«Ты Фаусто Коппи. Ты не можешь проиграть».
Он слегка прибавил скорость, и шум мотороллера стал чуть слабее.
Это была бессмысленная гонка. По бесконечной дороге. Посреди возделанных полей. С мотороллером. Когда они в конце концов догонят его, он не сможет даже на ногах держаться.
Стоит только остановиться…
«Гонщики проигрывают потому, что думают, будто у победы есть смысл. У победы нет смысла. Цель — не победа. Цель — сама гонка. Нужно гнать, пока не надорвешься». — Так говорит ему Фаусто Коппи.
Шум за спиной вновь стал сильнее.
Они приближались.
102
На обратном пути из Сатурнии за руль села Флора.
Грациано не мог вести машину. Голова болела, на ней вздулась шишка. Он положил руку ей на бедро и заснул.
А Флора, с мокрыми волосами, в мокрой одежде, вырулила по скользкой грязной дороге и поехала в Искьяно Скало.
В полной тишине.
Длинное путешествие, полное раздумий.
«Что за всем этим последует?»
Этот вопрос вопросов одолевал ее, пока она перестраивалась, жала на газ, поворачивала и притормаживала, преодолевая холмы, мчась через поля, минуя заросли и спящие окрестности.
«Что за всем этим последует?»
У нее в голове вертелось множество ответов. Они возникали один за другим внезапно, некоторые казались рискованными, а некоторые даже не стоило принимать всерьез (путешествия, далекие острова, домики в деревне, церкви, дет…).
Чтобы дать логичный ответ на этот вопрос, сказала себе Флора, ей следует дать себе отчет в том, кто такой Грациано и кто такая она.
Трезво.
А Флора сейчас, в три часа ночи, после всего случившегося, чувствовала, что способна мыслить трезво и логично.
Она поглядела на Грациано, спящего, прислонившись головой к окошку, и покачала головой.
«Нет».
Они слишком разные, чтобы иметь общее будущее. Грациано скоро уедет в деревушку Вальтур, а потом еще в какую-нибудь экзотическую страну, и у него будет еще тысяча приключений, и он забудет ее. А она снова будет вести обычную жизнь, ходить в школу, ухаживать за матерью, смотреть телевизор и рано ложиться спать.
Вот так обстоят дела.
«Забудь и думать, что этот мужчина изменится ради тебя…»
В общем, было ясно, что у них не будет никакого романа.
«А это так… Просто ночное приключение. Думай об этом так, так лучше. Просто секс».
Просто секс. И она улыбнулась против собственной воли.
Больно, но это так. Когда она взбиралась по камням, пусть и плохо соображая, пусть и почти ничего не понимая, она говорила себе: «Ты только одна из… и радуйся», а значит, теперь ей нечего предаваться мечтам, словно она неопытная девочка.
«Но я и вправду неопытная девочка».
Предаваться мечтам всегда рискованно. Флора привыкла сопротивляться жизненным ударам, но подозревала, что у нее имеются слабые места.
Грациано нужен был, чтобы сделать ее женщиной.
И все.
«Я должна быть сильной. Как всегда».
«Не надо с ним больше встречаться».
«Я знаю, мне не надо с ним больше встречаться».
«Никогда».
Однако когда они приехали в Искьяно Скало и ночь превратилась в утро, Флора припарковалась перед лавкой и собиралась уже разбудить Грациано и сказать ему, что вернется домой пешком, но не смогла.
Минут пятнадцать она сидела в машине и то протягивала руку к Грациано, то отдергивала ее, а потом завела мотор и отвезла его к себе.
И уложила спать на диван.
Так, если ему станет плохо, она ему поможет.
«Это у меня получается лучше всего».
Нет, не может все так кончиться.
Это было бы прескверно. Ей надо поговорить с ним в последний раз, объяснить ему, как была важна для нее эта ночь, а потом отпустить его навсегда.
Как в кино.
103
Удивительное дело — временное отстранение от занятий.
