Обряды.
Обряд призвания Саат…
Относится к категории особо сложных. Суть обряда заключается, фактически, в открытии нерегулярного Источника (мощность по стандартной шкале: восемь — десять баллов), что сопровождается зачастую массовыми галлюцинациями. Энергия Источника направляется на подпитку Клана, тем самым обеспечивая надежную защиту территорий и общее усиление Клана (\"благодать Саат\"). Существует мнение, что Клану Пантер удавалось удерживать влияние в достаточно большом регионе и благополучно увеличивать свою численность на протяжении веков (приблизительно с седьмого века н. э. по конец двадцатого века) исключительно благодаря регулярному (раз в семьдесят лет) проведению данного обряда. Однако на настоящий момент обряд признан темномагическим и запрещен решением Координаторского совета по Западносибирскому региону. Обряд действительно предполагает человеческое жертвоприношение и использование энергетического потенциала некоторого количества магически одаренных (в отдельных случаях вплоть до полного истощения), поэтому проведение данного обряда противоречит Хартии Баланса.
Обряд исцеления.
Обряд с использованием практики передачи энергии от одного живого существа другому…
***
Антон.
А вот замечательно носиться по лесу в середине ночи в декабре! Лапы мерзнут, хвост отваливается… Думал взять след и выпотрошить какого-нибудь несчастного мышонка-бельчонка-зайчонка… Никаких вам зайчат и прочих тварей среди ночи в мороз.
Ничего, только темнота, расцвеченная небом в звездах, а звезды большие и тяжелые, и все как одна — презрительные и злые. Еще вон сосны. Сосны тощие, ощипанные навалившимся морозом, унылые и скрипучие.
Снег по брюхо. Навалило за зиму. Давно такого не было. Под снегом, если прислушаться — тонкие шорохи и встревоженные попискивания.
Пусть их. В глотку не лезет.
Ночь черная и ледяная.
Еще сколько-то побегать, а потом возвращаться. Шерсть короткая и совсем уже не греет.
Домик за тридцать километров от Нововерска, а в Нововерске сейчас только настоящая жизнь и начинается — неон рекламы, ночные автострады залеплены огнями, яркие дорогие автомобили останавливаются перед сияющими дверями, хлопают дверями, и вытекают из них пестрые возбужденные люди, у которых сейчас — она самая, жизнь.
Хорошо им там.
А тут — домишко. В домишке печка, некоторый запасец дров, с лета — лапша быстрого приготовления, керосинка и свечи. И там еще лежанка, на которой, наверно, спит эта девчонка. Хорошо, если спит. В домике еще рюкзак, а в рюкзаке — бутылка. И Антон мог бы поклясться — этой бутылки он в рюкзак не пихал. Сама завелась? Наползла…
До домика — цепочка следов. Перекрест — лосиные. Сумасшедший лось какой-то, по ночам шляется. Может, сова спугнула. А сову спугнул Антон, когда в злости дербанил ветки каких-то кустов.
Ну, зато теперь уже точно спит. Девчонка.
У домика — орешник. Старый и кривой. Просел под тяжестью снега и едва дышит уже. Наверно, рухнет скоро и придавит собой домик. А прошлым летом пилить рука не поднялась.
Она уже действительно спит — черная уютная кошечка клубком на лежанке, под печной треск и тихий шелест потревоженного барьера. Во сне поводит ухом и дергает хвостом.
За окном — тонкий намек на утро. Оттаивающие подушечки лап режет ножом. Пантеры — теплолюбивые животины, им в Сибири никогда хорошо не было. На кой вообще здесь сидеть? Почему не Африка, почему не Индия?! Из-за святилища какого-то?! Саат, которой не существует?! Которой поклонялись лохматые хвостатые предки, обпившись настойки валерианы?!
Черт бы их побрал! Лапы отваливаются, оттаяв.
И теперь — можно отдохнуть самому.
… Шёл, шёл Кот — лесом, полем и снова лесом. Вдруг видит — река. Такая широкая, что деревья на той стороне кажутся травинками. Такая глубокая, что даже рыбы тонут. Пригорюнился Кот — как ему дальше идти? Как ему до края земли дойти и вниз заглянуть? Присел под деревом и песню завел о своей тяжкой судьбине. Прилетела Птица, села на самую верхнюю ветку дерева и слушает.
— Хорошо ли я пою? — спрашивает Кот.
— Хорошо, — отвечает Птица. — Спой еще!
— Спою. Только у меня горлышко устало громко петь, ты сядь поближе, чтобы лучше слышать.
Птица села на ветку пониже. Дальше Кот поет.
— Хорошо ли я пою? — спрашивает.
— Хорошо. Только спой еще.
— А ты сядь поближе, чтобы лучше слышать.
