— Привет, — отозвался я.

Вот так я умею разговаривать с симпатичными девчонками. Нет, ну правда, чего я ей скажу? А вот у нее с этим проблем не было.

— Я тут подумала… — Она придвинулась чуть ближе, я ощутил запах клубничного шампуня. — Я подумала, на рождественские танцы ты со мной не пошел бы?

Я ощутил сокрушительное разочарование и невозможное облегчение одновременно. С одной стороны, мне не придется беспокоиться насчет костюма, цветов, разговоров и танцев. Я видел по Эм-Ти-Ви, как они это делают. Попробуй я, так у меня встанет прямо посреди зала.

А с другой стороны, Мария-Франческа мне нравится.

Не то чтобы важно, что она веселая и умная и что от нее пахнет земляникой. Мои родители никогда на это не согласятся. Это еще с тех недоброй памяти дней, когда предубежденными были все. Нельзя доверять чужакам, тайная полиция за каждым углом, и ты никогда не знаешь, кто перед тобой. И этого урока никто в родне не забывал. Мы — православные до мозга костей, и с чужаками не водимся. При этом найти себе пару на выпускной очень, очень трудно. Нас полно в России, но здесь очень мало. Прискорбно, но таковы правила.

Я их прибавил к Рождеству и хулиганам — в категорию отстоя.

— Ты извини, мне жаль. — Я сдвинул рюкзак с боку на бок, и мне действительно было жаль. — Я же на два месяца после уроков сижу. И родители меня никуда не отпустят. Считай, что вечно теперь под домашним арестом.

Она разочарованно сморщилась — искренне, я снова подумал, что наши правила — отстой.

— Ладно, зато у меня вот что есть. — Она вздохнула, отколола от свитера значок и приколола на мой. — Может, на празднике весны тогда.

Она оглянулась по сторонам, потом наклонилась ко мне и поцеловала меня самым быстрым в мире поцелуем.

Я ошибся — не волосы у нее пахли земляникой, а блеск для губ. Я еще ощущал его вкус, когда она исчезла за поворотом коридора. Потом посмотрел на значок. Мне скалил зубы Санта, помахивая автоматической рукой в перчатке.

Хо, блин. Хо. Еще раз хо.

Каждый урок тянулся бесконечно. Никто на меня не таращился так, будто мне предстоит умереть, потому что никто не знал, что в этот день за мной придет Джед. Я один раз прошел мимо него в холле, и никогда у него глаза не были светлее, чем сегодня. Он не ухмылялся, не скалился. Он только смотрел, и хлопья слюнной пены висели у него в углах рта. Кто-нибудь из учителей заметил? Нет. Здоровые мужики в белых халатах потащили его в большой дом, где сидят пожиратели младенцев и убийцы почтальонов? Нет. Никому не надо было.

И теперь План «В» будет к месту. Очень к месту.

Джед меня на год старше, но он отстал. На математике он мне подставил ножку, когда я шел к доске, и почти белые глаза кричали, чтобы я как-то отреагировал. Я вышел к доске, решил пример и вернулся обратно, обогнув его.

За обедом он сидел за соседним столом и смотрел на меня. Наблюдал за каждым моим движением, провожал взглядом каждый глоток. У него капала изо рта полупережеванная еда, но он не замечал, а если замечал, то наплевать ему было. Я думал, что он вырастет в серийного убийцу, но ошибался. Он уже им был, а меня наметил как жертву номер один.

И что бы вы сделали? С воплем умчались прочь, спотыкаясь и подпрыгивая? А я нет. У меня этого никак в плане не было.

Очередной раз с ним разминувшись в коридоре, я бросил тихо:

— Завтра, северо-восточная опушка леса. У моста.

Ответа я ждать не стал: насколько я понимал, он уже язык сжевал от злости и не мог бы ничего сказать. Потом я пошел прямо в кабинет медсестры, изобразил колики в животе и небольшую отрыжку, и через двадцать минут мама за мной приехала.

На сегодня вопрос был решен — Джед не набросится на меня раньше времени. А завтра…

Что мужчина должен сделать — то должен.

Так однажды высказался один мужик в старом вестерне, и был прав. Я не взрослый мужчина, но ко мне тоже относится. И всю ночь я думал у себя в комнате. Дурацкий значок Марии-Франчески с этим Сантой я снял и едва не выбросил, но в последнюю минуту положил на стол. Перчатка махала и махала — интересно, насколько еще хватит у него батарейки.

Когда моя семья уже заснула, я вышел в гараж, потом вернулся и стал смотреть в окно на звезды и на серебряную луну. От холодного воздуха они казались ярче, ближе, и если всмотреться, виднелись зубы в хитрой улыбке луны и холодное терпение, горящее в глазах звезд.

