– Ее и сейчас достаточно.
– Ничего не заметили? – спросил Тарас.
– Нет.
После переезда, во время которого госпожа Ом очень помогла им, она приходила к ним дважды в неделю, по понедельникам и четвергам. Всякий раз наготавливала закуски из продуктов, которые закупала на рынке, убиралась внутри и снаружи дома и даже ухаживала за участком. Поскольку устраивать кавардак в доме пока некому, этого было более чем достаточно. Сонгён полагала, что хватит и одного раза в неделю, но муж настоял на том, чтобы госпожа Ом приходила дважды или чаще. Он отметил, что скоро Сонгён станет неповоротливой, поэтому ей стоит поберечь себя и оставить работу по дому помощнице.
– В темпе!
– Что Хаён? Спит?
Вдоль позвоночника внезапно пролилась струйка холодка. Он вскинул руку.
При звуке имени Хаён тело Сонгён напряглось. Муж, заметивший это, поднял голову и посмотрел жене в глаза.
– Помолчите!
– Что-то случилось?
Вслушался в свои «побочные» рефлексы и ощущения.
– Ничего такого… – Сонгён замолчала, словно ей тяжело было продолжать говорить.
Разгорелись уши, напоминая детское: горят уши – кто-то думает о тебе.
Лицо мужа снова ожесточилось.
– Алярм, парни! Кот?!
– Что случилось? Что-то серьезное?
– Хаён… у нее нож.
В ухе раздался свисточек, а вслед за ним послышались три стука, два подряд, один после паузы. Кот включил рацию, но не сказал ни слова, лишь стукнул пальцем по усику микрофона. Это означало – «мы окружены»!
Муж в недоумении уставился на Сонгён.
– Тенью!
– У нее нож? О чем ты?
Выскочили из фургона.
– Может, я преувеличиваю, не знаю… Но меня тревожит, что у нее есть острый нож.
Итан вдруг схватил Тараса за руку.
Муж какое-то время смотрел Сонгён, погрузившись в свои мысли. О чем он думает?
– Я пойду первым!
– Почему тебя тревожит то, что у Хаён есть нож?
– Нет! Мы знаем своё…
– А?.. – Она потеряла дар речи от этого внезапного вопроса.
– Пойдёте следом, я побуду живцом. Если там засада, меня увидят и начнут отрабатывать задержание, а вы вмешаетесь.
– Что в этом такого? Это лишь инструмент, который необходим в повседневной жизни. Ты же тоже пользуешься ножами, на одной только кухне их штук пять… Тогда мне тоже стоит тревожиться?
Секунда ушла на размышление.
Сонгён была шокирована его словами. Ее переполняло желание возразить мужу, но подобрать ответ, который убедил бы его в обратном, не получалось.
– Хорошо, иди! Штопор – слева, Соло – справа! Я в центре! Погнали!
Дрон не помешал бы, пришла запоздалая мысль.
С одной стороны, его слова справедливы. Если смотреть исключительно с точки зрения назначения, нож – знакомый каждому школьнику инструмент. Однако то, что было у Хаён, – это не канцелярский ножичек, а самое настоящее оружие, которое используют, например, во время рыбалки для разделки добычи. Это нож, который предназначен для агрессивных действий.
Тарас привычно вогнал себя в боевой режим. В последнее время ему приходилось воевать в основном в полевых условиях, выполняя задачи охраны самоходки, теперь же понадобилось акцентировать внимание на городском ландшафте, имеющем свою специфику. Главное при этом было избежать потерь среди мирного населения города, что для российских военных всегда считалось приоритетом.
– Почему ты так странно ведешь себя с Хаён?
– Ты о чем?
Впрочем, большого движения в Луганске не замечалось. Многие жители уехали на время войны, а оставшиеся трудились на работающих предприятиях. Повезло и с территорией района, где жил Итан. Улицы были почти пусты, во дворах дети не гуляли, а школа закрыта на летний период.
– Несколько лет назад ты сказала, что она подсыпала тебе яд. Из-за этого вы даже ходили на консультации, но ты до сих пор пребываешь в своих иллюзиях…
Итан спокойно дошёл до подъезда, набрал на панельке домофона код, и замок щёлкнул. Чисадмин шагнул в дом.
– Иллюзиях?
И тотчас же намётанный взгляд капитана заметил движение: сквозь калитку в заборчике вокруг школы шмыгнул какой-то молодой человек в коричневой футболке и чёрных штанах, держа плоский чёрный дипломат.
– Сначала ты говорила, что одиннадцатилетний ребенок отравил тебя, теперь утверждаешь, что у нее есть какое-то страшное оружие… Что, черт возьми, ты вообще воображаешь о Хаён?
За ним от стоянки машин двинулся через двор ещё один мужчина, крупнотелый, рыжеволосый и рыжебородый, в таких же чёрных штанах с карманами на бёдрах, и тоже с «дипломатом» в руке.
Муж отодвинул Сонгён, вскочил и заметался по комнате. Внезапно на ее голову посыпались слова, которых она никак не ожидала:
– Двое! – прилетел тихий голос Штопора.
– Я долго терпел. Понимал, что ты пережила шокирующие события и, возможно, поэтому несешь всякую чушь. Однако, как бы ни пытался, никак не возьму в толк, какого черта ты выставляешь Хаён плохим ребенком. Не она ли спасла тебе жизнь? Тогда почему ты мелешь, что она чуть ли не убить тебя собирается? Почему?
