сделал ее для тебя. Когда увидел, как ты перелезла через забор, сразу пошел включать духовку.

Он отрезал обе ножки и положил их на мою пустую тарелку, после чего принялся нарезать ломтями грудку. Принес из кухни соусник с подливкой и длинный противень с запеченными овощами: там были свекла, картошка и разноцветный перец. Пока он накладывал овощи, я успела обглодать первую ножку до кости. Положила чистую кость в лужицу подливки, а Грант сел напротив.

У меня было море вопросов. Я хотела, чтобы Грант описал каждый день, прошедший с тех пор, как он нашел ребенка в выложенной мхом корзине. Хотела знать, что он чувствовал, когда впервые заглянул в глаза дочери, была ли это любовь или страх. Как случилось, что малышка теперь живет с Элизабет.

Мне хотелось расспросить его об этом, но я лишь ела курицу, яростно рвала ее зубами, точно голодала с тех пор, как Грант готовил для меня в последний раз. Я съела ножки, оба крыла и принялась за грудку. Вкус мяса в моей памяти был связан с Грантом, его поцелуями после ужина, его прикосновениями, на которые он осмеливался, лишь когда я сама просила – в мансарде большого дома и на всех трех этажах водонапорной башни. Я оставила его, его прикосновения и его ужины, и с тех пор ничто не могло мне их заменить. Когда я подняла голову, то увидела, что он смотрит, как я ем, точь-в-точь как раньше, и его взгляд говорил мне о том, что он тоже так и не смог найти мне замену.

Я доела, и курица на серебряном подносе превратилась в пирамиду костей. Я взглянула на тарелку Гранта. Трудно было сказать, притронулся ли он к еде. Я надеялась, что все-таки притронулся. Надеялась, что не умяла всю птицу целиком. Чувствуя ее вес в желудке, я позволила Гранту оттащить себя наверх. Открыв первую дверь в коридоре, он подвел меня к узкой кровати, стоявшей не вплотную к стене; над матрасом возвышалась белая деревянная перегородка. Я улеглась. Грант взял мою голову и уложил ее на подушку. Затем прошел мимо кресла и достал с книжной полки розовый альбом.

– Это Элизабет для нее сделала, – сказал он и открыл его.

На первой странице был рисунок Кэтрин: лесной орех в цвету. Его достали из папки наверху, заламинировали в прозрачный пластик и прикрепили золотыми уголками. Под ним изящным почерком Элизабет было выведено имя моей дочери – Хейзел Джонс Гастингс – и дата ее рождения: 1 марта (на самом деле она родилась в другой день). Грант перевернул страницу.

На фото Хейзел лежала в колыбели, выложенной мхом, – в точности как я ее оставила. Когда я вспомнила, как любила ее в тот момент – безграничной любовью, затмевающей все вокруг, – в животе ухнуло и глаза наполнились слезами. На следующей странице Хейзел выглядывала из-за плеча Гранта, сидя в рюкзаке; на голове у нее была белая шляпка, подвязанная лентами под подбородком. Из каждого месяца ее жизни в альбоме было по две-три фотографии: первые зубы, первая человеческая еда, первые шаги – все было запечатлено с любовью и вниманием. На снимке с первого дня рождения Хейзел сидела на высоком деревянном стуле, перед ней стоял розовый пластиковый поднос, а на нем – пирожное с одной свечой. Глазурь на пирожном была густая, с шоколадными прожилками и золотыми бусинами, в точности как на моем дне рождения, когда мы справляли его с Элизабет. У меня потекли слюнки.

Я закрыла альбом и вернула его Гранту. В нем было все, что мне нужно было знать.

– Это ее комната? – спросила я.

– Когда приезжает, – ответил он. – Обычно по воскресеньям, иногда в субботу вечером. Мне очень хочется, чтобы она здесь ночевала, но она слишком скучает без Элизабет.

Он перелез через перегородку и лег рядом со мной. Его тело было горячим, когда коснулось моей руки.

Я огляделась. Стены украшали рисунки его матери: бумажные квадраты фут на фут на белом фоне в розовых деревянных рамах. Мебель тоже была розовой, с узором из белых маргариток: кресло-качалка, прикроватный столик и книжный шкаф.

– Ты ее отдал? – спросила я, и это было не обвинение. Впервые тон моего голоса в точности передал мои эмоции: чистое любопытство без намека на осуждение.

Грант кивнул.