Вроде самое серьезное наказание, а тебя не держат в школе целыми днями на хлебе и воде, а наоборот — отправляют на неделю на каникулы.
Каникулы, прямо скажем, не лучшие, особенно после того как отец тебе заявляет, что с учителями разговаривать не пойдет.
Пьетро всю ночь мучительно пытался понять, что ему делать. Просить мать бесполезно — от Загора и то больше толку. А что, если в школу вообще никто не пойдет?
Замдиректора позвонит домой, и если к телефону подойдет отец и в тот день у него будут трястись… нет, лучше об этом не думать. А если мама, то она будет бормотать то да, то нет, всеми святыми поклянется, что придет завтра, и не придет никогда.
И те двое приедут опять.
На своем зеленом «Пежо-205» с римскими номерами.
Социальные работники — название-то совсем не страшное, но Пьетро оно пугает сильнее, чем наркодилер или злая колдунья.
Те двое.
Мужчина, худой как жердь, в шерстяном непромокаемом пальто, ботинках «Кларк», с седой бородкой и прядями волос, прилипшими ко лбу, с тонкими блестящими, словно от помады, губами.
Женщина, маленькая, в пестрых колготках и туфлях со шнурками, в очках с толстыми линзами, с волосами тонкими, как паутинки, крашенными в белый цвет и так туго стянутыми, что кажется, будто кожа на лбу и висках вот-вот разойдется, как старые обои.
Те двое, которые появились после истории с катапультой, Поппи, крышей Контарелло и судом.
Те двое, которые все время улыбались и вызвали его в учительскую, пока остальные были на перемене, и давали ему жвачку с лакрицей, а он ее терпеть не может, и тупые комиксы про Мышонка.
Те двое, которые задавали столько вопросов.
Тебе хорошо в классе? Ты любишь учиться? Тебе весело? У тебя есть друзья? Что ты делаешь после школы? Ты играешь с папой? А с мамой? Мама грустная? А какие у тебя отношения с братом? Папа на тебя злится? Ругается с мамой? Он ее любит? Он тебя целует перед сном? Он любит пить вино? Он помогает тебе раздеваться? Он ничего необычного не делает? Брат спит в одной комнате с тобой? Вам хорошо вместе?
Те двое.
Те двое хотели забрать его и увезти. В социальное учреждение.
Пьетро знал. Миммо ему рассказал: «Ты осторожно, а то они тебя заберут и увезут с собой в учреждение, где живут дети наркоманов». И Пьетро сказал, что у него лучшая в мире семья, что вечерами они вместе играют в карты и смотрят телевизор, а в воскресенье ходят гулять в лес, и Загор с ними, и что мама добрая, и папа добрый, и он не пьет, и брат его катает на мотоцикле, и что он уже достаточно взрослый и сам раздевается и моется. Что за вопросы такие?
Отвечать было просто. Рассказывая, он думал про дом на лугу.
Они уехали.
Те двое.
Глория позвонила в восемь утра и сказала, что если он не идет в школу, то она тоже не пойдет. Из солидарности.
Родители Глории уехали. Они могут провести день вместе и придумать, как уговорить синьора Морони пойти в школу.
Пьетро оседлал велосипед и поехал в сторону виллы Челани. Загор сопровождал его около километра, потом вернулся домой. Пьетро выехал на дорогу к Искьяно, светило солнце, и ветерок дул теплый, и после вчерашнего дождя было так приятно ехать медленно, под солнцем, греющим спину.
Но вдруг у него за спиной возник красный мотороллер.
И Пьетро погнал.
104
Сидя в кресле в гостиной, Флора смотрела на спящего Грациано.
На его приоткрытые губы. Ниточка слюны стекала из уголка рта. Он негромко храпел. От подушки на лбу остались розовые полосы.
Вот ведь как. Меньше чем за сутки ее отношение к Грациано совершенно изменилось. Когда накануне он подошел к ней в баре, она считала его пустым и вульгарным. А теперь чем дольше она на него глядела, тем более он казался ей красивым и привлекательным, привлекательнее всех мужчин, которых она встречала.