Тарас не ответил, продолжая двигаться к подъезду.
Сонгён с открытым ртом наблюдала, как муж все больше распаляется. Она пыталась осознать сказанное им, но мысли ее разбегались.
Парень в футболке на пару секунд задержался перед дверью, оглянулся на мужчину в десяти шагах, что-то сделал с замком, и дверь открылась. Он вошёл.
– Вот как? На самом деле ты ее не хотела! Пришлось принять девочку, раз она от меня, но в душе ты ее ненавидишь, так получается? Да вы и не общаетесь особо. Девочка, как только тебя видит, скрывается с глаз. А может, пока меня нет, ты над ней издеваешься?
– Дорогой…
– Берём последнего! – скомандовал Тарас.
– Что, не по душе тебе все это? А теперь, когда родится другой ребенок, Хаён станет тебе как бельмо на глазу?
Мужчина в куртке подошёл к подъезду, заметил подходящего капитана, и глаза его расширились. Не давая ему опомниться (засадник принял «брата» за самого Итана), Тарас улыбнулся во весь рот и весело проговорил:
– Как… как ты можешь так говорить?
– Какая встреча! Колян, ты?!
– Тогда с чего ты наговариваешь на нее?
– Тебя тогда не было, и ты понятия не имеешь о том, что случилось. Надо было видеть глаза Хаён в тот момент… Она была готова вонзить нож в кого угодно!
Опешивший рыжеволосый здоровяк на мгновение замер, потом ловко раскрыл «дипломат», выхватывая пистолет-пулемёт, похожий на знакомый Тарасу «вереск». Капитан мог броском ножа убить его, с пяти шагов промахнуться было невозможно, однако воспользоваться оружием оперативник засады не успел. Выросший сбоку, словно вылепившийся из воздуха, Солоухин нанёс удар рыжеволосому в затылок, и тот, вякнув, сунулся носом в бордюр тротуара.
Муж остановился и с подозрением посмотрел на Сонгён. Затем, глядя ей в глаза, покачал головой и глухо произнес:
Тарас оглядел двор, зевак не заметил, приблизился к двери.
– Будешь и дальше утверждать, что она хотела тебя убить?
Подбежал Штопор. Вдвоём с напарником они обыскали упавшего, обнаружили чёрные, с золотым двуглавым орлом, корочки, пистолет, тёмные очки, рулон липкой ленты, связали этой лентой ему руки, прислонили спиной к цоколю дома.
– Я … я просто хотела тебя попросить…
– Попросить? О чем? Отобрать нож у Хаён?
– УВК ФСБ, – сказал Штопор, раскрыв удостоверение. – Майор Еленин.
– …
– Военная контрразведка, – сказал Тарас. – Вот кого «старуха» послала за моим родичем. Открывайте дверь.
– А потом? Что отнимешь в следующий раз? Ты понимаешь, насколько бредово все это звучит? Это не та Ли Сонгён, которую я знал… О чем ты вообще думаешь?
Штопор шагнул было к двери, но она открылась сама, и оттуда выглянул Итан: лицо невозмутимое, ни одного признака тревоги или переживаний, лишь в глазах плавится лёд. В левой руке чисадмин держал точно такой же «дипломат», что был и у рыжеволосого. Заметив сидевшего с опущенной головой засадника, он махнул рукой в глубь подъезда, приглашая мстителей за собой.
Усталость в голосе мужа сменило отчаяние. На его лицо набежала тень. Он взял Сонгён за руку; его пульс, участившийся из-за алкоголя, отдавался в ее ладони.
– Во время беременности, бывает, растет тревожность и усиливается ранимость. Понимаю, у тебя стресс: мы переехали, вокруг все непривычно… Но сама подумай, все это слишком уж странно, нет? Посиди спокойно и разберись в своих мыслях: почему ты сейчас такое говоришь?
Шалва подобрал пистолет-пулемёт майора Еленина.
Муж вынес свой вердикт. Теперь, что бы ни услышал, он не изменит свое мнение. Она ошиблась… Сонгён стало тоскливо. Чем больше она разговаривала с мужем, тем больше понимала: что-то идет не так. Она все сжалась и болезненно вздрогнула. Что же получается, проблема в ней?
– Я говорю это, потому что искренне беспокоюсь за тебя. Тебе стоит сохранять внутреннее спокойствие и мыслить позитивно ради растущего малыша, понимаешь?
Вошли, обнаружив под шпалерой почтовых ящиков тело парня с дипломатом. Переглянулись. Штопор молча поднял вверх кулак с оттопыренным пальцем.
Муж выпустил руку Сонгён и обхватил руками ее лицо. За его спиной лился свет, поэтому его лицо казалось размытым. Сверкающие в темноте глаза казались ледяными. От его дыхания волоски на ее лице встали дыбом.
– Вопрос не в Хаён, а в тебе. Выкинь дурные мысли из своей головы. Думай только о ребенке.
Где-то наверху послышался шум: шорохи, звяканье, шлепки, и за ними удар, потрясший пролёты лестницы.
По телу Сонгён непроизвольно побежали мурашки. Казалось, нервные окончания на ее коже просыпаются один за другим. Она почувствовала озноб. Автоматически сделала шаг назад и прерывающимся голосом произнесла:
– Да, поняла… Пойду-ка я спать.