– Я не собирался. Я полюбил ее в ту самую секунду, как увидел. Я любил ее так сильно, что забыл о еде и о сне и забросил цветы на целый месяц.

Значит, с Грантом случилось то же самое, что и со мной: забота о ребенке поглотила его без остатка.

Он повернулся ко мне; его большому телу было тесно между мной и бортиком кровати. Он продолжил говорить, уткнувшись мне в затылок.

– Я так хотел, чтобы она была счастлива, – сказал он, – но все время делал что-то не так. Я то перекармливал ее, то забывал сменить подгузник, то слишком надолго оставлял на солнце, пока работал в саду. Она никогда не плакала, но чувство вины не давало мне уснуть. Мне казалось, что я подвел ее, и тебя тоже. У меня не получалось быть отцом, которым я хотел быть, в одиночку, без тебя. И я понимал, что ты не вернешься ко мне, даже когда давал ей имя.

Грант поднял тяжелую руку и погладил меня по голове. Прижался щекой к моему виску, и его щетина меня защекотала.

– Я отнес ее Элизабет, – продолжал он. – Это было единственное решение, которое пришло мне в голову. Увидев меня на пороге с корзиной в руках, она заплакала и пригласила нас на кухню. Я жил у нее две недели, а когда уехал, не взял малышку с собой. На руках у Элизабет Хейзел впервые улыбнулась; я не смог их разлучить.

Грант обнял меня и склонился к моему уху.

– Возможно, то был всего лишь предлог, чтобы ее оставить, – прошептал он. – Я не справился. Прости.

Я просунула руку под его грудь. Когда он притянул меня к себе, я не отстранилась.

– Я тебя понимаю, – ответила я. Я тоже не справилась, и он понял это без слов. Мы держались друг за друга, как утопающие, но не пытались плыть к берегу и лежали так долгое время – не разговаривая и еле дыша.

– Ты рассказал Элизабет обо мне? – наконец спросила я.

Грант кивнул:

– Она хотела знать все. Думала, что я должен помнить каждую секунду каждого дня с тех пор, как она видела тебя в последний раз в суде, и очень разозлилась, когда поняла, что я ничего не знаю.

Он рассказал мне, как сидел за ее столом, в духовке жарилось мясо, а Хейзел спала на его руках. Почему ты не спросил, сказала Элизабет, когда Грант не смог ответить, как я провела свой шестнадцатый день рождения, закончила ли школу, что любила на завтрак.

– Она рассмеялась, когда я вспомнил, что ты не любила лилии, и ответила, что ты и кактусы не слишком любила.

Я подняла голову и взглянула на Гранта. Он улыбался, и я поняла, что историю с кактусом он знает.

– Она тебе все рассказала? – спросила я. Грант кивнул. – А про пожар? – добавила я, уткнувшись ему в грудь; слова были еле слышны.

Он снова кивнул. Его подбородок давил мне на затылок. Мы долго молчали. Наконец я задала вопрос, который долго держала в себе:

– Почему ты не догадался, что тогда произошло на самом деле?

Грант ответил не сразу. А когда ответил, это было похоже на долгий вздох.

– Моя мать умерла. – Я решила, что эта фраза означает конец моим расспросам, и не стала продолжать. Но он помолчал некоторое время и снова заговорил: – Было уже поздно спрашивать ее о чем-то. Но кажется, она сама верила в то, что подожгла виноградник. К тому времени она даже меня почти не узнавала. Забывала есть, отказывалась пить лекарство. В ночь пожара она была в мансарде и смотрела на огонь. По щекам ее катились слезы. Она начала кашлять, потом задыхаться, точно в легкие попал дым. Я подошел к ней, обнял за плечи. Удивился тому, какой она оказалась хрупкой. Видимо, с тех пор, как я в последний раз ее обнимал, успел вырасти на две головы. Она плакала и повторяла одно и то же снова и снова: я не хотела, чтобы так вышло.

Я представила фиолетовое небо, силуэты Кэтрин и Гранта в окне, и отчаяние, впервые охватившее меня, когда пламя полыхнуло в лицо жаром, вернулось. Кэтрин тоже его чувствовала. В ту секунду мы с ней стали единым целым; нас обеих уничтожило ограниченное понимание реальности.

– А потом? – спросила я.

– Целый год она рисовала одно и то же: фиолетовый гиацинт. Карандашом, углем, чернилами, пастелью. Наконец начала рисовать красками – на всем, от огромных холстов до крошечных почтовых марок. Высокие стебли и сотни маленьких лепестков. И все картины отдавала мне. Ни одна не была достаточно хороша для Элизабет. Каждый день она начинала сначала.