Грациано открыл глаза и улыбнулся.
Флора тоже улыбнулась.
— Как ты себя чувствуешь?
— Ничего вроде. Я не уверен. — Грациано потрогал затылок. — Шишка вроде не болит. Ты чего сидишь в темноте?
— Я тебе завтрак приготовила. Только он уже остыл.
Грациано протянул руку:
— Иди сюда.
Флора поставила поднос на пол и робко подошла.
— Сядь. — Он чуть-чуть подвинулся. Флора осторожно села. Он взял ее за руку. — Ну что?
Флора едва заметно улыбнулась. «Скажи ему», — подумала она.
— Ну что? — еще раз спросил Грациано.
— Что — «что»? — пробормотала Флора, сжимая его руку.
— Тебе понравилось?
— Да…
«Скажи ему».
— Тебе хорошо с распущенными волосами… Гораздо лучше. Почему ты всегда так не ходишь?
«Грациано, я должна тебе сказать…»
— Не знаю.
— Что случилось? Ты какая-то…
— Ничего. — «Грациано, мы не можем больше встречаться. Мне жаль». — Есть хочешь?
— Немного. Мы вчера вечером так и не поели. За мной должок…
Флора встала, подняла поднос и направилась на кухню.
— Ты куда?
— Подогрею кофе.
— Не надо. Так выпью. — Грациано поднялся, сел, потянулся.
Флора налила ему кофе с молоком и смотрела, как он пьет и есть печенье, и поняла, что любит его.
Этой ночью она не заметила, как внутри нее прорвало плотину. И чувство, запертое в дальнем углу ее существа, вырвалось и заполнило ее сердце, ее разум, всю ее.
У нее перехватило дыхание и в горле начал расти ком.
Он доел.
— Спасибо. — Взглянул на часы. — О боже, мне надо бежать. Мать там, наверное, уже с ума сошла, — отчаянно произнес он, поспешно оделся, натянул сапоги.
Флора, сидя на диване, молча наблюдала за ним.
Грациано мельком взглянул на себя в зеркало. «Я ужасен, надо срочно принять душ», — подумал он. Надел куртку.
«Он уходит».
Значит, все, о чем она думала ночью в машине, — правда, нечего больше сказать, нечего объяснять, потому что он уходит, так и должно быть, он получил что хотел, и нечего тут обсуждать, нечего добавить, спасибо большое, пока, и это ужасно, нет, так лучше, так гораздо лучше.
Уходи. Убирайся прочь, потому что так лучше.
105
А Говнюк прям молнией мчится.
Упорный он, ничего не скажешь. Только это ему не поможет. Рано или поздно ему придется остановиться.
«Куда ты собрался?»
Говнюк их заложил и должен поплатиться. Пьерини его предупреждал, но он поступил по-своему, он проболтался, и теперь он получит по полной.
Элементарно.
На самом-то деле Пьерини был вовсе не уверен, что заложил именно Морони. Это вполне могла быть сучка Палмьери. Но по большому счету это было не важно. Морони ему нужен, чтобы в дальнейшем проще дела улаживать. Нужно, чтобы стало понятно: Пьерини слов на ветер не бросает, его нужно принимать всерьез.
А с Палмьери он потом разберется. Без спешки.
«Дорогая Палмьери, как же не повезло твоей тачке!»
— Он тормозит. Он спекся. Готов! — радостно завопил Фьямма.
— Подъезжай. Я его толкну, и он упадет.
106
Флора была так холодна. Совсем другая. Как будто на завтрак проглотила кусок льда. Грациано ясно чувствовал: она хочет, чтобы он ушел. Приключению конец.
«Вчера ночью я наворотил лишнего».
В общем, надо уходить.
Но он слонялся по гостиной.
«Хватит, сейчас я ее спрошу. Ну, откажет она! Попытка не пытка».