Просидев так с час, я вернулся и уставился в свой шкаф. В нем и хранится мое последнее настоящее Рождество. И во мне от этого проснулась грусть, гордость и тоска по чему-то непонятному — все сразу. В конце концов я натянул трусы и футболку и лег спать. Снились мне печенья, подарки, тысячи иллюминированных елок, и за каждой елкой — Санта. Он смеялся, щеки красные, пузо прыгает. Тысяча Сант, куда ни посмотри.

И когда я утром проснулся, у меня случилось это… как его, блин? Откровение, вот. Большое слово, но и идея была не маленькая. Я знал что делать, знал как, и если я все сделаю правильно, то выйдет еще лучше, чем я думал. Не просто о’кей, а еще лучше. Обязательно.

Иначе не может быть.

Я пообедал с мамой, с папой и с Тесс. Пусть себе Джед себе задницу морозит в лесу, меня поджидая. Мне спешить некуда. Потом я взял куртку и рюкзак и сказал, что вернусь. Арест арестом, но отец считает, что бродить в лесу — детям на пользу. Они там многое узнают, да и крепче становятся. Во всех смыслах.

Я пустился в путь по гравийной дороге. Небо над головой меняло цвета: серый, белый, голубой. Может, снег пойдет, а может, прояснится еще. Вот чем зима интересна: никогда не знаешь, как будет дальше.

Я надел линялые джинсы и самые разбитые кроссовки. Никогда не знаешь, что с ними станется, особенно если имеешь дело с таким, как Джед. Мы их купили в Сан-Антонио, они тогда были оранжевые, с черным контуром койота, воющего на луну. На такую же луну, как вчера была — узкую и голодную.

Подхватив рюкзак, я постарался об этом не думать. Что я должен сделать, то должен, и думать о таких вещах — не полезно. Не полезно ни для плана, ни для Тесс, ни для меня.

Я шел вперед, и снег похрустывал под резиновыми подошвами. Много снега выпало последнее время, не меньше футов трех. Ручей Блу-Уотер-Крик вздулся и стал размером с небольшую речку. Брось туда ветку — и не успеешь уследить, как она скроется из виду.

Через полчаса я вышел к месту, где сказал Джеду меня ждать. Он там был — можно подумать, кто-то ожидал бы другого. Уж если у меня хватило дурости пойти прямо к нему, он не будет отказываться.

Джед поднял голову от извивающегося мехового комка, лежащего у его ног. Усмешка его была холоднее снега у меня под ногами.

— A y меня подарочек тебе есть, сопляк.

Он привязал к дереву собаку. Судя по запаху мокрой шерсти, облил ее растворителем для краски и сейчас пытался щелкнуть зажигалкой. Поджечь собаку. Поджечь, только чтобы позлить меня перед тем, как прикончить. Вот столько злобы в этом мешке дерьма.

— Собак я люблю, — сказал я спокойно. — Очень люблю. А ты мне совсем не нравишься.

Свой велик он поставил на берегу вздувшегося ручья. Я повернулся и ногой сбил его в воду — велик тут же унесло течением. Потому-то взрослые и требуют от нас, чтобы мы к ручью не ходили: он выплескивается из берегов, вода в нем ледяная, и утонешь в нем в момент.

— Опа! — сказал я жизнерадостно. — Ведь говорили тебе держаться от воды подальше.

— Ах ты проклятая сволочь! — заревел он. — Ты не знаешь, с кем связался, засранец! Ты у меня смерти будешь просить, мудак. И я тебе ее дам!

Светлые глаза пылали ненавистью. Он сунул зажигалку в карман, схватил бейсбольную биту, спрятанную в кустах, и бросился на меня, замахиваясь на ходу. Я перехватил биту до удара, выдернул у него из рук, развернулся в ударе, который посылает мяч на трибуны. Джед рухнул, как миз Финкельштейн под директором Джонсоном. Навзничь и сразу.

Я ж говорил, меня часто посылали к директору. А дверь он запирал не всегда — взрослые тоже бывают дураками. Почему, собственно, пропуски уроков и нулевая терпимость к насилию для меня ничего не значили. Директор Джонсон отлично умел придумывать оправдания для школьного совета, а миз Финкельштейн, его секретарша, пичкала меня сластями так, будто диабет хотела вызвать.