Я вспомнила банки с фиолетовой краской на верхней полке ее мансарды.

– Это был хороший год, – вспоминал Грант. – Один из лучших. Она пила лекарство, пыталась есть. Когда я проходил под разбитым окном, кричала, что любит меня. Я до сих пор иногда смотрю вверх, когда прохожу там, – вдруг ее увижу?

Никогда, даже в болезни, Кэтрин не бросала Гранта. Без поддержки, одна, она сделала то, что не удалось ни мне, ни Гранту: вырастила ребенка, не отказавшись от него. Меня вдруг переполнило глубокое уважение к ней. Я взглянула на Гранта: чувствовал ли он то же самое? Его глаза, полные слез, рассматривали рисунки матери.

– Она любила тебя, – проговорила я.

Он облизнул верхнюю губу:

– Знаю.

Его голос казался удивленным, то ли оттого, что мать любила его, то ли оттого, что он наконец осознал глубину ее чувства. Она не была идеальной матерью, но Грант вырос сильным; он умел любить и стал прекрасным цветоводом. Иногда ему даже улыбалось счастье. Никто не смог бы упрекнуть ее в том, что она плохо его воспитала, – по крайней мере, она была ничем не хуже других матерей. Я ощутила прилив благодарности к женщине, которую никогда не встречала, к той, что родила мужчину, которого я любила.

– Как она умерла? – спросила я.

– Однажды просто не встала утром. Я подошел к ней, а она уже не дышала. Врачи сказали, намешала алкоголь с таблетками. Она знала, что пить ей нельзя, но часто утаскивала бутылку с собой в постель. В конце концов доигралась.

– Мне так жаль.

Я говорила правду. Мне было жаль Гранта, жаль, что я никогда не познакомлюсь с Кэтрин. Что Хейзел не увидит бабушку.

Я обняла его в последний раз и, высвободив руку, поцеловала в лоб.

– Ты хорошо позаботился о Хейзел, – дрожащим голосом проговорила я. – Очень хорошо. Спасибо тебе. – Я перелезла через него и встала.

– Не уходи, пожалуйста, – сказал он. – Оставайся со мной. Можешь жить в башне, а я по вечерам буду готовить ужин.

Я оглядела рисунки на стенах: крокус, примула, маргаритка – цветы для маленькой девочки. Я не могла взглянуть на Гранта, не могла думать о его ужинах. Если бы я еще раз посмотрела в его глаза или учуяла запахи из кухни, то осталась бы навсегда.

– Я должна, – ответила я. – Не уговаривай меня, пожалуйста. Я слишком люблю дочь, чтобы вмешиваться в ее жизнь сейчас, когда она счастлива, о ней заботятся и любят.

Грант тоже встал. Обняв за талию, он притянул меня к себе.

– Но у нее нет мамы, – проговорил он. – А ее ничто не заменит.

Я вздохнула. Его слова не были призваны всколыхнуть во мне чувство вины, в них не было пафоса или попытки меня убедить. Он просто говорил правду.

Я спустилась по лестнице, Грант шел следом. В гостиной он опередил меня и открыл передо мной дверь, как джентльмен из давно ушедшей эпохи. Я быстро прошагала мимо.

– Приходи на День благодарения, – сказал он. – Розы как раз расцветут.

Я пошла по дороге к воротам, но чем дальше уходила от крыльца, тем меньше мне хотелось ехать назад через мост и запираться в голубой комнате. Я подождала, пока он закроет входную дверь. И когда услышала щелчок, бросилась к ближайшей теплице.

Мне нужны были цветы.

6

Я помчалась к Элизабет, перевязав букет, собранный у Гранта, веточкой с листьями и положив его между колен. Припарковавшись у входа на виноградник, побежала по длинной дорожке к дому. Красный трактор Элизабет стоял там же, где всегда. Окно кухни сияло мягким оранжевым цветом. В поздний час в октябре я ожидала застать Элизабет за ежевечерней дегустацией винограда, куда она взяла бы и Хейзел, но, похоже, они еще ужинали. Я подумала о том, как Элизабет умудряется управляться с делами на винограднике и одновременно растить малышку, страдает ли от этого качество ягод. Я не могла представить, чтобы она такое допустила.