Пересела Птица совсем близко, слушает, а Кот ее лапой — хлоп! — и поймал.
— Отпусти меня, хитрый Кот! — заверещала Птица. — Отпусти, подлый Кот!
— Отпущу, — говорит Кот. — Только сперва пообещай, что перенесешь меня через реку.
— Тяжелый ты, Кот. Не утащу!
— А ты подруг позови. Авось, вместе выдюжите. Ну, обещаешь?!
— Обещааааю! — засвиристела Птица. — Только отпусти!
Отпустил Кот Птицу, слетала она за подругами, схватили все вместе Кота — кто за лапу, кто за хвост, а кто и за ухо — и потащили через реку. Час летят, все река не заканчивается. Два летят — не заканчивается, три летят — наконец, перелетели. Отпустили тут Кота на землю, дальше пошёл.
Лесом, полем идет, вдруг навстречу — Волк. Огромный Волк, больше Кота и злющий! Рычит на Кота:
— Готовься, хвостатый, съем сейчас!
А Коту жуть как не хочется, чтобы его съедали. Он и говорит:
— Не ешь меня, Волк. У меня дома жена и детки малые кушать просят…
Легенды и сказки Кланов мира, раздел \"Пантеры\", с. 34
Глава 7.
Координатору регионального отделения Большого Круга Верхнего Сияния
по делам Кланов
по Сибирскому округу
Олегу Сергеевичу Ракитину
Распоряжение
В связи с ростом напряженности и участившимися межклановыми конфликтами (Кланы Волков и Пантер) на подведомственных Вам территориях ввести чрезвычайное положение и дополнительный порядок перерегистрации по факту наличия по инструкции 22-Б. Всем перерегистрируемым срочно пройти подтверждение личности в установленном порядке.
Подготовить согласительную комиссию и два состава (основной и дополнительный) трибуналов из числа глав Кланов, не заинтересованных в конфликте.
По вопросу о \"взбесившейся Пантере\" — действовать по обстоятельствам, однако не мешать исполнению законных интересов клана Волков.
Глава Координаторской Комиссии по делам Кланов Ирвин Фром.
22 декабря 2007 года.
Андрей.
Мучительно долго ждал. Отвратительно долго. Часа полтора, наверно. Домик на окраине города. Территория Волков. Волк Константин Петрович привел и выбил встречу с Координатором. Сперва, конечно, был разговор с местным главой Клана, Алексеем Ивановичем. Солидной конструкции зооморф, впечатляет. Силой бьет еще с порога. За стеной чувствуешь, как он там у себя в кабинетике расхаживает туда-сюда. Ворочается тяжелая Сила. Не злая, просто такая тяжелая, что давит. Интересно, как его воспринимают другие Волки…
Впрочем, интересно быть перестало после часа ожидания. Время неумолимо утекало, а с ним таяли шансы успеть и спасти.
Сидел, ждал. В приемной. За стенкой, там, где расхаживала прессодавильная силища, шумели и смеялись, и звенели посудой. Через приемную сновали мужчины, то усталые, насупленные и целиком залепленные снегом, а то сосредоточенные, решительные — хлопали дверями в метель. На Андрея поглядывали с подозрением в неизвестных Андрею, но, несомненно, ужасных грехах.
С этим Алексеем Ивановичем разговаривал ровно три минуты:
— Та молоденькая Пантерка? Ваша?
— Моя.
— Жаль… Она ночью сбежала. Ищем. Она не одна была. Возможно, под принуждением. Но это пока только предположение.
— Черт.
— Да, пожалуй. Координатор скоро будет, подождите. Возможно, он разъяснит ситуацию. Пока что мы знаем точно только две вещи: ваша Алина абсолютно нормальна, а по городу бродит сумасшедшая Пантера-убийца. Всё. Так что ждите.
Андрей и ждал. Начали в конце концов закрадываться сомнения — а существует ли Координатор Олег в природе? Или это фантастика? Сомнения несколько поразвеялись под воздействием кофе, принесенного пухленькой симпатичной Волчицей лет этак тридцати. Хотя кто их там, Волчиц, разберет. Волчица заговорщически подмигнула и шепотом сообщила, что Алина, оказывается, \"много про вас рассказывала\" и что она \"хорошая девочка\".
Кофе был крепкий. Ядреный подстать настроению и метели за окном. А Координатор все же пришел. Когда за стеной стихло. Проявился из воздуха по своей координаторкой привычке, вызвал деловитую суету и оживление. Кивнул Андрею как старому знакомому и скрылся за дверями кабинета главы клана. И загрохотал там:
— Вашу мамашу, развели здесь самодеятельность! Идиоты, ох, идиоты! У нас спросить нельзя было?! Ну, теперь ищите! Найдете, как же! Девчонку трогать не нужно было, вы чуть не сорвали обряд! Вот придите ко мне в следующий раз просить разрешения! Вот только попробуйте!