Я хотел есть, и хотел все сильнее и сильнее. Одного обеда мне всегда мало. У нас в семье… в общем, поесть мы любим. Я вытащил из кармана рулетик от миз Финкельштейн и стал его жевать, время от времени пошевеливая Джеда кроссовкой. Он еще дышал, и это было хорошо. Что-то залепетав, он начал дергаться, впиваясь пальцами в землю. Я снова стукнул его битой под основание черепа. На этот раз слегка, только чтобы хватило. Потом я отвязал собаку. На ней был жетончик — она жила у любящих хозяев всего в пяти кварталах от леса. Дорогу домой она знала.

Сперва собака плюхнулась на спину, подставив живот в жесте подчинения. Я ей почесал пузо, смыл, как мог, растворитель снегом, потом разрешил подняться. И с улыбкой смотрел ей вслед, когда она припустила домой. Я и вправду люблю собак — тявкающих, прыгающих, пытающихся ногу трахнуть. Без разницы. Мне все собаки хороши.

Джеда я связал клейкой лентой по рукам и по ногам, и рот ему заклеил, а потом, выждав достаточно долго после наступления темноты, понес его по лесу. Оставлять след волочения я не собирался, зато столько раз поворачивал и проходил по одному и тому же месту, что никто не разберет, где у следов конец, где начало. Джед был достаточно легок, чтобы его тащить, пусть он даже и больше меня весит. И правда легок. Дерьмо всплывает, и эти вот дерьмоголовые тоже, наверное.

Он снова очнулся. Я уже подошел близко к дому, так что снова вырубать его не стал. Он ворчал, стонал, пытался что-то орать из-под ленты. Вот тебе и Джед. Плакса, хоть сволочь и мерзавец.

И тупой, как ящик пробок. Я ему дал все шансы, и он ни одним не воспользовался.

Наш дом был всего в миле или в двух от леса, в конце нашей длинной гравийной дороги. До ближайшего соседа — полмили. Хорошо. Тихо. Уединенно.

Очень уединенно.

— Твой велик найдут в ручье, — сказал я дергающемуся Джеду. — Решат, что ты утонул. Подумают, что тело заклинило где-то на дне, или протащило до самой реки. Все притворятся, что опечалены. — Я оглянулся на него и улыбнулся: — А на самом деле — никто не будет.

Канун Рождества. Я втащил Джеда в дверь, в мигающий свет елочной гирлянды, чулки на каминной полке, молоко и печенье, тщательно выставленные на стол. Тесса уже третий год оставляет на столе молоко и печенье, а третий раз — волшебный.

Мама и папа сидели на диване, ожидая меня. Было уже почти одиннадцать — близко к Рождеству. Достаточно близко. Тесс давно должна была лечь спать.

— Вот где ты был.

Мама с укоризненной нежностью покачала головой. Мальчишки всегда будут мальчишками.

— Тебя кто-нибудь видел? — прямо спросил папа. — Шума не было?

— Да брось, па. Ты слишком хорошо меня выучил для этого.

Я сгрузил Джеда на дно камина и пошел к себе в комнату. Открыв шкаф, пошарил среди софтбольных перчаток, мячей, игрушек и игр, из которых я вырос, но выбрасывать не стал, и наконец нашел в углу то, что искал: полированный череп. Он когда-то был очень вонючим, но в нашем роду против такой вони не возражают. С черепа я снял красную шапку с помпоном, отряхнул ее от пыли, стараясь не чихать. Вот только эти вещи и остались, а вяленая оленина вся кончилась. Вокруг основания черепа шла скудная ленточка белых волос, когда-то мягких и курчавых, ныне жестких и редких. Но сойдет. Еще я прихватил красную куртку с белой оторочкой. На выходе взял еще клей у себя со стола и вернулся в гостиную.

— Ты хороший брат, — улыбнулась мне мама.

— Ага, ага. — Я кивнул головой, смутившись от похвалы, потом насадил на Джеда шапку Санта-Клауса, напялил на него красную куртку и приклеил ему волосы на подбородок и челюсти. Он не слишком мне помогал, мотая головой туда-сюда, но и помешал не особенно. Я даже приколол ему на грудь значок Марии-Франчески — завершающий штрих.

Ой как жрать хотелось. Но нет, это не мне. Я взял три печенья, сорвал у Джеда ленту со рта. И сунул туда печенья, не дав ему ни слова сказать, ни завопить. Он слегка посинел, давясь и кашляя. Я решил, что он теперь достаточно долго помолчит.

— Тесс! — громко крикнул я. — Иди сюда, быстрее! Он здесь!

Через секунду послышался топот детских ножек, и вылетела в пижамке Тесс, глаза у нее чуть не выскочили, когда она увидела Джеда.

— Санта, Санта! Я тебя просила, и ты пришел! Ты здесь!