На крыльце я остановилась и заглянула в окно. Хейзел сидела за кухонным столом в деревянном стульчике, который я видела на фотографии. После игр в саду ее искупали и переодели. Мокрые волосы, которые от влаги потемнели и вились еще сильнее, были причесаны на пробор и заколоты. На шее был повязан зеленый слюнявчик, закапанный чем-то белым и сливочным, тем же, что Хейзел слизывала с пальцев. Элизабет стояла ко мне спиной и мыла посуду. Когда вода перестала течь, я отступила от окна и спряталась за закрытую дверь.

Склонив голову, я уткнулась в букет. Там были лен, незабудки и лесной орех. Белые и розовые розы, гелениум и барвинок, примулы и море колокольчиков. Между плотно сомкнутых стеблей я воткнула кусочки бархатного мха, которые были едва видны, и присыпала букет пыльцой живокости. Он получился огромным, но все же неспособным передать все мои чувства.

Я глубоко вздохнула и постучала.

Буквально через секунду Элизабет подошла и распахнула дверь. Хейзел сидела на ее руках, уткнувшись в плечо. Я протянула цветы.

Элизабет улыбнулась. Ее лицо выражало узнавание и радость, но не удивление, которое я ожидала увидеть. Она смотрела на меня, будто я ее дочь, только что вернувшаяся с каникул. А она все это время только напрасно обо мне волновалась. Только вот каникулами в летнем лагере стали все мои подростковые годы, совершеннолетие, бродяжничество, одинокое материнство. Нельзя сказать, что Элизабет волновалась зря. Но сейчас годы, которые я провела вне дома, казались короткими и далекими.

Открыв дверь с москитной сеткой, она не взяла букет, а потянулась ко мне и обняла рукой за шею. Я прижалась к ее плечу, не занятому Хейзел, и так мы и стояли в неловком молчании, пока Хейзел не начала сползать вниз. Элизабет подхватила ее получше, а я отстранилась и взглянула на них обеих. Хейзел прятала лицо, а Элизабет вытирала слезы.

– Виктория, – проговорила она и сомкнула пальцы на моем запястье, – как я по тебе скучала.

Мы держали букет вместе. Наконец она взяла его.

– Проходи, садись. Ты ела? У нас остался чечевичный суп, а еще мы с Хейзел делали ванильное мороженое.

– Меня Грант накормил, – ответила я. – Но от мороженого не откажусь.

– Мороженое, – пробормотала Хейзел и взглянула на меня одним глазом. – Мммм…

– Ты уже свою порцию съела, козявка, – сказала Элизабет, поставила малышку на пол и потрепала ее по голове. Та хихикнула и спряталась у нее в коленях. – Но поможешь накормить свою маму.

Когда Элизабет как ни в чем не бывало упомянула о моем материнстве, мое сердце забилось сильнее, но Хейзел ничуть не удивилась. Она взяла Элизабет за руку, потащила ее на кухню, открыла низкий шкаф и достала красную пластиковую тарелку и крошечную резиновую ложечку.

Элизабет рассмеялась.

– Не думаю, что Виктория захочет есть детской ложкой, – сказала она.

Хейзел закрыла лицо тарелкой и спряталась за ноги Элизабет.

– Вообще-то, я не против, – ответила я. Колени превратились в вату, когда я увидела, как Хейзел передо мной робеет. Мне хотелось сесть за стол, усадить ее на колени и сказать, что я готова есть хоть лопатой, если она решит меня ею накормить.

Хейзел выглянула из-за ног Элизабет и сделала шаг мне навстречу, потом еще один. Вытянув руку вперед, дала мне ложку. Я потянулась и взяла ее.

– Спасибо, – сказала я. – Эта ложка мне подходит.

Элизабет села рядом на стул, и Хейзел забралась ей на колени. Вместе они положили мне мороженого из морозильника и придвинули тарелку. Зачерпнув мороженое маленькой ложкой, я положила на язык холодную густую массу. А когда подняла голову, Хейзел смотрела на меня, широко раскрыв глаза, и ждала. Ее красные губы были раскрыты. Я набрала целую ложку, медленно поднесла ее к губам, но в последний момент отправила ее в рот Хейзел. Та проглотила, улыбнулась и закрыла лицо ладонями. Потом убрала их и снова разинула рот.

Съев пять ложек, Хейзел сползла с колен Элизабет и села ко мне. Устроив свою шуршащую подгузником попу у меня на животе, она уткнулась затылком мне в подбородок. Я зарылась носом ей в волосы. Пахло от нее, как от Элизабет: оливковым маслом, корицей и цитрусовым мылом. Я вдохнула этот запах, обхватив ее за талию. Она ела сама, зажав ложку в кулаке. Мы с Элизабет не сводили с нее глаз; она сняла слюнявчик, и мороженое капало с ложки, пачкая ее льняное платье.