Он сел рядом с Флорой, но не вплотную к ней, поглядел ей в глаза и осторожно поцеловал.
— Ну я пошел.
— Ладно.
— Ну пока.
— Пока.
Но вместо того чтобы выйти и испариться, он нервно закурил и заходил по комнате, как муж в коридоре роддома. Остановился внезапно посреди гостиной и, набравшись мужества, изрек:
— А может, встретимся вечером?
107
«Больше не могу».
Пьетро видел краем глаза, что они приближаются. Всего в десяти метрах от него.
«Сейчас остановлюсь, развернусь и уеду».
Дурацкая мысль. Но других-то нет.
Сердце в груди трепыхалось и рвалось в клочья. Легкие изрыгали пламя, обжигая горло.
«Больше не могу, больше не могу».
— Поди сюда, Говнюк! — орал Пьерини.
Вот они.
Слева. В трех метрах.
«А если рвануть через поле?»
Тоже не выйдет.
По обе стороны дороги два глубоких рва, и даже на спортивном велосипеде он бы через них не перемахнул. Свалился бы.
Пьетро увидел, как Фаусто Коппи, едущий с ним, разочарованно покачал головой.
В чем дело?
«Так не пойдет. Надо вот как: ты быстрее этого раздолбанного мотороллера. Они могут догнать тебя, только если ты притормозишь. А ты разгонись — и оторвешься метров на десять, а не станешь тормозить, они тебя никогда не догонят».
— Говнюк, я только поговорить. Я тебе ничего не сделаю, честное слово. Мне тебе нужно объяснить кое-что.
«А ты разгонись — и оторвешься метров на десять, а не станешь тормозить, они тебя никогда не догонят».
Он увидел физиономию Фьяммы. Жуткую. Губы его кривились в ухмылке, очевидно, изображавшей улыбку.
«Я приторможу».
«Если затормозишь — тебе конец».
Фьямма резко выставил вперед ножищу километровой длины в армейском ботинке.
«Они хотят меня скинуть с велосипеда».
Коппи по-прежнему огорченно качал головой: «Ты слишком много думаешь, это тебя погубит, если бы я столько думал, то никогда не стал бы лучшим, а может, и вовсе умер бы. В твоем возрасте я работал в мясной лавке, и все вокруг меня дразнили, говорили, что я кривой и смех один на меня смотреть с моим велосипедом, с которого я еле до земли доставал. Но однажды во время войны я вез еду голодным партизанам, скрывавшимся в деревенской лачуге…»
Сильный удар Фьяммы оттолкнул Пьетро влево. Склонившись вправо всем телом, Пьетро сумел удержать равновесие. И снова погнал как сумасшедший.
«… а двое нацистов на мотоцикле с коляской, который гораздо быстрее мотороллера, погнались за мной, и я помчался изо всех сил и оставил позади немцев, а ведь они едва меня не поймали. Я в какой-то момент стал все больше набирать скорость, и немцы остались позади, а Фаусто Коппи — это Фаусто Коппи — это Фаусто Коппи — это Фаусто Коппи…»
108
Пьерини глазам своим не верил.
— Он уезжает… Смотри, уезжает… Смотри, твою мать! Это все ты и твой мотороллер сраный.
Говнюк прирос к велосипеду и, словно ему кто-то ракету в зад вставил, стремительно помчался вперед.
Пьерини, осторожно снимая руки с боков Фьяммы, заорал ему в ухо:
— Тормози! Тормози к черту! Дай я слезу.
Мотороллер замедлил ход, скрипя тормозами. Когда он остановился, Пьерини спрыгнул.
— А теперь ты слезай!
Фьямма вопросительно поглядел на него.
— Ты что, не видишь? Вдвоем мы его не догоним. Слезай живо!
— Да наф… — попытался возразить Фьямма, но, увидев перекошенное злобой лицо приятеля, понял, что лучше подчиниться.
Пьерини вскочил на мотороллер, крутанул ручку газа и крикнул:
— Жди тут. Я его собью и вернусь.