Шесть лет тому назад я тоже видел Санту. Семь лет тому назад я убил свою первую дичь. И горько мне было с тех пор на Рождество, когда я понимал, что Санты больше не будет, ни одного. Не будет сюрпризов из трубы. Я это дело прикончил. Ребята, вы понятия не имеете, до чего бывает все непоправимо. Я потом сожалел, сожалел, что не дождался, пока подрастет сестренка, и мы бы радовались вместе с нею. Сожалел, что никогда не испытает она этого восторга.

У меня на глазах сестренка улыбнулась, все шире и шире, лопнула на ней пижамка, заплясала кожа, покрываясь мехом, переливающимся по всему дергающемуся, изменяющемуся телу, от морды до хвоста. Тыквенно-оранжевые глаза горели духом Рождества, а зубы вдруг заблестели чем-то новым, когда она впилась в свой рождественский подарок.

Значок Марии-Франчески улетел прочь. Волки — православные, и водимся мы только со своими. А жаль, она симпатичная.

На диване темно-желтая волчица ткнулась головой под челюсть большого черного волка. Глаза у них горели гордостью, нежностью, духом празднества. Первая добыча младенца — это особый день. Я положил морду на лапы, смотрел и чувствовал, как возвращается ко мне Рождество.

Мама говорила, что Рождество — не подарки и елка, не блеск и гирлянда. Рождество, говорила она, у тебя в сердце, и Санта там же, если ты хочешь, чтобы он был. И если я захочу по-настоящему, чтобы он там был, я его снова найду.

Мама права. Рождество действительно у тебя в сердце. А Санта — он повсюду, если только знаешь, где искать.

Тони Л. П. Келнер

Пастырь стада своего[27]

Тони Л. П. Келнер — автор девяти детективных романов и множества рассказов, а роман «Спящие с плюшем» выиграл премию «Агата». Хотя она пишет о карнавалах, конгрессах фанов, проказниках-старшеклассниках, круизах, радостных встречах родных, о вампирах и бельевых магазинах, сейчас она представляет первый рассказ о вервольфах. В ее собственной стае насчитываются муж — коллега по перу Стивен П. Келнер, две дочери и две морских свинки. К сожалению, никто из них не признает за ней статуса главной собаки в стае.
Половина примерно членов стаи были в волчьем облике, остальные сохраняли человеческий. Джейку даже непонятно было, на что уж тут смотреть: на оскаленные зубы или на хмурые суровые гримасы. Чтобы не решать эту дилемму, он адресовал ответы мигающим огням рождественской елки. Что-то странное было в том, что вся жизнь решается перед рождественской елкой, но именно так бывает, когда нарушишь фактические все правила волчьей стаи одновременно именно в канун Рождества.

— Но я же не имел в виду уходить один без разрешения, — попытался оправдаться Джейк.

— Я недостаточно ясно отказал в разрешении?

Брайан как раз был среди тех, кто остался человеком, но рычание вожака стаи с тем же успехом могло исходить из волчьей глотки.

— Нет, но…

— Ты реально продемонстрировал свою готовность успешно принимать форму, признанную для тех или иных обстоятельств приемлемой?

— Нет, но…

— Тогда что ты все-таки имел в виду?

Джейк проглотил слюну.

— То есть, наверное, да. А можно я расскажу с самого начала?

Послышался рокот голосов, и он рискнул посмотреть на стаю. Особо дружелюбных и желающих слушать не было, но Брайан уже принял решение.

— Говори. Но только не лги снова, Джейк.

Смысл был ясен: не скажет правды — может прощаться со своим местом в стае. Джейк снова с трудом сглотнул слюну. Он не настолько давно был в стае, чтобы знать, что такое быть извергнутым. Даже не знал, переживет ли он изгнание.

Трудность тут была вот какая: Джейк совсем не был уверен, что правда поможет. Даже когда Фелисия, жена Брайана, поймала его при попытке прокрасться в дом, он еще не понял, как крупно влип. Дошло лишь тогда, когда Брайан стал созывать остальных членов стаи ради суда над ним, созывать в тот же момент, хотя уже близилась полночь. По случаю праздников не все могли попасть сегодня к Брайану, но собралось достаточно, чтобы их решение считалось официальным. И окончательным.

— Так вот, — начал Джейк. — Вот так это было.



— А тебе тоже не терпится дождаться вечера? — спросила Руби.

— Ха! Еще бы.

— И мне, — сказала девочка. — Я так люблю Рождество! — Джейк закатил глаза. На леденцы ему было наплевать — тут до полнолуния считанные часы остались. — О чем ты просил Санту, Джейк?

— А? — Он оторвался от игры в ВоВ на секунду, и этого хватило, чтобы проститься с приличным количеством очков. — А, блин!

— Выражения! — раздался голос из кухни.