– Ты разве не поделишься с Викторией? – спросила Элизабет. Хейзел уже почти вылизала тарелку.

Она повернулась ко мне, и на лице ее возникло серьезное выражение, как у отца.

– Тория, хочешь? – спросила она.

Я покачала головой:

– Нет. Кушай.

Она вернулась к тарелке, отбросила ложку и начала есть растаявшее мороженое пальцами. Я окинула взглядом кухню. Обеденный стол и стулья, чистый кухонный стол, глубокая фарфоровая раковина – здесь ничего не изменилось. Единственным новым предметом была картина: фиолетовый гиацинт размером со спичечный коробок в рамке из синего стекла стоял на подоконнике рядом с синими стеклянными бутылочками ее матери.

– От Кэтрин? – спросила я, глядя на картину.

Элизабет покачала головой:

– От Гранта. Кэтрин умерла, так и не нарисовав гиацинт, который решилась бы мне преподнести. Но Гранту больше всего нравился этот, и он хотел, чтобы он был у меня.

– Прекрасная картина.

Элизабет кивнула:

– Я ее обожаю. – Она встала и принесла ее, поставила на стол между нами. Сотни маленьких соцветий прижались к высокому стеблю; их заостренные лепестки складывались в единое целое, как части головоломки. Это выглядело так естественно, что мне пришло в голову, что умение прощать должно приходить само по себе, – но в нашей семье, увы, все было по-другому. Я подумала о годах недопониманий, от желтых роз до пожара, о тщетных попытках простить и заслужить прощение.

Хейзел перевернула пустую тарелку вверх дном, потом подняла ее и принялась разглядывать след от мороженого на столе. Окуная в него пальцы, она стала рисовать круги, дикую абстрактную картину из сладкой массы на деревянной поверхности.

– Теперь все изменилось, – сказала Элизабет, точно прочитав мои мысли. – Мы с Грантом все обсуждаем. Мы любим друг друга и любим Хейзел. Не прячемся в своем одиночестве и в работе. Каждый день мы пытаемся простить себя.

Элизабет протянула мне руку, тем самым словно предлагая вернуться в эту семью, семью, которую я любила; вернуться и стать дочерью, любимой женщиной, матерью. Мысль об этом пугала меня, но я знала, что хочу именно этого. Я взяла ее руку. Хейзел положила сверху свою, липкую и теплую.

– Виноград вот-вот созреет, – проговорила я.

– Наверное. Я в последнее время не проверяла. В этом году я сдала виноградник в аренду; теперь это даже не мой виноград. Но я все еще пробую иногда, правда, больше по привычке.

– А можно мы попробуем? – спросила я, кивнув в сторону двора.

Элизабет взглянула на Хейзел, взяла влажное полотенце с сушилки и вытерла ей руки и лицо. Хейзел сползла с моих колен и встала на пол, прислонившись к моей ноге.

– Хочешь покататься? – спросила Элизабет.

Хейзел радостно закивала, села на пол там, где стояла, и стала ждать, пока Элизабет принесет ботинки.

Мы вышли на улицу и сели в трактор. Сначала Элизабет, потом Хейзел, которая вырывалась из моих рук, и, наконец, я. Хейзел сидела на коленях у Элизабет, обхватив ее за шею. Когда мотор трактора заревел, она уткнулась Элизабет в грудь, прижавшись ухом к ее подмышке, чтобы не оглохнуть. Мы двинулись вперед, проехали то место, где раньше стоял трейлер, и поднялись на холм, где в год пожара я отыскала первую спелую ягоду. Там Элизабет остановилась.

В винограднике было тихо. Хейзел приподнялась, оглянулась на ряды винограда, на дом. Ее сонные глаза скользнули по крыше и окнам второго этажа. Потом она взглянула на меня и вздрогнула, точно забыла, кто я такая. И, потянувшись ко мне, восторженно заверещала, и этот высокий звук пробил тонкую трещину в скорлупе моего сердца, которая лопнула, как тонкий хрустальный бокал.

Я притянула ее к груди. Мы сошли на землю и сели на корточки. Хейзел потянулась к грозди, и я вслед за ней. Сорвав одну ягоду, я прокусила ее и отдала половину ей. Она уже знала, что делать. Вместе мы прожевали кожицу, выплюнули косточки и стали катать на языке мягкую сердцевину.