109
Аврелиева дорога, один сплошной поток машин в обе стороны, была в двух сотнях метров.
Пьетро на ходу обернулся, вдыхая и выдыхая раскаленный воздух.
Он оторвался от них, но не намного. Видимо, они остановились.
А сейчас опять приближаются.
У него не было больше сил.
«Сделай что-нибудь, ну придумай что-нибудь…»
Что? Что тут придумаешь?
И тут он придумал. Придумал кое-что по-своему гениальное и героическое. Конечно, не самое выдающееся — Глория, Миммо и Фаусто Коппи (кстати, где он? У него не осталось в запасе совета на такой случай?), как и всякий мало-мальски здравомыслящий человек, запретили бы ему это делать, но сейчас он понял, что это единственная возможность спастись — или…
«Не думай об этом».
Пьетро поступил так, не сбавляя скорость, наоборот, употребив остатки сил на то, чтоб посильнее крутить педали, он рванул как безумный к дороге с отчаянным намерением пересечь ее.
110
Говнюк чокнутый просто. Он решил покончить с собой.
Правильно. На это Пьерини возразить было нечего.
Морони так решил, видать, понял: это самое разумное, что можно на его месте сделать.
Пьерини затормозил и бешено захлопал в ладоши.
— Класс! Молодец! Так!
Его потом ложкой с асфальта соскребать будут.
Часть там, часть тут. Голова! Где голова? А правую ногу никто не видел?
— Убейся! Мне нравится! Молодец! — орал он, не прекращая с восторгом аплодировать.
Всегда приятно видеть, что кто-то хочет убиться от страха перед тобой.
111
Пьетро не сбавил скорость. Лишь слега зажмурился и прикусил губу.
Если он умрет, значит, пришло его время, а если ему суждено жить, значит, он проедет через поток машин невредимым.
Все просто.
Жизнь или смерть.
Черное или белое.
Пан или пропал.
Камикадзе, вперед.
Пьетро даже не думал о промежуточных оттенках между белым и черным: о параличе, коме, страданиях, инвалидном кресле, неотступной боли и сожалениях (если у него останется способность жалеть) длиной во всю оставшуюся жизнь.
Его слишком захватил страх, чтобы думать о последствиях. Даже когда до перекрестка оставалось меньше ста метров и перед ним возник огромный, ярко освещенный желтыми огнями знак «Осторожно! Опасный перекресток», и он ощутил легкое желание нажать на тормоз, перестать крутить педали, поглядеть вправо и влево. Он просто поехал через шоссе, словно никакого шоссе и не было.
А Фабио Паскуале, позывные «Рэмбо 26», несчастный водитель грузовика, увидев, как Пьетро вдруг возник перед ним ниоткуда, как кошмар, засигналил, надавил на тормоз и за сотую долю секунды осознал, что прямо сейчас в его жизни произойдет перелом к худшему, что долгие годы он будет воевать со своей совестью (на спидометре было сто десять, а максимальная разрешенная скорость на этой трассе девяносто), с правосудием и адвокатами и с женой, сто лет долбившей ему, чтобы он бросил свою убийственную работу и шел работать в кондитерскую — зять место предлагает, — и вздохнул облегченно, когда пацан на велосипеде исчез так же, как появился, и никакого хруста костей и железного скрежета не последовало, и он понял, что Господь его помиловал, что он не переехал мальчишку, и завопил от счастья и гнева одновременно.
Пьетро, проехав перед фурой, оказался на разделительной полосе, по встречной ехал, сигналя, красный «ровер». Если он затормозит, то окажется под колесами, а если не затормозит, все равно окажется под колесами, но тут «ровер» неожиданно вильнул влево и проехал у него за спиной, в двух сантиметрах, поток воздуха качнул Пьетро вправо, потом влево; переехав дорогу и оказавшись у поворота на Искьяно Скало, он потерял равновесие, притормозил на гравии, но заднее колесо потеряло сцепление с грунтом, и он повалился, расцарапав ногу и руку.