Итан рванул по лестнице наверх, прыгая через три ступеньки.
Освободившись из рук мужа, она покинула кабинет, не останавливаясь, пересекла гостиную, забежала в спальню и с облегчением выдохнула. И лишь тогда осознала, что даже дышать нормально не может рядом с мужем.
Сонгён застыла в растерянности. Чувство, которое она испытывала, было страхом. Что так пугало ее в муже? Трудно понять, почему при его словах о беспокойстве за нее Сонгён чувствовала ужас.
– На спине! – бросил Тарас, пускаясь за ним; добавил в усик рации: – Кот, мы идём к вам!
Она постепенно узнавала ту сторону мужа, которая раньше ей не открывалась. Да, они семья, но она многого о нем не знает. Безусловно, Сонгён понимала, что такое незнание в целом естественно, однако страх, родившийся при столкновении с таким проявлением мужнина характера, сбил ее с толку. Сонгён ворочалась в постели и долго не могла заснуть.
Они успели взобраться на третий этаж как раз к тому моменту, когда один из засадников, весь в джинсе (на лестничной площадке их было двое) запускал в пробитую внизу насквозь дверь квартиры Итана какого-то зверька. Тарасу показалось – черепашку. Она совсем не по-черепашьи юркнула в полуметровую дыру, исчезая в квартире.
Глава 9
Итан выпустил очередь из пистолета-пулемёта, целя не в оглянувшегося оперативника, а в черепашку, но опоздал. Она исчезла. Чисадмин крикнул, надсаживаясь:
Хаён снова ушла на прогулку. Оттого что она не сидела дома как привязанная, носясь по улице столько, что уже успела загореть, Сонгён чувствовала лишь облегчение. Если б девочка оставалась дома и бездельничала, Сонгён начала бы волноваться.
Было ли то из-за усталости после переезда или из-за беременности, но она стала много спать. И не только по утрам – стала ловить себя на том, что клюет носом, читая книгу после обеда. Когда ей стало трудно просыпаться, муж сказал, что сам будет собираться на работу, а она пусть спит подольше. И сегодня, когда Сонгён открыла глаза, часовая стрелка уже перевалила за девять.
– Мина! Прячьтесь!
Она вышла из спальни, оглядела дом и обнаружила, что Хаён уже ушла на прогулку, а дом опустел. Теперь Сонгён пила сок на кухне, устремив взгляд в сторону двора за окном гостиной. Солнечный свет брызгами разлетался по листьям. Стояла жара.
Дальнейшие события развернулись в течение трёх-четырёх секунд, разбиваясь на эпизоды.
Затем Сонгён пошла в свой кабинет. На столе были разложены материалы, которые она просматривала накануне. Сонгён готовила статью для публикации в академическом журнале, но беспокоилась о том, сможет ли продолжить эту работу. Ей хотелось вернуться в то время, когда она была полна вдохновения… Но теперь Сонгён была вымотана и физически, и морально.
Во время приемов у Хичжу она несколько раз прокручивала в голове пережитые не так давно события. Ужас и страх того дня все еще сидели в памяти и мучили ее. Хичжу говорила, что ей придется вспоминать всё снова и снова, сталкиваться с ними. Однако одно дело говорить о том кромешном ужасе, и совсем другое – переживать его заново…
В квартире раздался приглушённый грохот!
Она понимала, что воспоминания не представляют угрозы, но каждый раз испытывала испуг, поэтому разворачивалась и сбегала. Было такое ощущение, будто одна из опор, поддерживавших ее, рухнула. Пошатнувшееся здоровье было лишь оправданием. Сонгён не участвовала в академических мероприятиях, отказалась стать преподавателем в школе. Все просили ее показываться на людях, но ей хотелось просто исчезнуть на какое-то время. Муж также советовал ей заняться делами после того, как она в достаточной степени поправится.
Сонгён узнала, что беременна, когда наконец была готова собрать свои тело и разум воедино и вернуться к работе. Она одновременно чувствовала и сожаление, и облегчение. Сонгён планировала закончить имеющуюся исследовательскую работу, сдать ее и немного отдохнуть. Но в данный момент она решила сосредоточить все свое внимание на родах и уходе за ребенком.
Затряслись стены!
Сонгён села за стол и по привычке коснулась нижней части живота. С тех пор как забеременела, она чувствовала, как ее тело меняется день ото дня. Одним из таких изменений было то, что она стала больше спать. Живот сильно вырос. Если она сидела не шевелясь хотя бы недолгое время, у нее начинали болеть спина и поясница. Поэтому, изучая материалы, Сонгён устанавливала будильник с интервалом в один час; когда он срабатывал, она вставала и шла гулять по округе.
Дверь крякнула, сорванная с петель!
Раньше Сонгён спрашивала себя, сможет ли она адаптироваться в таком тихом месте после жизни в городе, но сейчас ее все устраивало. Не прошло и половины месяца, как она смирилась с решением мужа переехать. Поняла, что вполне может жить без кондиционера жарким августовским летом. Трава во дворе было настолько горячей, что подошвы ее ног покраснели, но в тени деревьев было свежо. От зданий не исходил жар, как в городе. Перед домом раскинулось открытое пространство, поэтому, распахнув окно, можно было почувствовать, как со всех сторон дует ветер.