И долго грохотал, а кофе на вкус с каждым грохочущим словом становился всё кислее и кислее.
Но прекратилось и это.
Координатор Олег при ближайшем рассмотрении впечатление производил еще большее, чем даже Волк Алексей Иванович. От Волка просто фонтанировало Силой. Этот взглядом гвоздил к полу. Синие такие глаза, спокойные. Но пригвоздил.
— Рассказывайте! — приказал. — Что, почему, зачем. За пантеру пришли просить? Зря. На нее уже выдано разрешение.
— Она моя невеста.
— Опа! — неизвестно чему обрадовался Координатор. Хохотнул, уставился на Андрея с непередаваемым выражением ехидного интереса. — Значит, невеста?
— Невеста, — подтвердил Андрей. Говорят, Координаторы умеют отличать ложь от правды. Этот своего умения ничем не выдал.
— Еще один… То им согласие на межрасовый брак, то им… Впрочем, давайте пока разберемся с вами. Невеста… И давно ли? Со вчерашнего дня?
— Два месяца.
— Любопытно… Но наши аналитики не ошибаются. Так что — врёте. Еще что-то? Доставайте все ваши козыри — завтра уже может быть поздно.
И тогда Андрей, собрав всю свою наглость, о последствиях решив подумать позже, уверенно сообщил:
— Вы должны остановить ритуал. Темномагические обряды запрещены Хартией Баланса.
— Это очень серьезное обвинение…
***
Елку тётьленин муж привез. Старенькие его \"Жигули\" почихали перед подъездом, побибикали — Славка жадно приник лбом к стеклу окна и оттуда наблюдал, как большой дядя Коля борется с расставившей лапы во все стороны сосной. Та, привязанная к крыше машины, от поездки изрядно растрепалась и никаким манером не желала пролезать в узкий дверной проем. Дядя Коля и так, и сяк — ни в какую! Наконец, в подъезде затопотали, зачертыхались и Славка с радостным гиканьем помчался к двери — встречать. В узкой прихожей сразу сделалось тесно от лап, игл, хвойного свежего запаха и зычного дяди Коли. Выяснилось — елка слишком высокая, никак не втискивается в низкую стандартную квартирку. Тогда строптивицу уложили на бок, посовещались все втроем — мама, Славка и дядя Коля — и постановили: укорачивать. Дядя взял пилу и срезал сразу целый нижний ярус, тот, на котором лапы длинные, почти со Славку ростом, и очень густые. Стоят торчком, и если такой ярус перевернуть, выходит очень даже славный вигвам, почти как у индейцев. Особенно, если подпереть подушками и стульями.
Пока Славка возился с вигвамом, стелил в нем одеяла и перетаскивал в него всё необходимое, как то: модель БТРа, стакан какао и книжку про рыцарей, взрослые установили елку в гостиной, в дальнем углу, и шептались. Шептались в основном о неприятном, кажется, потому что уголки маминых губ, итак уже постоянно печальные, совсем опустились книзу, обозначили глубокие морщинки. Но к тому времени, когда Славка закончил с вигвамом и вышел в зал, дядя Коля успел сбегать к машине еще раз и выкладывал на диван всякие яркие коробки.
— Ух ты…
В коробках обнаружились целые груды сокровищ. Почти как в пиратских сундуках. Были там стеклянные прозрачные шары, хрупкие и с модельками самолетов и автомобилей внутри. Были непрозрачные шары, разноцветные и в блестках. Был один оранжевый, как апельсин, с вырисованными на боках рябиновыми зелеными листиками и красными в снегу гроздьями ягод. Были всякая мишура, пластиковые колокольцы и рождественские венки, электрическая гирлянда и большая серебристая сосулька на верхушку. Дядя Коля сказал, что все это богатство — только что из магазина. Небрежно так добавил: \"Вот, мимоходом прихватил\", — что Славка аж восхитился. Надо же… взять, и все это мимоходом…
И мама сказала, что, наверно, нужно игрушки пока убрать, потому что до нового года целых восемь дней. Успеется еще наряжать. Но Славка возмутился, и мама сдалась. И правда, почему не нарядить?
Потом дядя Коля сказал, что торопится, что ему еще на работу, а приедет теперь вечером, привезет тетю Лену. Они с мамой еще пошептались в прихожей, хлопнула дверь.
До самого вечера наряжали елку, она получилась очень красивая, даже еще красивей, чем по телевизору. Из кладовки достали старые игрушки — тоже шары, а еще стеклянные домики, бантики и белок. И все это навесили. Потом мама рассказывала сказки про Пантер и сварила шоколад. Пахло праздником и мандаринами. За окном крутилась вьюга.