Я улыбнулась. Виноград созрел.

7

Я поставила голубую коробку в книжный шкаф. Грант расчистил место рядом с оранжевой, и обтянутые тканью коробки с картотекой теперь стояли между учебником по ботанике и антологией викторианской поэзии – там же, где и тогда, когда мы жили вместе.

Я решила, что буду жить в башне одна. Затащив зеленую сумку на третий этаж, я поставила ее на поролоновый матрас и расстегнула молнию. Грант забрал вещи, не оставив в своей старой спальне ничего, кроме стопки чистого белья. К одной из стен он приколотил изголовье с полками, а на другую повесил крючки. Я принялась раскладывать по полкам свои джинсы, футболки и обувь, а рубашки и ремни развесила по крючкам.

Был День благодарения. Все утро я помогала Гранту – рубила овощи, взбивала картофельное пюре и срезала розы для украшения стола. Он лишь один раз спросил, уверена ли я, что хочу жить в водонапорной башне. Можно и в большом доме, сказал он. Но я хотела жить здесь и не чувствовать, что наши отношения перекрыли мне воздух. По опыту кормления грудью я знала, что значит целиком отдать себя чему-то, – знала, что это чревато катастрофой. Все лучше делать постепенно, шаг за шагом.

За окном скрипнули ворота. Элизабет вкатила коляску и вернулась, чтобы закрыть засов. Из коляски выглядывали лаковые туфельки Хейзел; козырек был опущен низко, чтобы укрыть ее от солнца.

Я достала из сумки свое единственное платье и встряхнула его. Быстро разделась и надела платье через голову. Оно было из черного хлопка, рубашечного покроя, с тонким поясом из той же ткани. На ноги я надела темно-красные туфли без каблуков, те самые, в которых любила расхаживать Хейзел.

Целый месяц я приезжала сюда каждые выходные, оставляя дела на Марлену. Субботу проводила с Элизабет, а воскресенье – с Грантом, ну а моя малышка была со мной оба дня. С каждым разом мне все меньше хотелось возвращаться в город. Неделю назад я пошла в свое старое общежитие и нашла жильцов в свою квартиру. Две девушки, которых я выбрала, были чересчур разговорчивыми, но работящими. Я сказала, что они смогут жить в квартире бесплатно, если станут помогать Марлене во всем. Теперь Марлена была очень рада их помощи.

Причесав короткие волосы рукой, я снова подошла к окну. Элизабет стояла у крыльца; откатив коляску в тень, она поставила ее на тормоз. Хейзел прищурилась от солнца. Она смотрела на башню, выискивая меня, и я помахала ей с третьего этажа. Она улыбнулась и помахала в ответ. Вылезла из коляски, споткнулась о подол зеленого бархатного платья и упала носом в грязь. Элизабет подхватила ее, помогла встать и отряхнула белые колготки, прежде чем взять что-то из-под коляски и вручить Хейзел.

Та показала мне, что было у нее в руках: рюкзак в виде божьей коровки. Я знала, что внутри лежат пижама, зубная щетка, подгузники и смена одежды. Лицо дочери было полно счастья и решимости; я знала, что на моем лице написано то же самое. Чувствуя, как меня распирает от любви, на которую я когда-то считала себя неспособной, я вспомнила о том, что сказал Грант в день, когда я вернулась к нему в сад. Если мох может расти без корней и материнская любовь возникает сама собой, словно из ниоткуда, то я ошиблась, считая себя недостойной растить свою дочь. Ничьи, нежеланные, нелюбимые могут научиться дарить любовь так же щедро, как все остальные.

Сегодня дочь останется со мной. Мы будем читать сказки и качаться в ее кресле. А потом попытаемся уснуть. Может, ей будет страшно, а мне опять покажется, что я задыхаюсь под грузом ответственности, но на следующей неделе все повторится, а потом повторится еще раз. Со временем мы узнаем друг друга, и я научусь любить ее, как мать любит дочь, беспричинно и не стремясь к совершенству.

Благодарности

Эта книга посвящена отношениям между матерью и дочерью, поэтому в первую очередь хочу поблагодарить свою собственную мать, Харриет Элизабет Джордж, сильную, мужественную женщину, научившуюся быть матерью благодаря собственному усердию, горячей любви и множеству друзей. Без нее не было бы ни моего неустанного оптимизма, ни веры в возможность изменить мир и себя к лучшему.