Тот оперативник, что запустил черепашку, упал на спину, выставляя перед собой пистолет-пулемёт.
Сонгён читала разложенные накануне материалы, когда услышала за окном шум двигателя. Муж ни за что не вернулся бы с работы в это время, а поскольку она не была ни с кем знакома, то и гостей не ждала. Сонгён подняла голову и посмотрела в сторону ворот, гадая, кто это мог быть.
Перед домом остановился серый малолитражный автомобиль, и кто-то выбрался с водительского сиденья. Во двор уверенно вошла женщина лет сорока в платье цвета слоновой кости с великолепным красным цветочным узором. Сонгён, высунувшись в окно, спросила, что происходит. Женщина, заметив ее, махнула рукой с веером.
Его напарник резво скакнул к окошку лестничной площадки, вскидывая ствол своего пистолета-пулемёта на выпрыгнувших наверх Итана и Тараса. Дал короткую очередь в чисадмина, на шаг опередившего капитана.
Итан сделал странное движение, расплываясь в воздухе, как показалось Тарасу.
Левая рука чисадмина изогнулась невероятным образом, сгибаясь в локте в другую сторону, спина выгнулась горбом, живот вжался в позвоночник, и пули прошли в образовавшиеся ямы, минуя тело Итана!
Но реагировать на умение «брата» так владеть телом было недосуг, и Тарас продолжил своё движение, метнув нож. Попал стрелку в кулак, державший рукоять «вереска».
Одновременно прогремела очередь, выпущенная из пистолета-пулемёта Штопором.
Пули легли низко над полом, выбивая оружие у второго стрелка, лежащего на плитках площадки. Соло подскочил к нему и ударом ногой в голову отправил парня в угол площадки вслед за его пистолетом-пулемётом. Тот, распластавшись в углу, потерял сознание.
Приоткрылась дверь квартиры в дальнем углу площадки.
– Не выходить! – рявкнул Штопор.
Дверь захлопнулась. Наступила тишина.
По площадке плыли запахи пороха и раскалённого металла.
Тарас опомнился, рванул дверь на себя, снося её окончательно с петель, ворвался в квартиру Итана.
Черепашки видно не было. Она взорвалась, устроив разгром в прихожей, выбив обе двери – в туалетную комнату и в гостиную. Повсюду валялись обломки интерьера, стульев, шкафчика, плафонов и аппаратуры, которая до взрыва была расположена на антресолях. Здесь тоже кисло воняло порохом и сгоревшим пластиком.
– Снежана! – крикнул Тарас, ужасаясь от мысли, что она погибла. – Кот!
Из туалета раздался стук, стеклянный хруст, потом сдавленный голос лейтенанта:
– Тут мы…
Тарас заглянул в тесное помещение, объединявшее в себе туалетный блок, раковину умывальника и ванную.
Из ванной вылез Ларин с окровавленным лицом, за ним Снежана, помятая, но живая и невредимая. Проговорила хрипло:
– Он меня закинул в ванную…
– А меня внесла ударная волна, – бодро доложил Михаил. – Хорошо, спина крепкая.
– Ты весь в крови! – обнаружила девушка. Достала медпакет, который входил в обязательную экипировку бойца, имевшего «сотник».
– Это просто порезы от стёкол, – отмахнулся Ларин.
– Стой спокойно, обработаю.
– Уходим! – скомандовал Тарас.
Итан, обходивший квартиру, поцокал языком, глядя с порога на гостиную, где стоял его «Эльбрус».
– Ничего, переживёшь, – посочувствовал ему лейтенант. – Главное, что ты жив. А машину купить можно.
– Такую вряд ли.
– Уходим! – повторил Тарас.
– Да, и побыстрей! – спохватился Итан. – Это контрразведка конторы, а она обычно работает с прикрытием.
– Чего ж за тобой они послали всего четырёх оперов? – съязвил Ларин.
– Скорее всего, отрабатывали приказ начальства, не веря, что я приду.
– Даже обидно! – с пренебрежением проговорил Ларин, с лица которого Снежана стёрла кровь и заклеила порезы. – Всего-то четыре опера. Я достоин большего.
– Хвастун! – сказала девушка.
Забрали две сумки, в которые лейтенант и Снежана уложили вещи, найденные в квартире Итана. Перед этим он осмотрел их, выложил кое-что, добавил плоскую белую коробку и пакет из холодильника. Одну сумку взял Ларин, лицо которого превратилось в маску с тремя белыми полосками пластыря, вторую Соло.
– Тяжёлые? – спросил Штопор, с любопытством посмотрев на сумки, когда все выбрались из квартиры.
– Можешь понести.
– Нет уж, спасибо, сам неси. Как его квартирка?
– Видел бы ты его аппаратуру! – ухмыльнулся Ларин. – А туалет выше всяких похвал.
– Золотой унитаз? – пошутил Шалва.
– На мой взгляд, у него и унитаз может служить частью компа.
– Шутник, – покачал головой Итан. – У меня обычный отечественный «Эльбрус». Хорошо ловит дипфейки. У Лави комп мощней, на десять флоп, потому она и смогла хакнуть сеть Минобороны.
Прошли мимо ворочавшихся под дулом Штопора засадников.
– Их надо бы в больницу…
– Выживут! – буркнул Шалва. – Явно не «двухсотые».
– Штопор, Соло – на эвакуацию!
Бойцы поспешили на первый этаж, где оставались первые два оперативника засадной группы контрразведки.