А совсем поздно приехала тётя Лена. Посидеть со Славкой. Вся в снегу с ног до головы, но веселая и громкая.
Ночью опять было плохо.
Но папа уже делает лекарство, скоро Славка поправится
Алина.
Фиолетовая ночь проползла через небо, оставив после себя разводы темных перьев и стылый туман. Через стекла, затуманенные полночным морозцем, свет пробивался слабый, розоватый и тревожный. Алина проснулась от этой рассветной тревоги и долго глядела в потолок, припоминая…
Потолок оказался низкий и темный, и болтались на веревочке наискось потолка метелки каких-то травок. Пахли травки пряно, остро и опять же тревожно. У печки, свернувшись черным клубком, спала большая кошка, во сне топорщащаяся шерстью и вздрагивающая. Сны такие Алине уже были знакомы — это снится охота, выскакивает из-под снега вкусная жирненькая добыча, дразнится, но в последний момент ускользает, шлепнув по носу мокрым крылом. И остаются только перья да досада. Или чудятся мучительно-волнующие запахи, шорохи и вскрики, и бежишь, бежишь… а они исчезают, меняются, обманывают. Дурацкие сны, после которых хочется тут же мчаться повторять все въяве. Иначе кажется — сойдешь с ума…
Сны Алина знала, но они никак не объясняли этой большой кошки, этого потолка и вообще всего охотничьего домика. Опять хотелось есть, но не холодной тушенки из рюкзака Антона, и не лапши быстрого приготовления, для которой еще нужно натопить снега. Хотелось — заразилась охотничьим возбуждением — сбегать на охоту и поесть свежатинки, и чтобы под лапами хрустело, и чтобы еще погонять потом перья и свежую снежную труху…
Кот под горячим взглядом повел ухом, дернул хвостом и, внезапно подняв морду, глянул на Алину нисколечко не сонными, а только раздражеными желтыми глазищами. Тогда Алина мимолетно испугалась вчерашним страхом и тут же всё припомнила живо и в красках. И окошко под потолком, и хлопья пара, и вот этого вот. Повторила:
— Зачем мы здесь?
Желтые глаза зашторились опять веками, кот зевнул и одним гибким движением выпростался из своего клубка. Большой, очень большой кот. Фыркнул, перевернулся на другой бок, опять встопорщил загривок и замер. Засыпающий в углях огонь сделал кота с одного бока медным, а с другого ну совершенно черным, словно бы провалил в темную пустоту.
— Думаешь, я от тебя теперь отстану?
Тихо… Шипят угли. Загривок изредка подрагивает, коту, кажется, опять снится охота. Опять у него там перепелки и совы и пахнущие псиной лисы шныряют, путают следы. И свежий снежок мягко морозит лапы.
Охота… Тянет на охоту.
— Эй! Не спи! Я с тобой разговариваю!
Шипит, не оборачиваясь. Дескать, отстань, дай поспать.
Ну нет, вчера все вышло как-то бестолково и неловко. Он тут дрыхнет спокойно, а Алина изводись неизвестностью?!
— Прекрати! Скажи по-человечески и дрыхни дальше!
Рычит глухо.
— Прекрати!
Рычит, подымается. Желтые глаза злы. Оскалился. А клыки большие, белые, сверкают — глаза и эти хищные клыки.
Если не смотреть, если разглядывать его лапы, то можно еще пробормотать, впрочем, без былого напора:
— Почему ты не можешь мне по-человечески сказать?
Кот обмякает, остывает. Белые усы обвисают траурно. Миг, быстрый полузадушенный вопль — и вместо кота человек. У человека глаза не злые, а очень-очень печальные и усталые.
— Не отстанешь теперь? Спала бы. Или вон поешь. Или, черт с тобой, сходи на охоту. Все равно никуда ты отсюда не денешься.
— Зачем?
Подкатило — вроде морского прилива на рассвете. Алина один раз была и запомнила — горько пахнет солью, холодный ветер кидает в лицо горсти брызг и медленно, издали приходит оранжевый свет, но он не в силах еще победить пятнистую, в переливах темноту. И вопила какая-то птица, пронзительная и бешеная. А вода шла, надвигалась тяжелой, неотвратимой толщиной и казалось, что вся эта масса — на тебя. Раздавит, задушит, утопит…
Ошалело поглядела на мужчину — это всё его? Вот это? Такое безысходное?
— А тебе зачем? Живи себе… пока можно.
— Пока? Пока что?
— Иди охоться! — грубо перебил. — Я знаю, тебе хочется. Иди, разрешаю.
— Я хочу знать…
Показалось, простонал сквозь зубы:
— Оно тебе надо? Это же…
— Зачем?
— Иди. Охоться.
— Нет.
Мотнула головой. Искушение было велико, но нет.