Также хочу поблагодарить всех женщин из моего окружения, которые меня вырастили: мою мачеху Мелинду Васкес, свекровь Сараду Диффенбах, бабушек: Вирджинию Хелен Флеминг, Викторию Васкез, Айрин Ботилл, Аделль Томаш, Кэролин Диффенбах и Перл Болтон. И всех отцов в своей жизни, которые помогли нам стать лучшими матерями: моего собственного, Кена Флеминга, моего отчима Джима Ботилла, свекра Даянанда Диффенбаха, деверя Ноа Диффенбаха и мужа, П. К. Диффенбаха. Без вашей любви и поддержки у меня не было бы ни знаний, ни уверенности, ни времени, нужных для написания этой книги.

Я благодарна тем, кто читал меня с самого начала моей писательской карьеры, и моим дорогим друзьям. Морин Уонкет верила в эту книгу и в меня с самой первой страницы, и ее вера оказалась заразительной; Таша Блейн прочла черновик и сказала мне правду – за это буду любить ее вечно; Анджела Букер сидела рядом и подбадривала меня, когда я переписывала концовку, переделывала ее несколько раз; Дженнифер Джейкоби и Линдси Серрао говорили со мной, обсуждая мое собственное неспокойное материнство, и вдохновляли своим счастливым примером; Полли Диффенбах научила анатомии цветка, использованию цветочной энциклопедии и не раз читала мне лекции по сложностям научной классификации; Дженнифер Олден поделилась опытом работы с людьми, страдающими нарушением привязанности; Присциллия де Мюизон рассказала чудесные, оживающие на глазах истории о детстве на винограднике; Джаней Суэйн ответила на мои нескончаемые вопросы о детях, находящихся под опекой в приемных семьях; Барбара Томаш сидела рядом у озера Папаши и выдумывала названия для глав; Рэчел Макинтайр раскрасила голубую комнату и поделилась секретами мира флористики; Марк Ботилл вдохновил своей проницательностью и юмором; Аманда Гарсия, Кэрри Маркс, Айзис Кейгвин, Эмили Олаварри и Триша Стерлинг прочли черновик и велели продолжать; Венди Эверетт, Венди Имаджире, Тами Тростель, Джози Бикинелла, Сара Галван, Сью Малан и Кассандра Гроссман обожали моих детей – благодаря им у меня появилось время писать; Кристи Спенсер плакала над сюжетом книги, изложенным вкратце, напомнив мне о том, какой силой обладает хорошая фабула.

Мой агент Салли Уоффорд-Джиранд – тот самый человек, который сумел разглядеть потенциал моих ранних черновиков и подтолкнул меня к самосовершенствованию. Никогда не устану благодарить ее за дальновидность, поддержку и преданность моей книге. Благодаря Дженни Феррари-Адлер я задумалась о динамике, героине и сюжете уже тогда, когда думала, что книжка закончена (оказалось, далеко не так!), а Мелисса Сарвер была нашим организатором и вдохновителем. Дженнифер Смит, мой блестящий редактор из «Баллантайн», тщательно вычитала книгу и внесла несколько мудрых поправок, чем намного улучшила ее. С ней было здорово работать с самого начала.

Еще хотелось бы поблагодарить моих учителей литературного мастерства, в том порядке, в каком они появились в моей жизни: Шарлотту Голдсмит – она учила меня писать письма в песочнице; Линду Холм – она вручила мне тетрадку и приказала вести дневник; Криса Перссона – тот прочел мой первый рассказ, сказал, что я писательница от Бога, и помог мне развить талант; и Кита Скрибнера и Дженнифер Рихтер – они не только научили меня всему, что я знаю о писательском мастерстве, но и помогли пережить годы учебы в колледже, впустив в свой мир, где их одолевали писательские, учительские и родительские заботы.

И наконец, хочу поблагодарить своих детей за то, что научили меня быть матерью и любили, несмотря на все ошибки. Спасибо Тревону, Грасьеле, Майлзу, Доновану, Шерон, Кристал, Вайнешии, Инфинити и Хоуп. И Меган, где бы ты сейчас ни была.

От автора

Когда я начала работу над книгой «Язык цветов», у меня была всего одна цветочная энциклопедия: «Язык цветов: знак преданности и уважения». Эта книга была написана в 1851 году Генриеттой Дюмон и представляла собой старый, разваливающийся на части том в твердой обложке с цветочным гербарием между страниц. Когда я листала ее, отыскивая значение того или иного цветка, из книги вылетали листки бумаги со стихами, принадлежавшие предыдущим владельцам, и, порхая, падали на пол.