Последними из подъезда выходили Тарас и Снежана, следуя за Итаном. Так как посланные вперёд Штопор и Соло осмотрели ворочавшегося под стеной парня, у которого Штопор обнаружил удостоверение майора контрразведки Еленина, оставив его лежать с наклейками на губах и на глазах (сердобольный Солоухин бить его по черепу для отключки не стал), Итан прошёл мимо, занятый своими мыслями. Соответственно и следующая за ним пара шла спокойно, уверенная в отсутствии прямой опасности. Хотя на дворе и появились прохожие, они не сразу обратили внимание на группу военных и на сидящего у подъезда молодого человека. Но тут произошли события, нарушившие безмятежность двора, и ситуация резко изменилась.
Сначала из соседнего подъезда вышли две пожилые женщины, направляясь в сторону подъезда Итана.
Тарас приостановился, решив предупредить их заранее, чтобы они не подняли гвалт.
Окрик подействовал, женщины послушно повернули в другую сторону, не сильно переживая. За годы обстрелов Луганска жители города привыкли ко всему.
Итан вдруг остановился возле старенькой измызганной «Лады» синего цвета, посмотрел вверх.
Повернувшись ко мне спиной, она говорит, что меня никто не заставляет чувствовать себя обязанным, мое благородство уже начинает действовать ей на нервы. Что я уже, наверное, давно спрашиваю себя: на черта мне все это нужно? И она прекрасно меня понимает. Ей непонятно только одного: зачем я так упорно скрываю от нее свои сомнения? Если я не уверен в правильности своего выбора, зачем же мучаться, говорит она, не отрывая глаз от экрана телевизора, на котором скачут волейболисты. Надо просто собраться с духом и сказать об этом. Нет более верного средства избавиться от своих страхов, чем уступить им.
Практически одновременно с его разворотом у Тараса случилось «короткое замыкание»: сработала интуиция, и он тоже остановился, глянув в небо. Одного взгляда было достаточно, чтобы увидеть плывущий над домом на высоте сотни метров крестик беспилотника. Губы сами собой сложились в слово:
3 октября
– Воздух!
Пришло письмо. В сущности, простая бумажка, совсем не то, чего мы ожидали, но все же в нем написано, что мы можем пожениться. Министерство иностранных дел Германской Демократической Республики доводит до нашего сведения, что не возражает против бракосочетания гражданки Германской Демократической Республики госпожи Аманды Венигер и гражданина Федеративной Республики Германия господина Станислауса Долля.
Сознание ускорилось, и он стал воспринимать каждое действие всех участников сцены по отдельности.
Аманда говорит: если хочешь, мы можем сделать вид, что рады.
На удивление быстрее всех отреагировали жительницы дома: они просто рухнули под ступеньки следующего подъезда!
На официальном бланке письма указан номер телефона, и я звоню по этому номеру. Трубку снимает женщина, явно ожидавшая совсем другого звонка, я говорю, что хотел бы кое-что уточнить по поводу полученного от них письма, она соединяет меня со своей коллегой, а та переадресовывает меня какому — то мужчине. Никто не представляется. Но он хотя бы знает о письме. Я говорю ему, что разрешение на брак привело нас в неописуемое блаженство, но хотелось бы узнать еще одну маленькую деталь: разрешен ли госпоже Венигер выезд за границу? Словосочетание «неописуемое блаженство» смущает его; похоже, оно не принадлежит к числу употребляемых здесь в служебных телефонных разговорах языковых средств. Наступившая вслед за этим пауза длится так долго, что я успеваю представить себе, как он на всякий случай записывает его, укоризненно качая головой. Потом он бесцветным, ледяным тоном говорит, что это совершенно разные вещи: как только будет принято решение и по этому вопросу, нам немедленно сообщат. Я горячо благодарю его за исчерпывающую информацию.
Штопор и Соло, входящие под арку, выскочили обратно во двор, поднимая стволы пистолетов-пулемётов (Тарас мимолётно пожалел, что они не взяли из машины свои автоматы серьёзного калибра).
Кот нырнул к заборчику школы за штабель деревянных брусьев.
Мы начинаем рассуждать и фантазировать. Какая им польза оттого, что они разрешат нам пожениться, но не разрешат Аманде выезд? Мы стали бы для них постоянным источником раздражения, мы бы не давали им покоя своими просьбами и требованиями. Я хватаю вялую Аманду за руки и пускаюсь с ней пляс. Долой постные мины: нам незачем специально разыгрывать радость — лед тронулся! А одно разрешение приходит раньше другого для того, чтобы Аманда не оставила их с носом: а то еще, чего доброго, выйдет в Гамбурге из поезда и бросится на шею кому-нибудь другому! Таким образом, она обвела бы вокруг пальца не только Германскую Демократическую Республику, но прежде всего меня. Это же как дважды два четыре, Аманда, мы имеем дело с осторожными, недоверчивыми людьми, все логично! Чем раньше мы поженимся, тем скорее они разродятся выездной визой.
Снежана оглянулась.
6 октября
Итан с невероятной быстротой опустил сумку, с треском молнии открыл и вытащил оттуда нечто вроде рупора сложной геометрической формы на рукояти (РЭБ-ружьё – вспомнил Тарас), но было уже поздно, беспилотник начал атаку. От крестика отделилась сверкнувшая капля, упала во двор.