— Простите, — пробормотал Джейк.

— Я думаю, одно плохое слово Санта тебе простит, — попыталась утешить его Руби.

— Или да, или нет, — ответил он, думая, не разыгрывает ли она его. Девочка до сих пор верит в старика в красной куртке? Да господи, ей же уже почти девять! Конечно, Руби выросла в настоящем доме и в настоящей семье; настолько настоящей, что даже страшно становится, а его перекидывали из одной приемной семьи в другую. И до него почти сразу дошло, что ему нет нужды сообщать на Северный полюс о перемене адреса.

— Так о чем ты его попросил? — не отставала Руби.

Он не просил ни о чем. Ему такое в голову не приходило.

— Это… знаешь, это секрет.

— Это как нельзя никому говорить, что хочешь на день рождения?

— Да, вроде того.

— А мама сказала, что на Рождество желания можно рассказывать, потому что если Санта-Клаус не может выполнить весь мой список, ему папа с мамой могут помочь. Твоя мама тебе такого не говорила?

— Руби! — одернул ее голос из кухни. Руби зажала себе рот рукой.

— Джейк, прости, пожалуйста! Я забыла!

— Ничего страшного, — сказал он ей совершенно искренне. — Я ее все равно почти не помню. — Едва-едва остались смутные воспоминания о ее запахе. — И я уже привык.

— А еще у тебя теперь есть мы. — Руби положила ладонь ему на рукав. — И у нас будет самое лучшее Рождество в мире!

— Чер… очень правильно!

Он теперь уже не был одиночкой-неудачником, у него был дом, была стая, прикрывающая спину. Скоро будет полнолуние — а с ним его первый настоящий, не по школьной площадке ночной бег. И это знание заставляло его весь день нетерпеливо ждать: будь он в образе волка, хвост бы у него дергался как электрический.

Из кухни вышла Фелисия, мать Руби, держа в руках полную с горкой тарелку.

— Печенье! — радостно объявила она.

Донесся аромат, и Джейк с радостью бросил джойстик. Ухватил с тарелки пряничного глазированного человечка и откусил ему голову, радуясь этому процессу, как может только оборотень.

— Ты будешь со мной смотреть «Рудольф, красноносый олень»? — спросила Руби с полным ртом крошек.

— Ага, как раз собирался посмотреть, как там звери мясных пород пасутся.

Олени — добыча, мясо.

Фелисии даже не пришлось ничего говорить, она только глянула раз. Джейк сам заметил, что Руби застыла в недоумении и тревоге.

— Звери ЛЕСНЫХ пород, — повторил он. — Они же в лесу живут.

Но Руби явно до конца не поверила, и Фелисия вмешалась:

— Сейчас нет времени смотреть про Рудольфа — надо поставить ясли. Джейк, ты тоже можешь помогать.

— Конечно, раз вы хотите.

Не только в том дело, что она печет потрясающее печенье. Всегда разумно быть в хороших отношениях с альфа-самкой в стае.

Брайан спустился с чердака, неся пыльную картонную коробку, и Джейк снова поразился, как можно выглядеть так непримечательно в человеческом виде и быть таким крутым в волчьем образе. Обыкновенный такой мужик, в футболке с эмблемой колледжа и в джинсах.

— Вы готовы?

Брайан остановился в дверях гостиной, стараясь выглядеть непринужденно.

— Омела! — вскричала Руби и бросилась к нему. Он поставил коробку, подхватил девочку на руки и звучно поцеловал в щеку.

Фелисия подошла к нему под ветку омелы, и когда была тщательно расцелована, обернулась и поискала взглядом Джейка. Он поднял руку и сказал:

— Спасибо, но я пропущу.

Брайан только улыбнулся. Вожак стаи и отличный мужик. Это он нашел Джейка и вытащил его из системы приютов в «Догвартс» — школу-интернат, где стаи учили молодых вервольфов азбуке своего мира. Конечно, у школы было и невинное официальное название, чтобы сбивать людей со следа, но из ребят его никто не употреблял.

Джейк себя не помнил от счастья, когда Брайан пригласил его в гости на рождественские каникулы. Он в «Догвартсе» был единственным ребенком, которого воспитывала не стая, и хотя относились все к нему дружелюбно, он слишком недавно был в этой тусовке, чтобы как-то себя поставить. А близость к вожаку стаи и его семье ему даст много-много очков за крутость.

Брайан поставил коробку на длинный стол у стены, который Фелисия заранее освободила, и открыл ее. В коробке оказалась куча свертков, обернутых газетой.

— Я хочу помогать! — заявила Руби.

— Осторожнее! — предупредила Фелисия.

— Знаю, знаю, это бабушкины. Я осторожно.