Живой.
112
Грациано Билья вышел из дома, где жила Флора Палмьери, прошел по двору и остановился, пораженный красотой наступившего дня.
Небо было ярко-голубым, а воздух таким чистым, что за кипарисами, росшими вдоль дороги, и холмами проглядывали даже острые пики Апеннинских гор.
Он прикрыл глаза и подставил лицо теплым солнечным лучам, как старая игуана. Вдохнул полной грудью, и его обонятельные рецепторы уловили густой запах навоза, лежавшего по всей дороге.
— Вот это аромат! — довольно пробормотал он. Этот запах перенес его в прошлое. В то время, когда ему было шестнадцать и он работал в манеже в Персикетти.
— Вот что я сделаю…
Почему ему это раньше в голову не пришло?
Надо купить лошадь. Гнедого красавца коня. И тогда, когда он окончательно обоснуемся в Искьяно (скоро, очень скоро), в хорошую погоду, как сегодня, он будет ездить верхом. Далеко, в лес Акваспарты. На собственной лошади он сможет ездить на охоту на кабана. Только не с ружьем. Огнестрельное оружие он не любил: это как-то неспортивно. С арбалетом. Арбалетом из углеродного волокна и титанового сплава, вроде тех, с какими в Канаде ходили на гризли. Сколько, интересно, стоит такая штука? Немало, но это вещь необходимая.
Он присел три раза, пару раз повертел шеей, разминая суставы. После непредвиденного сплава по течению, удара головой о камни и сна на диване он чувствовал себя разбитым. Словно разобрали позвоночник на позвонки, а потом собрали в произвольном порядке.
Но если тело было измучено, душа — наоборот. В ней сияло солнце.
И все это благодаря Флоре Палмьери. Сказочной женщине, которую он встретил, изгнавшей из его сердца Эрику.
Флора спасла ему жизнь. Да, если бы не она, то снесло бы его в водопад, размозжило о камни — и привет.
Он ей теперь по гроб жизни будет благодарен. А тибетские монахи говорят, что если кто-то спасает тебе жизнь, он должен отвечать за тебя до конца своих дней. Теперь они связаны навечно.
Правда, он страшную глупость сделал, когда попытался отыметь ее в зад. Что на него нашло? Что за сексуальное буйство?
«Ну, с задом у тебя иногда случается…»
«Довольно. Женщина тебе говорит, что она девственница и чтобы ты с ней осторожно, а ты через пять минут пытаешься трахнуть ее в зад. Постыдился бы!»
Он почувствовал, что от ощущения собственной вины перехватило дыхание.
113
Пьерини ждал, когда на дороге станет меньше машин, и тут его нагнал Фьямма.
— Ты куда? — спросил приятель, задыхаясь от быстрого бега.
— Садись давай. Он на той стороне. Он упал.
Фьямму дважды просить не пришлось, он запрыгнул в седло.
Пьерини дождался, когда машины проедут, и миновал перекресток.
Говнюк скорчился на обочине, потирая лодыжку. У велосипеда был погнут руль.
Пьерини подъехал, положил локти на руль мотороллера.
— Нам едва не остались от тебя рожки да ножки, и ты чуть не спровоцировал ДТП со смертельным исходом. А теперь ты тут валяешься, сломал велик и сейчас получишь звездюлей. Сегодня, дружок, явно не твой день.
114
Грациано ехал на своем «Уно турбо» по Авреливой дороге и вовсю ворочал мозгами.
Обязательно надо извиниться перед Флорой. Показать, что он не сексуальный маньяк, просто мужчина без комплексов и от нее без ума.
— Пожалуй, надо подарить ей что-то. Такое, чтоб она онемела от восхищения. — В машине он часто разговаривал сам с собой. — Но что? Кольцо? He-а. Рановато. Книгу Германа Гессе? He-а. Маловато. А если… если я подарю ей коня? А что?