В Бюро записи актов гражданского состояния мы торгуемся по поводу даты нашего бракосочетания. Служащая с ногтями, раскрашенными во все цвета радуги, долго листает рабочий журнал заказов и в конце концов предлагает нам февраль. Аманда растерянно смотрит на меня, я говорю, что об этом не может быть и речи, мы не можем ждать так долго.
Женщина внимательно смотрит на живот Аманды; она считает нас обманщиками. Аманда сжимает мою руку, чтобы я не потерял самообладание. Ну почему, черт бы их всех побрал, я должен на каждом шагу преодолевать трудности?
Тарас, напрягая мышцы ног так, что их пронзила судорога боли, прыгнул вперёд, к Снежане, ещё не понявшей степень угрозы, схватил её в охапку и метнулся за синюю «Ладу». Больно споткнувшись о бордюр, рухнул с девушкой за машину в заросли колючей травы.
После долгих раздумий, как бы нас еще больше унизить, она наконец заявляет, что мы даже не показали ей свои документы, а без этого вообще не может быть никакого разговора. Мы кладем на стол свои такие непохожие друг на друга удостоверения личности, а заодно свидетельства о рождении, свидетельство о расторжении брака Аманды и письмо из Министерства с разрешением на брак. При виде штемпеля Министерства иностранных дел женщина становится приветливей, но она явно растеряна: такого случая в ее практике еще не было. Она просит нас подождать за дверью. Уходя, я вижу, как она хватается за трубку телефона. Я сажусь на скамью, Аманда ходит взад-вперед. Стена коридора увешана снимками счастливых супружеских пар, одна уродливей другой. Что там можно выяснять по телефону? За что ей только деньги платят? Они умудряются сделать пыткой даже то, что должно безумно радовать. Аманда засмотрелась на фотографии; похоже, у нее впервые за столько времени настроение лучше, чем у меня.
Раздался взрыв!
Когда дама с разноцветными ногтями вновь приглашает нас в кабинет, ее лицо искажает улыбка. Государственное дело. Она говорит, что при всем желании раньше ноября не получается — устраивает ли нас 14 ноября? Аманда говорит: о, вы слишком добры к нам! Это возвращает ситуацию в прежнее русло: дама, видимо, решает, что первое впечатление ее не обмануло. Она с недовольной физиономией пишет на листочке дату нашего бракосочетания и молча кладет его на наши документы. Мы для нее больше не существуем. Я не выражаю восхищение ее ногтями, хотя в коридоре твердо решил сделать это.
Бомба упала между старым ржавым пикапом и «Ладой», изрешетив обе машины осколками, долетевшими и до подъезда. Вскрикнул пленник у стены. Пара осколков досталась и ему.
11 октября
Дружно ударили пистолеты-пулемёты мстителей. Вряд ли они попали, но это было уже неважно. Импульс антидронового ружья Итана отключил управление беспилотника, и он по крутой дуге нырнул к заборчику школы за штабель деревянных брусьев. Не взорвался. Бомба у него была одна.
Мы должны принять столько важных решений. Нужно ли Аманде свадебное платье? Чушь, у нее хватает нарядных платьев — чем подвенечное платье лучше обычного красивого платья? Я надеюсь, она не захочет намотать на себя тонну тюля, который всех невест делает похожими друг на друга как две капли воды? Нужен ли мне черный костюм? Нет, не нужен. Кто будет свидетелями? Аманда говорит, что это проблема западников — в Восточной Германии слова «да» достаточно и не требуется никаких свидетелей. Дальше: будем ли мы в этот день вдвоем, или после регистрации состоится банкет? Аманда и слышать не желает ни о каких праздниках, я настаиваю, и вот мы уже ссоримся. Мне хочется разделить нашу радость с другими.
В доме стали открываться окна, из которых высунулись встревоженные взрывом и стрельбой жильцы.
Трудно даже представить себе, как обидятся мои родители, если свадьба их единственного сына состоится без них. А все мои дяди и тети, кузины и кузены — неужели я должен дать им от ворот поворот только потому, что Аманда не желает видеть в этот день свою мать? Нужно обязательно пригласить и Виолетту Цобель, я против этой библейской неумолимости; в день брачного пира душа должна быть открыта. Да и у Аманды тоже большая семья, в ее рассказах было всегда полно имен и фамилий, которые я никогда не мог запомнить, — неужели она забыла, что для многих из них это будет последняя возможность повидать ее? Она должна наконец понять, что свадьбы устраиваются не для молодоженов, а для гостей. А мои коллеги — я еще не рассказывал ей, что они давно собирают деньги на подарок.
– Похоже, тебе на роду написано спасать меня, – проговорила Снежана, лёжа в объятиях Тараса.
– Я не против, – пробормотал он, не спеша отпускать девушку и пытаясь утихомирить боль в плече и боку. – А твой любимый Олег не будет возражать?