Каждый предмет разворачивали так осторожно, будто там невесть какая драгоценность, но оказалось, что это всего лишь обычные элементы декорации Рождества: Мария, Иосиф, младенец, цари, несколько пастухов и целый ассортимент верблюдов, осликов, коров и овец.

Казалось, что коробка уже опустела, как вдруг Руби сказала:

— А где волк?

— Где-то здесь должен быть, — ответила Фелисия, пошарила и нашла последний газетный сверток. — Джейк, это ты разверни.

Все трое на него уставились, будто это невесть какая важная работа, поэтому он взял игрушку и развернул газету. Внутри оказалась еще одна статуэтка.

Он посмотрел на нее, потом на ожидающие лица.

— Это же собака.

— Это не собака! — возмутилась Руби. — Это волк!

— Похоже на собаку, — ответил Джейк. — По-моему, на дворнягу.

— Джейк не знает! — сказала Руби. — Па, расскажи ему!

Брайан откашлялся.

— В те дни цезарь Август послал указ брать со всего мира подать, и каждый…

— Слушай, я же за эту неделю «Рождество Чарли Брауна» уже трижды смотрел. И знаю, что дальше было.

Фелисия нахмурилась, но не смогла не улыбнуться, когда Руби прыснула.

— Тогда ты знаешь, — сказал Брайан, — что в полях возле Вифлеема ангел явился пастухам, пасущим стада свои. А у пастухов, конечно, были собаки.

— Так это и есть собака.

— Не совсем. Даже сейчас не так уж велика разница между собакой и волком…

— Да? А чего ж тогда никто в стае никто не превращается в чихуахуа на вечеринке у Пэрис Хилтон?

— Ты слушай! — резко приказала Фелисия.

— Как скажете.

Брайан продолжал, будто его и не перебили.

— В те времена разница между различными видами собачьих была еще меньше. И оказалось, что у этих пастухов овец охранял волк.

Джейк хотел спросить, с чего это волк просто не пообедал бараниной, закусив ее пастушьим пирогом, но Фелисия на него так посмотрела, что он решил не нарываться.

— Когда пастухи ушли в Вифлеем смотреть на Младенца Христа, волк пошел с ними, и когда поражены они были славой Господа, был поражен и он. Будучи волком, он захотел восславить Господа единственным доступным ему способом, и потому завыл.

Джейк заморгал. Он точно знал, что Лайнус ни слова не говорил Чарли Брауну про воющего волка.

— Естественно, все другие животные испугались, — продолжал Брайан, — а пастухи хотели волка прогнать. Но Младенец улыбнулся ему и помахал ему рукою Своей, и вдруг человек предстал там. И человек этот поклонился вместе с другими, восславляя Младенца. Таково было первое чудо Христа.

— Превратил волка в голого мужика?

Фелисия снова нахмурилась, а Руби опять прыснула и объяснила:

— Джейк, ему же сразу дали одежду!

Брайан кивнул.

— Когда вернулись пастухи к стадам своим, волк пошел с ними, все еще в человечьем образе, и они приняли его в свою среду. Он женился на дочери одного из них и был во всех отношениях человеком. Только был он сильнее, и органы чувств у него были волчьи.

— Как у нас, — вставила Руби. Она еще была слишком молода, чтобы перекидываться, но другие таланты вервольфов у нее были.

— Именно так, — подтвердил Брайан. — Поскольку чувства у вервольфа были так остры, он сумел определить опасность, когда Ирод послал своих людей в Вифлеем убить Иисуса. Случилось это в ночь первого полнолуния, когда Он был рожден.

— Как сегодня! — вставила Руби.

Будто Джейку надо было напоминать про сегодняшнее полнолуние.

— Волк предупредил Марию и Иосифа, что им нужно бежать с Иисусом в Египет, а чтобы люди Ирода их не схватили, отправился с ними сам. Когда же они спаслись от опасности, явился к волку ангел и предложил награду. Волк же ответил ему, что полюбил жизнь человека, но ему не хватает иногда прежней жизни. И тогда ангел сказал, что каждый месяц, когда луна будет полной, он сможет возвращаться к волчьему облику, и этот дар перейдет к потомкам его. — Брайан взял у Джейка статуэтку и поставил ее в рождественскую декорацию. — Вот это и был первый вервольф.

Джейк посмотрел на статуэтку, потом на Райана, ожидая заключительной фразы. Ее не было. Но он не успел ничего сказать, как в кухне зазвонил телефон.

— Спорим, это тетя Ронни! — закричала Руби и унеслась в кухню. Фелисия засмеялась и пошла за ней.