Отличная мысль. Подарок необычный, неожиданный и достаточно дорогой. Так она поймет, что сегодня ночью он с ней не просто развлекался, это было всерьез.
— Да. Чудесного чистокровного жеребенка, — решил он и стукнул кулаком по приборной панели.
«Чувствую, люблю я ее».
Конечно, это несколько преждевременное умозаключение. Но что человеку делать, раз он так чувствует?
У Флоры все есть. Красивая, умная, изысканная. И образованная. Рисует. Читает. Зрелая женщина, способная оценить верховую прогулку, цыганское фламенко или тихий вечер у камина с хорошей книгой.
Не то что Эрика Треттель, дура безграмотная. Эрика — самовлюбленная, капризная, тщеславная девица. Флора чувствительная, щедрая и скромная женщина.
Одним словом, учительница Палмьери — идеальная пара для Грациано Бильи.
«Может, она еще и готовить умеет…»
С такой женщиной рядом он сможет осуществить все свои мечты. Открыть джинсовый магазин или даже книжный, найти домик у самого леса, сделать из него ранчо с конюшней, а она будет ухаживать за ним с улыбкой на устах, и у них будут — почему бы и нет? — дети.
Он чувствовал, что готов завести малышей. Девочку (какая красавица получится!), а потом и мальчика. Идеальная семья.
Как он вообще мог подумать, что такая женщина, как Эрика Треттель, истеричная шлюха, распоследняя подстилка, может разделить с ним старость? Флора Палмьери — вот родственная душа, которую он искал.
Единственное, чего он не мог понять, — почему такая красивая женщина девственница в таком возрасте. Что с ней такое, отчего она мужчин к себе не подпускала? Несомненно, какие-то сексуальные проблемы. Надо разузнать, что за проблемы такие, выпытать аккуратно. Но, в конце концов, ему и это нравилось. Он будет ее учителем и покажет ей все, что сам знает. Она способная. Он сделает из нее лучшую в мире любовницу.
И он ощутил, что семь его чакр наконец сбалансировались, аура пришла в порядок и он снова в гармонии с мировой душой. Печали и страхи улетучились, и ему стало легко, словно он — воздушный шарик. И захотелось сделать столько всего!
Чего только не вытворяет с чувствительной душой это странное чувство, имя которому — любовь.
«Надо срочно повидать мать».
Надо ей сообщить, что с Эрикой покончено, и рассказать про свою новую любовь. По крайней мере, так она прекратит этот цирк с обетом, хотя и жаль немного. Немую ее легче выносить.
А потом он поедет на ферму, где выращивают лошадей, а на обратном пути может заехать в магазин для охотников и рыболовов и узнать, сколько стоит арбалет.
«А вечером — романтический ужин с учительницей», — решил он и, счастливый, включил магнитофон.
Оттмар Либерт и «Луна Негра» заиграли цыганскую версию песни Умберто Тоцци «Gloria».
Грациано включил поворотник и выехал на дорогу к Искьяно Скало.
«Какого хре…»
У дороги двое пацанов, один лет четырнадцати, второй постарше, покрупнее и с дебильной рожей, били мелкого. И, судя по всему, не шутки ради. Мелкий лежал на земле, свернувшись как ежик, а эти двое пинали его ногами.
Возможно, в другой день Грациано Билья плюнул бы на это, просто отвернулся и поехал бы себе дальше, следуя правилу: не суй нос не в свое дело. Но сегодня утром, как мы уже сказали, он чувствовал себя легким, как воздушный шарик, и ему хотелось сделать столько всего, в том числе и защищать слабых, а потому он притормозил, подъехал к ним, открыл окошко и крикнул:
— Эй! Эй, вы! Вы двое!
Двое повернулись и недоуменно поглядели на него.
Этому чего еще надо?
— А ну, оставьте его!
Тот, что покрупнее, посмотрел сперва на приятеля, а потом ответил:
— Пшел в жопу.
Грациано аж онемел на секунду, а потом переспросил раздраженно:
— Что ты сказал? Куда мне пойти?