— Тогда ешь. Не будешь? А я буду. И еще выпью. И не смотри на меня так.
И он уселся за стол, вяло жевал холодную тушенку из жестяной банки, но, видать, неуютно ему было под навязчивым Алининым взглядом, и тогда он просто свинтил с бутылки крышечку и глотнул прямо из горла. Алину передернуло — так легко глотнул.
И было странно — подводило желудок от голода, но становилось все страшней, и не до еды уже было.
— Зачем мы тут? — много раз повторяла, а он только или пил, или вздыхал, или ходил из угла в угол.
— Зачем?
… Охотилась бы… Живи себе… пока можно…
Глядел мрачно, злился, предлагал поесть или сходить погулять.
Но нет, Алине нужно было знать. Наверняка. Алина, конечно, не мнила себя семи пядей во лбу. Знала, что в житейских вопросах подчас туповата, а уж на свою интуицию полагаться — дело пустое.
— Зачем?
— Ну и дура…
— Может быть. Но ответишь ты мне все равно, дура или нет.
— Иди проветрись.
— Ты пьян.
А он вместо ответа взял и опять обернулся Пантерой. Хвостиком, значит, махнул — и за дверь. И был таков.
Алина разозлилась. Уф, как разозлилась! Никогда раньше в себе такой злости не подозревала.
И лапы… лапы!… сами вынесли в холод и яркий полуденный свет. Ослепило. Ночью оно как-то лучше. Днем лес оказался незнакомый… Очень резкий, чрезмерно яркий, слишком грубый, не сглаженный в острых углах ночной темнотой. Солнце — высокое и далекое, белое пятно в бледном серо-голубом морозном небе, рябой, в серых и желтых оспинах снег тут же вымочил брюхо и вообще раздражал. Ни следа ночного очарования. С этим, колючим и крикливым снегом никакого удовольствия возиться… В нем просто тонешь и морозишь брюхо.
Но Алина была зла.
И, наплевав на неприятный снег, рванула по следу. Он уже далеко ушел, до границы дальнего околка, а за околком терялся. Ничего. Вряд ли при всем желании удастся потерять след пьяной пантеры. Пьяная пантера — ха! — здешние леса такое вряд ли видали хоть раз. Ну, держись…
Топкие сугробы взметались под лапами ошметками лежалых хлопьев, летели в морду и залепляли глаза, а трасса следов — острая и спиртная — петляла не хуже заячьей. И не перебьет ее ни широким перебором волчьей лежки, ни веревочка — цоп-цоп! — торопливых мышиных следиков, ни коротко налетевший и тут же умчавшийся дальше порывистый ветерок. Вот здесь Кот катался по снегу, как если бы пытался унять кусачих насекомых, прямо как уличная блохастая кошка… Здесь точил когти, ободрал до \"мяса\" березу. Здесь резко свернул. Здесь взрывал снег, кого-то ловил…
Здесь…
Вот он.
Низко прижимаясь к снегу грудью, нервно подергивая хвостом, затаившись, крадется к писку и теплому запаху голеньких, молочных еще крысят.
А вот нехорошо маленьких обижать! Уррррррр! И…
Клубок!
Не ожидал! Вот пьяяяяяяяяяяяяяянь! Ррррррррр! Вот…
Сильный и тяжелый, зараза!
А ну отвечай, зачем?! Представление устраивать зачем?!
Подминает под себя… Снег в нос, в пасть! Заррррраза!
Зачем? — выдыхает вместе оттаивающей в капельки тумана снежной мелочью. — Зачем?! А затем! Затем, что…
Рычит и зубами треплет как котенка за шкирку, мотает из стороны в сторону, гваздает в ворохе сугроба.
— Зачем?
— …затем, чтобы…
Зубы треплют зло и сильно, но аккуратно, чтобы не поранить, а только вышибить дух из легких и мысли из мозгов. И правда ведь — вышибет! Зарррраза! Зачем, ты мне ответишь, или нет?! Урод хвостатый, пьянь блохастая!
…Ночь упала внезапно. За суетой незамеченная, она взвилась вверх, в небо с полной и доброй луной, оранжевым костром свадебного огня. Со всех сторон огни помельче, но горячие желтые — все Кошки Клана собрались. Где-то среди них Инкины родители, смотрят, прицениваются… Где-то среди них, а может, где-то в совсем буреломных зарослях, в чаще и глуши — сама Инна. Ее бока в полнолунном свете лоснятся серебром, а глаза у нее необычные, не такие, как у всех, не желтые — совсем-совсем зеленые. Говорят, что зеленые глаза бывают только у любимцев Саат, тех, кого Она осенила своим благословением. Инна вообще необычная — целиком об хвоста до кончиков усов… Скорее бы уже… Чего тянуть?!