Брайан посмотрел на декорацию Рождества, потом спросил:

— Это шутка, да? Не хочу никого оскорбить, но у человека-паука история куда как круче, честно.

— Не хочешь, но оскорбляешь. — Симпатяга исчез в мгновение ока, и на его месте возник волк альфа. — Я знаю, что ты в стае новичок, Джейк, но это наше предание, и ты не должен проявлять неуважения.

— А другие стаи тоже верят во все это — что нас вервольфами сделали ангелы?

— У каждой стаи свои мифы, — признал Брайан, — но какая-то история есть у каждой. Как, по-твоему, сделались мы вервольфами?

Джейк пожал плечами:

— Не знаю. Я так думаю, эволюция постаралась.

— Ты считаешь, что это выживание наиболее приспособленных? В чистом виде?

— Ну, типа того. Вот если на нас посмотреть — как ты сам сказал, мы сильнее, чувства у нас острее. Мы — волки!

— Волки — угрожаемый вид, уже не первый год. Что не свидетельствует о наилучшей стратегии с точки зрения эволюции.

Неизвестно, что возразил бы Джейк, потому что Фелисия позвала из кухни:

— Брайан!

Вожак стаи потрепал Джейка по плечу и пошел на ее зов.

А Джейк снова взял в руки статуэтку пастушьей дворняги. Не мог он поверить в эту историю. Первое Рождество в стае — и ему травят библейские байки! Как будто он встречает Рождество в «Ханне Монтане» или другом каком слюнявом диснеевском фильме, а не с волчьей, блин, стаей!

Тут он обратил внимание, что голоса из кухни звучат серьезнее, чем им бы следовало при звонке от сестры Брайана, и подался в ту сторону. Брайан слушал и что-то записывал на листке из блокнота, а Фелисия тем временем выгребала какой-то мусор из ящиков.

— Чего там? — спросил он у Руби, которая смотрела, вытаращив большие глаза.

— Мама идет выслеживать, — ответила девочка.

Брайан повесил трубку:

— Дэйв за тобой заедет через пятнадцать минут, — сказал он. — Ты все взяла?

Она посмотрела на предметы, выложенные кучкой на столе.

— Поводок, шлея, фонарик, сотовый телефон, аптечка. Да, все. Пошла перекидываться.

Она побежала вверх по лестнице.

— Что случилось? — спросил у Брайана Джейк.

— В городе пропала девочка. Фелисия и Дэвид пойдут с поисковой группой.

— А почему не ты?

— Фелисия лучше идет по следу, а люди в городе привыкли видеть ее на поводке у Дэвида. Я останусь с тобой и с Руби.

Только секунда у него ушла на понимание, что это значит.

— А как же полнолуние?

По плану Фелисия должна была остаться с Руби, а они с Брайаном — уйти в долгий бег по лесу.

— Боюсь, что мы сегодня не сможем. Руби нельзя оставить одну. Луна еще и завтра будет полной.

— Ага, а завтра стая празднует Рождество. И не будет времени побегать как следует!

Джейк понимал, что скулит, как избалованный мальчишка, а не как положено подчиненному волку, но ничего не мог с собой сделать.

— Джейк, пропала девочка! Ты же понимаешь, что это важнее?

— Так она же человек? И не член стаи, значит?

— Какая разница?

— Ты шутишь? Раз она человек, пусть у людей про нее голова болит.

Фелисия вернулась в кухню, превратившись в совершенно черную тварь, вроде лабрадора. Подошла к Брайану, и он надел на нее шлейку, поместив телефон и прочее в ее карманы.

— Доброй охоты, мама! — Руби обняла большую собаку.

— Спасибо, лапонька, — ответила Фелисия тем странным голосом, которым владеют вервольфы даже в облике зверя. Джейк еще и близко не подошел к такому владению техникой. — Я вернусь до прихода Санты. А ты пойди посмотри «Рудольфа».

— Джейк, — сказал Брайан, — ты не составишь Руби компанию на пару минут?

— Да ради бога.

Он вышел за девочкой в гостиную, но далеко от двери не ушел, чтобы слушать. Джейк уже много лет знал, что отлично умеет подслушивать, только не знал, что у него слух лучше нормального. Человеческого нормального, поправил он себя.

— Ничего себе! — сказала Фелисия, отчетливо порыкивая. — Его бег интересует больше пропавшего ребенка?

— Подросток, — ответил Брайан, будто пожимая плечами. — Он думает, что мир вокруг него вертится.

— Боюсь, ты зря тратишь на него время, Брайан. Не годится он для стаи.

Джейк молча показал ей палец, хоть она и не видела. Хрен он ей когда еще поможет эту фигню с яслями на столе выкладывать.