Мы составляем список гостей. Предстоит много телефонных звонков, прежде чем перед всеми фамилиями появятся адреса. Кто будет печатать приглашения? Как они должны выглядеть? Если хотя бы половина приглашенных изъявит готовность прийти, нашей квартиры не хватит, придется арендовать банкетный зал. В одном из больших отелей? Это, конечно, решение, но очень дорогостоящее. Три кандидатуры становятся предметом особой дискуссии. Прежде всего, ее мать. Тут я стою насмерть, ибо не хочу праздновать свою свадьбу со стиснутыми зубами. Ну, значит, со стиснутыми зубами придется сидеть за столом мне, если она придет, говорит Аманда. Но это же невозможно, Аманда! Если она не придет — что ты скажешь моим родственникам, которые тебя спросят, где она? Скажу правду: что она умерла. И каково будет твоему отцу в качестве вдовца? И не оскорбительно ли для него то, что он не имеет права прийти со своей женой? Последний аргумент, похоже, убедил ее, мы договариваемся предоставить отцу самому решить этот вопрос.
– Ты о чём? – вскинула брови Снежана.
Следующий на очереди Хэтманн. Она внесла его в список, я возражаю. Ты, кажется, был против праздника со стиснутыми зубами, спрашивает она. Я заявляю, что существуют два вида душевного дискомфорта: вынужденный и лишний. Мне, например, и в голову не пришло бы пригласить главного редактора только ради душевного дискомфорта. Зачем мне здесь Хэтманн? Будет торчать среди гостей с мрачной миной и горевать по упущенному счастью. Нет, он останется в списке, категорично заявляет Аманда. Это, мол, элементарный долг вежливости; скорее всего, он и сам не придет, он человек тактичный. Что тут поделаешь? Мне не остается ничего другого, как уповать на его чувство такта.
– Ну, ты его так запросто называешь Олегом…
Потом она натыкается на две фамилии, которые, как мне казалось, должны были проскочить контроль, не вызвав подозрений. Илона Сименс и Эльфи Фромхольц — а это кто такие? Долг вежливости, поясняю я. Аманда ухмыляется: бывшие подружки? Поскольку она никогда не спрашивала меня о моем прошлом, я утратил бдительность. Я ожидал, что эта парочка — Илона со своим фабрикантом и Эльфи с сенатором — проскользнет под видом дальних родственниц. Идиот. Я беру карандаш и собираюсь вычеркнуть их имена из списка, но Аманда останавливает меня: позволь мне тоже проявить хоть каплю великодушия, говорит она.
– Он мой брат.
12 октября
Тарас замер, не сразу сообразив, что она сказала.
Значит, ты у нас мужчина с прошлым? — говорит Аманда. Как это я раньше не подумала об этом? Я понимаю это так: известие из министерства по брачным делам вывело ее из столбнячного состояния и она вновь обрела способность думать о чем-то другом, кроме борьбы с темными силами. Она усаживается по-турецки и подает мне знак, что я могу начинать. Что она хочет услышать? Я упорно молчу и пытаюсь найти прибежище в телевизионных новостях, но она говорит, что репортажи о новых арестах от меня никуда не убегут, этого добра сейчас хоть пруд пруди, и, прежде чем я успеваю принять меры предосторожности, она завладевает пультом дистанционного управления и выключает телевизор. Начинай с Илоны, говорит она.
– Полковник Шелест… твой брат?!
– Ну да, что тут такого?
Я сдаюсь. Чего мне стесняться — мне, тридцатипятилетнему мужчине? Илона Сименс — владелица элегантного бутика на Вильмерсдорфер-штрассе. Она умна, ухожена, по-матерински заботлива и не эмансипирована. С мужчинами ей не так легко, как это кажется на первый взгляд. Она носит ночные сорочки до пола и, целуясь, выключает свет. Мы познакомились с ней на вечеринке — где же еще? Наш роман длился два года. Я и не думал жениться на ней; это-то, вероятно, и стало причиной нашего разрыва. Мы расстались легко, как две склеенные доски, на которые столяр-халтурщик пожалел клея. Мы ни разу не поссорились — она всегда уступала. Она словно была сделана из ваты. После того как мы расстались, она еще пару месяцев регулярно звонила и без всякой задней мысли интересовалась, не нужно ли мне чего-нибудь. Когда мы однажды вместе пошли на выборы и я спросил, за какую партию она собирается голосовать, она ответила, что еще не знает. Ты можешь себе такое представить?
– Я думал…
Аманда заявляет, что я уклоняюсь от правдивого рассказа. Боюсь, что она права. Но я не знаю, что ей еще рассказать. Слушать еще одну, такую же скучную, историю про Эльфи у нее уже нет охоты. Пусть себе приходят, говорит она, и это звучит так, будто она про себя прибавляет: если ты сам не помрешь с ними от тоски. Она отдает мне пульт дистанционного управления — новости уже кончились.
– Отпусти! – рассердилась она.
25 октября
Но он не послушался, целуя девушку в губы.
– Вот они чем занимаются! – раздался весёлый голос Ларина, выбравшегося из-за штабеля.
Аманда постепенно охладела к моей работе, я тоже. Я путаю дни и время назначенных встреч или являюсь на них неподготовленным. В редакции мое разгильдяйство не остается незамеченным. Когда я приезжаю к государственному секретарю по вопросам здравоохранения, чтобы взять у него интервью, секретарша сообщает мне, что я ошибся на день: он сейчас в Москве. А в то время, когда он меня ждал, я заказывал в западноберлинской типографии приглашения на свадьбу. Они должны быть светло-зелеными, а буквы чуть-чуть выпуклыми — вот какими вещами забита моя голова. Ювелир спрашивает размер пальца Аманды, я говорю: точно как мой мизинец. Он измеряет мой мизинец и говорит, что в крайнем случае кольцо можно будет немного расширить.