Костер взмыл ввысь, облизал звезды и те засияли ослепительно, как только что отпечатанные монетки.
Кошки клана о чем-то шепчутся, перерыкиваются. Переминаются с лапы на лапу другие Коты — в этот раз аж пятеро. Очень много для одной весны. Тут Олег, Игорь и Рем, Сашка и Женька, близнецы-братья… Переминаются с ноги на ногу, нервничают… Тут ведь главнее — понравиться родителям невест… И черт его знает — это поддаваться надо или, наоборот, чтобы долго не могли поймать? Если поддашься, подумают, что слабак, если не сможет найти — рассердятся…
Ну!
Наконец, выступает одна — маленькая, но крепкая, сильная, вся состоящая из стальных мышц Пантера. Это Юта, подруга главы Ингмара. Её Охота была в позапрошлом году, когда Антон еще считался по законам клана неполнолетним и сам в обряде не участвовал. Только видел. Издали. Мельком. Но Юта была хороша. Такая подруга Ингмару и нужна — сильная, ловкая, красивая… Прямо как Инна.
Юта наклоняет морду. Бьет хвостом по земле — у костра проталина, черная и мокрая. Шум затихает. Юта низко, коротко рычит. Огонь приседает, медлит, и тут же — подымается, но уже другим. Зеленым, как глаза Саат.
Пора!
Олег напролом — через кусты. Он бежит к реке. Он уже договорился со своей Олесей. А Сашка с Женькой, конечно, вместе…Они на опушку. Игорь прячется в стороне колодца. Он тоже не намерен \"играться\" долго. Пришли-нашли-поженили. А вот что делать Антону Костину?
Вздохнул.
Антону Костину — прятаться! Срочно! А то уже поглядывают с недоумением…
Затрясла мордой… головой… нет, мордой… черт побери, что происходит?! Наваждение? С ума схожу?! Куда ты меня тащишь? Пусти!
Схватил за шкирку — и через сугробы… Пусти! Что ты делаешь?…..
— Не трепыхайся…
— Пусти! Прекрати! Это ты… эта свадьба? Это твоя, да?
— Заткнись.
— Зачем?!
… Родители у Инны оказались славные. С первого взгляда понял, что славные, но вот когда Инна пришла с утра из ванной комнаты, босая, растрепанная и слегка напуганная, и сказала, что она не совсем уверена… но, кажется, будет малыш.
Растерялся. Они с Инкой хотели не так вот сразу, а \"немного пожить для себя\".
Не то, чтобы совсем не хотели малыша или там… В общем, растерялись оба. Но тут, значит, родители Инкины взяли \"в оборот\" — она маме звонит, чуть не плачет… И видно, что просто боится. Ну, пока муж на работу, до чего-то договорились — вечером она уже веселая и довольная, и все подтвердилось — малыш точно будет. А они с мамой прогулялись по магазинам, накупили всяких тряпочек и погремушек, еще больше тряпочек \"присмотрели\". Любимое женское развлечение. А раз Инна веселая, то и Антону как-то поспокойней стало. Действительно, чего волноваться? Квартира есть, денег хватает, а не будет хватать, так… вечером позвонил Инкин отец, Василий Ильич, сказал, что Антон может на него, Василия Ильича, рассчитывать… Ну и родители самого Антона, конечно. И еще помощь клана. После клановой войны очень мало осталось Пантер, каждый ребенок на счету. Говорят, когда-то на свадебную охоту выходило и по двадцать пар…
Впрочем, интересовали только Инна и то, что зрело внутри жены. Клановая знахарка сказала, что мальчик. Хороший крепкий мальчик, но один. Оно, может, и хорошо, что один, но для клана — нужно бы побольше. Опять же, раньше самки по два-три котенка приносили.
— Уф… Пусти… Куда ты меня тащишь?
Так же за шкирку, бесцеремонно волокли по снегу. Снег набивался за шиворот джемпера — и когда успела перекинуться?
— Что ты делаешь с моими мозгами?! Зачем мне это?!
… Живот Инкин уже задорно топорщился вперед, когда дернул же черт Антона сделать жене сюрприз — потащил ее на три дня за город, отдохнуть на природе. Костер, лес, река, как полагается. Ну и комары, конечно, и всякая дичь мелкая. Инне до конца беременности оборачиваться нельзя, чтобы не навредить ребенку. Антон за компанию тоже решил воздерживаться, так что не заладилось с самого начала. Жуть как хотелось перекинуться и нормально поохотиться, побегать… В городе не так, в городе никакого настроения бегать, там даже луну не так чувствуешь — животное естество наглухо придавлено камнем, гранитом и дымами заводов, закатано асфальтом. А в лесу, в пятидесяти километрах от города, кошачье, редко выпускаемое, проснулось и властно потребовало выхода.