— Дай ему время, Фелисия, — сказал Брайан.

— Я ему не позволю испортить Руби Рождество!

— Руби его любит.

Фелисия фыркнула, хотя в волчьем образе это скорее звучало как чихание.

— Да, это говорит в его пользу.

С дорожки послышался сигнал машины.

— Дэйв приехал, — сказал Брайан. — Давай иди. Доброй охоты, любимая.

Фелисия отрывисто пролаяла в ответ, и Джейк услышал, как Брайан открывает ей дверь. Он поспешно отошел к телевизору, будто все это время слушал дурацкого поющего оленя.

Брайан позвал от дверей:

— Джейк, не подойдешь сюда?

— Иду.

Он пошел за вожаком стаи, сел с ним за кухонный стол.

— Послушай, — сказал он. — А может, я один пойду? Сегодня же многие пойдут в первый одинокий бег.

— Я обсуждал такую возможность с твоими учителями.

— Правда? — спросил он с надеждой. — Я готов, я это знаю.

— Каково первое правило стаи для бега?

— Держаться подальше от людей.

— А если не получится?

— Никак с ними не взаимодействовать. Не попадаться на глаза.

— А если не получится?

— Брайан, клянусь, я близко к людям не подойду.

— Каково правило на случай, если не удалось скрыться от людей.

Он вздохнул и процитировал:

— «Если тебя могут увидеть, заранее прими обличие, которое не вызовет тревоги».

— Ты научился принимать иную форму?

— Не совсем.

— Что значит «не совсем»?

Джейк опустил взгляд к рукам.

— Это значит, что я умею быть волком разной окраски, — сказал он, вспомнив хихиканье одноклассников: лучшее, что он мог — это превратиться в лилового волка, а у них получалась и немецкая овчарка, и ротвейлер, и кокер-спаниэль, и даже огромный кот мейн-кун.

— Этого недостаточно. Следовательно, ты не готов к одиночному выходу.

— А чего это мне нельзя бегать волком? Даже в этой истории, что ты мне рассказал про ангелов и прочую фигню, ты говорил, что мы не собаками начинали. Так ведь? Не пуделями, не терьерами, не опоссумами какими-нибудь. Мы — волки! Я впервые в жизни знаю, кто я!

— Ты — вервольф. И если бы ты был внимателен на уроках, знал бы тогда, что это означает: человек-волк. Человек на первом месте, и выбор делает человек. Что он выберет, в то и превращается.

— Я пытался превратиться во что-нибудь другое, не получается.

— Продолжай пытаться. Тебе нужно выбрать облик, в котором тебе удобно. Фелисия чаще всего бегает в облике лабрадора, а у меня получается очень убедительный ньюфаундленд.

— Мне ни в одном облике не удобно, кроме волчьего.

— Значит, ты просто недостаточно сильно хочешь.

Джейк посмотрел Брайану прямо в глаза:

— Да, может быть, и не хочу. Может быть, мне хочется быть волком. Может быть, не хочется превращаться ни во что другое.

Толстой Лев Николаевич

— Тогда в одиночный бег ты не пойдешь. Хочешь превращаться — пожалуйста, но тебе придется остаться дома.

— Как скажешь.

Воробей

Будто он не будет ощущать себя в капкане, если станет волком. Будет даже хуже — чуять еще больше запахов внешнего мира, по которому он тоскует.

Он поплелся обратно в гостиную.

Лев Николаевич Толстой

— И еще, Джейк, — догнал его голос Брайана. — Еще раз попробуй подслушивать мои разговоры с Фелисией, и ты до тридцати лет в одиночный бег не выйдешь!

Джейк не понял, голос вожака производил такое впечатление или его манеры, но он казался куда более волком, чем любой член стаи в самое полнолуние.

Воробей

Вот же зараза! Как он узнал?

Джейк плюхнулся на диван в гостиной, злобно глядя на экран, где идиотский олень стонал о том, какой он урод. Надо бы попробовать быть в стае единственным чужаком.

Увидал воробей, что человек идёт лён сеять. Воробей полетел к птицам и сказал:

Джейк привык, пока его перебрасывали из одной приемной семьи в другую, что он всюду новичок, но тогда ему было плевать. А сейчас он нашел наконец место, где хотел бы остаться, хотел бы стать своим, но нет — он и здесь будет вечно новенький. И оттого, что не сможет он за рождественским столом рассказать о своем беге, становилось еще горше. Может, еще что-то можно будет придумать.

Он усмехнулся, представив себе, как гонится за Рудольфом и делает ему красным не только нос.

- Птицы, летите скорее льняное семя клевать. Вырастет лён, станет человек нитки делать, из ниток сети вязать, нас ловить будет.