Написав три главы про Викторию, я наткнулась на дилемму желтой розы. В самом начале прекрасной книги Генриетты Дюмон, в оглавлении, указано значение желтой розы – ревность. Но через сто страниц в той же книге желтая роза возникает снова, и на этот раз ее значение – измена.

Прочитав книгу более внимательно, я так и не нашла объяснения этому расхождению, поэтому стала искать другие энциклопедии в надежде найти «правильное» значение желтой розы. Однако вместо этого обнаружила, что такое расхождение в значениях есть у многих других цветов, помимо желтой розы; почти у каждого цветка значений несколько, и все они перечислены в сотнях книг на десятке языков и на многочисленных сайтах.

Словарь цветов, прилагаемый к этой книге, был составлен так же, как Виктория создавала свои коробки с картотекой. Я разложила многочисленные энциклопедии на столе в гостиной. «Ваза с цветами» мисс С. С. Эдгартон, «Язык цветов» Кейт Гринэуйэй, «Цветочный язык и эмоции» Джеймса Д. Маккейба, «Флористический лексикон» Кэтрин Х. Уотерман. Я сверяла значения и отбирала то, что больше соответствует научному описанию цветка – так сделала бы Виктория. Бывали случаи, когда научного объяснения не находилось, и тогда я выбирала то значение, которое встречается чаще, или то, что казалось мне более подходящим.

Моей целью было создать наглядный и понятный словарь для современных читателей. Я убрала из него те цветы, которые больше не являются широко распространенными, в отличие от Викторианской эпохи, и добавила те, что редко использовались в начале XIX века, но популярны сейчас. Оставила я и большинство растений, например пряных трав – так бы сделала и Виктория, – но убрала многие нецветущие деревья и кустарники, потому что, как сказала Виктория, нет ничего романтичного в том, чтобы обмениваться ветками или кусками коры.

Благодарю за помощь Стивена Зедроса из салона «Брэтл сквер флорист» в Кембридже и Лачезара Николова из Гарвардского университета. Без их обширных знаний и щедрой поддержки этого словаря бы не существовало.

Цветочный словарь Виктории

Абутилон (канатник) (Abutilon)… Размышления

Адиантум (Adintum capillus-veneris)… Скрытность

Азалия (Rhododenron)… Хрупкая, мимолетная страсть

Айва (Cydonia oblonga)… Искушение

Акант (медвежья лапа) (Acanthus)… Фальшь

Акация (Acacia)… Тайная привязанность

Аконит (Aconitum)… Рыцарство

Алоэ (Aloe vera)… Печаль

Альстромерия (лилия перуанская) (Alstroemeria)… Преданность

Амарант (Amaranthus)… Бессмертие

Амарант хвостатый (Amaranthus caudatus)… Отчаяние, но не беспомощность

Амариллис (Hippeastrum)… Гордость

Амми большая (Ammi majus)… Фантазия

Ананас (Ananas comosus)… Ты – совершенство

Анемон (Anemone)… Ты меня покинул

Анютины глазки (Viola)… Думай обо мне

Апельсин (Citrus sinensis)… Великодушие

Апельсинового дерева цветок (Citrus sinensis)… Ваша непорочность равна вашему очарованию

Армерия (Armeria)… Симпатия

Астра (Aster)… Терпение

Астра белая (Aster)… Терпение

Астра итальянская (Aster amellus)… Прощание

Багрянник (Cercis)… Предательство

Базилик (Ocimum basilicum)… Ненависть

Бальзамин (Impatiens)… Нетерпение

Барвинок (Vinca minor)… Нежные воспоминания

Бархатцы (Calendula)… Горе

Бегония (Begonia)… Будь осторожен

Безвременник осенний (Colchicum autumnale)… Мои лучшие дни позади

Бобовник (Laburnum anagyroides)… Печальная красота

Боярышник (Crataegus monogyna)… Надежда

Бувардия (Bouvardia)… Энтузиазм

Бугенвиллея (Bougainvillea spectabilis)… Страсть

Бузина (Sambucus)… Сочувствие

Василек голубой (Centaurea cyanus)… Счастье в одиночестве

Венерин башмачок (Cypripedium)… Капризная красота

Вербена (Verbena)… Молись за меня

Вереск (Calluna vulgaris)… Защита

Вероника (Veronica)… Верность

Вика (Vicia)… Я верен тебе