Ничего хорошего не вышло, короче. А вышло только плохое — на второй день к стоянке в отсутствие Антона прибрел медведь и напугал Инну. Большой такой, тощий и, кажется, больной. Инна с перепугу и перекинулась. И убежала. Потом еще часа два искал…
Знахарка сказала, что поэтому роды случились такие трудные. Ох, какие трудные. Когда женщина котенка рожает, наверно, ужасно.
Зато Славка — он того стоил.
И вот уже — через порог, больно елозя ребрами и позвонками. Отпусти, зараза! Пусти! Ты чего…Пантера дышит в лицо спиртными парами. Пантера рычит — не дергайся. Пантера бьет. По мозгам. Новой порцией… как у него это выходит?… волна — еще выше и гуще прежних…
Месячного, сонного, теплого отнесли к главе Ингмару — \"показать Клану\". Клан посмотрел, принял, о чем сделали соответствующую запись и в знак чего надели на тонкую шейку цепочку с амулетом в виде пантеры. Славик во сне приобнял медальон крохотной пухлой ручонкой, причмокнул, а медальон в ответ завибрировал… Только очень тихо и как-то не так. Должен был ведь громко и ясно зазвенеть…
И вот Славик растет, растет, и ощутимый такой тревожный интерес к светлоглазому, в мать, кнопышу. Знакомые и друзья опасливо интересуются — ну как, что там Славик? А Славик вполне себе ничего. Как и полагается, бодро ползает, тянет в рот что ни попадя, агукает, заездил уже маму с папой в самом прямом смысле — заставляет оборачиваться в \"кису\" и на этой \"кисе\" долго и со вкусом катается, вцепившись маленькими цепкими пальчиками в усы или уши — что окажется сподручней. На улицах кидается к каждой встречной черной кошке с восторженным криком: \"Папа!\". Бедные животные шарахаются в ужасе.
Нет, всё нормально с ребенком… Тем более — однажды Инна приходит на цыпочках, довольная и таинственная, тянет в спальню. На полу мягкие игрушки, машинки, конструктор… среди всего этого деловитого безобразия — тоже сначала принял за игрушку… Пухлый, еще не перелинявший во взрослую шкурку черный котенок. Но не игрушка… Своеобразный рекорд — даже, говорят, Ингмар научился оборачиваться в два. А этому чуть больше полугода…
И это уже далеко за порогом… На лежанке. А он у стола. Он сидит, смотрит в окно. Окно протаяло, теперь в нем — оранжевый вечер, розовые и сиреневые тени, длинные иглы черных веток, шорохи… На столе бутылка. В бутылке пляшет угасающее солнце. А запахов нет. Лесные запахи обрезало стеклом. Остались только полынь сухих метелочек под потолком да мышиный помет…
Мокрый джемпер. Перед глазами — рябь и муть, как с недосыпа. Где-нибудь в ночь перед экзаменом или сдачей отчета. Плывет, плывет и ощущение, что сходишь с ума.
— Что все это…
Он оборачивается. Грустно вздыхает. Опять прикладывается к бутыли.
И снова переворачивает мир.
… И была у Славки инициация. Инициация — что-то вроде первого сентября для дошколят. И страшно, и интересно, и непонятно еще, чего от всей этой затеи ждать. А что эта бодяга на десять лет — это только потом выясняется. Ну, согласно народному творчеству. И вот то же самое выясняется в конце концов и про Инициацию. Сперва получаешь место полноправного члена клана, после попадаешь в лапы к злобному и вечно нетрезвому дрессировщику, а когда думаешь, что всё, наконец-то свободен — выясняются всякие обязательства перед Кланом вроде дежурств, участия в чужих инициациях, присутствия на обрядах… Много чего…
И вот Славка, тощий гусенок в белой рубашке, стоит перед главой Ингмаром, большим таким котярой… Стоит, наверно, зажмурившись, но со спины не видно, только худые лопатки торчат… сейчас Ингмар нового кота своего клана поцарапает, возьмет, значит, свою кровавую дань, а потом уже Славка сможет спокойно оборачиваться…
… А потом что-то пошло наперекосяк. Тяжелая лапа подымается… подымается… Ингмар, конечно, аккуратен, алая полосочка на предплечье совсем тоненькая, почти нитка. Славик только вздрогнул, но молчит, терпит… Она, \"крестным отцом\" нанесенная рана, сейчас сама затянется, останется только длинный белый шрамик. Должна затянуться… Вот сейчас… вот Славка стоит, ждет… Почему так медленно? Или родителям всегда кажется, что медленно? Одно дело — чужой, совсем другое, когда свой, родной? Бесконечно долго. Славка не выдерживает, прижимает ладошку к царапине и тихонько всхлипывает. Да что же это?! Что…
Ингмар рыкнуть на нарушителя обряда не успел. Всё произошло слишком быстро. Инка успела раньше всех — когда Славка вскрикнул, выгибаясь, и рухнул на мокрую по осени землю у костра…
Вот тогда и случилось. В первый раз. Память милосердно замазывает детали, только и слышится один долгий вопль. В нем нет ничего человеческого, в нем только мука рвущегося на волю и запертого в клетке тесного тела зверя…
Глава 8.
Dulce et decorum est…*
… - Алексей? Алексей Иванович?
— Да, я.
— Алексей Иваныч, это из Дальнего. У нас тут не очень со связью…
— Из Дальнего? — С трудом припоминается Дальний, поселок у черта на куличках, в двухстах пятидесяти километрах от города. Там группа из одиннадцати Волков. Граница. Молодняка — пятеро, кажется… Или шестеро? Чертова усталость, три ночи подряд сплошные охоты… Шестеро из молодых, остальные взрослые. Главным у них Вася… У Васи здесь жена и трое волчат. Старшему… десять, наверно… Больше ничего толкового память утомленному старшому Клана подкинуть не спешит. — Доложи…
— Вовку… того.
— Как? — за окном ночь. Новая ночь, и снова она неспокойная — первый день убывающей луны. У ребят сдают нервы. Кошаки словно с цепи сорвались. Бесятся. Проклятый Ингмар. Добраться бы до тебя… Суешь своих Котов, а сам отсиживаешься в уголке… Был ты хоть раз \"в поле\" со своими ребятами? Видал, как твои кошаки помирают? Как такому рвешь глотку, кровь хлещет, а он еще не умирает все никак… Ох, проклятый Ингмар. Чужих не жалеет, так своих бы поберег…Но боишься, сволочь. И правильно делаешь. Уж я бы тебя…
— Вчера напоролись на трех кошаков.
— Ясно. Что еще?
— Местные. Волнуются. Понаставили, бля, капканов. Теперь совсем кранты. А позавчера в Игоря стреляли из дробовика. Может, припугнуть их?
— Я т-те припугну! По шее получишь, понял?! Местных не трогать! Да если хоть один местный…
— Понял. Но если они, заразы, сами к нам лезут?! Если они кольев в поле понатыкали?!
— Терпеть. Лучше прятаться. Лучше смотреть под ноги. Местных не трогать. Только попробуйте тронуть… Я лично…
Сталь в голос напускать в половине третьего ночи было сложновато. Алексей тоскливо поглядел за окно. За ним мельтешили темные силуэты. Сливались с кустами и казались просто провалами в ночи, но на сером снегу тяжелели и обретали осязаемую плотность… Нынешняя группа.
— Я понял. Тогда отбой? И про Вовку…
— Да. Я поговорю с его… женой… — на третью бессонную ночь выражаться связно тоже становилось все сложней.
— Тогда — до связи. Может, удастся завтра. Но вряд ли.
— Хорошо. Если что, у вас есть два амулет-телепорта.
Долгие гудки
Долгий же скрип за спиной. Дверь. Петли не смазаны. Скрипят мозги. Еще отряды в Райском, три группы — ближе к Ириновке, но в основном у Старого. Там сейчас хуже всего.
Скрип увял. На мягких лапах, сзади подходит, обнимает и по привычке складывает голову Алексею на плечо.
— Идем, Леш, ребята ждут.
Вера. Мягкая, теплая, усталая. Пахнет незабудками.
— Еще одно дело…
— Никаких дел. Отправишь и спать. Давай пойдем сегодня спать…
Лампочка мотается на грязноватом проводе из стороны в сторону — сквозняк. Мечутся по потолку простуженные блики и грязно-желтые тени.
— Еще одно дело.
— Тебя ждут. Им выходить на дежурство. Луна уже совсем…
Луна и точно уже совсем — яркая, холодная, в стылой дымке мороза.
— Хорошо.
На столе газета. Мелкая, тощая. Плохая тонкая бумага. В газетке черным по желтой бумаге: \"Хищники\" — большими, жирными буквами. Ниже, тревожно и мелко: \"Небывало холодная зима выгнала опасных хищников из лесной чащи и влечет их ближе к деревням, домам, людям, теплу и пище….\"
Февраль 1989 года.
***
— Ешь кашу.
— Она противная.
Инна протерла стол. Расставила вымытые тарелки. Полотенце повесила на батарею. Славка куксился над кашей. У Славки в последнее время совсем нет аппетита. Вчера вон кое-как похлебал супа в обед, вечером поклевал печенья.
— Наверно. А ты все равно ешь.
— Не хочу.
— А чего хочешь? Шоколада?
Серьезно обдумывает вопрос. Изрекает:
— Конфет. Жвачек.