Тарас наконец отпустил Снежану, помог ей подняться, поморщился от хлопка ладони лейтенанта, пришедшегося на плечо.
– Осторожнее!
Что с вами, господин Долль? — спрашивает заведующий редакцией и бросает на стол передо мной репортаж с перепутанными цифрами. Я пытаюсь описать ему свое состояние, и он насмехается надо мной: ну хорошо, так и быть, мы снабдим материал маленькой преамбулой, мол, господа, автор находится в предсвадебном состоянии, так что просим вас не принимать всерьез опубликованные сведения. Ну что ж, я честно заслужил эту иронию, надо взять себя в руки.
– Ранен?! – округлил глаза Михаил. – Или сломал?!
1 ноября
– Дай посмотрю, – сказала Снежана, смягчаясь.
Остались считаные дни до свадьбы. Меня почему — то распирает желание как можно больше рассказать Аманде о себе. Что она обо мне знает? Выходит замуж за кота в мешке. Две эти истории — лаконичная до предела об Илоне Сименс и даже не начатая об Эльфи — это, конечно, тоска. Я предстаю в них каким-то безликим существом, которое болтается в жизни, как цветок в проруби, и не способно на самостоятельные движения. Мне хочется рассказать ей что-нибудь такое, что вызвало бы у нее более уважительную реакцию, чем равнодушное пожимание плечами. Мне хочется доказательства того, что я жил и до нее. Но где его взять?
– Ничего серьёзного, в бордюр угодил.
Нога тоже дёргала болью, Тарас подумал, не сломал ли он пальцы? Но вслух говорить ничего не стал.
Я приехал на журналистскую практику в Гамбург и на третий день влюбился в кассиршу кафетерия. Я тогда думал: вот так это все происходит в большом городе. Все было как в кино. Я литрами пил кофе и тоннами ел бутерброды. Она была выше меня, и у нее были глаза, как у Одри Хепберн. Когда неумеренное потребление кофе и бутербродов стало отрицательно сказываться на моем финансовом самочувствии, я пригласил ее в кино. Она возмущенно посмотрела на меня и показала на кассовый аппарат — мол, плати и проваливай. Но на следующий день она уже не смотрела на меня с возмущением, а через два дня показалась мне настолько приветливой, что я решился повторить свое приглашение. Я сказал: там все еще идет тот же фильм. Ей это показалось остроумным. В кино она опоздала, прошло уже чуть ли не пол фильма «Рокко и его братья». Она была в туфлях на высоченных каблуках, отчего казалась великаншей, в черных узких кожаных брюках и в черной кожаной куртке с серебряными пуговицами. Я предоставил ей самой решать — войти в зал и досмотреть кино или плюнуть на билеты, которые я уже купил. Она смотрит на кадры из фильма в стеклянной витрине кинотеатра и заявляет, что проголодалась. Мы ищем какую-нибудь пиццерию. Она представилась Пегги; позже я узнал, что ее зовут Эмма. Наверное, она стеснялась своего имени. Она была из так называемых простых девушек — не студентка, подрабатывающая в кафетерии, как я думал (не знаю почему). Она была очень серьезной, и ее фразы состояли максимум из пяти слов. Но когда она что-то говорила, это звучало жутко убедительно, так, словно не могло не быть сказанным, — в отличие от меня, который болтает себе что попало. Я никак не мог избавиться от чувства, что она просто притворяется и что позже, когда мы сойдемся поближе, превратится в совсем другого, необыкновенного человека. Она без всяких церемоний пошла в мою холостяцкую берлогу и переспала со мной, как будто это такой пустяк, о котором и говорить смешно. Ничего грандиозного в этой первой близости не было, но я и тут подумал, что главное еще впереди. Самое удивительное было то, как она раздевалась — как будто даже не подозревала о существовании таких вещей, как смущение или стыд. Я бы, наверное, не раздумывая, женился на ней, достаточно ей было щелкнуть пальцами; хотя тогда мне это ни разу не приходило в голову. Понимаешь, она выглядела как человек, который может получить все, чего только пожелает.
Подошёл Итан с ружьём, сбивающим дроны.
– Что стоим? Быстро в машину!
Мы встречались с ней раз десять. Эти вечера были похожи один на другой: многообещающие и какие-то странно пустые. Но я был доволен, мне ничего не хотелось менять. У меня тогда была маленькая машина, «рено». Я хотел поехать вместе с ней во Францию — уже было лето. Но она сказала, что не может, — пообещала родителям поехать с ними в Италию. Меня это удивило: она была мало похожа на любящую, покладистую дочь. Но поскольку в ней вообще было много странного, я смирился с этим и поехал во Францию с двумя друзьями. Когда я вернулся, в кафетерии на ее месте сидела другая кассирша. Пару дней я регулярно заглядывал туда, не появилась ли она, потом отправился к ее шефу и справился о ней. Там я и узнал ее настоящее имя. Она отсутствовала по неизвестным причинам. Я спросил, где она живет; мне пришлось выдумать душераздирающую историю, чтобы получить ее адрес. Дверь открыла женщина, в которой я сразу же узнал ее мать. Пегги погибла, разбилась насмерть на мотоцикле. Вместе со своим другом, с которым уехала в отпуск. Я разрыдался так, что было даже неловко перед ее матерью; она дала мне какие-то успокаивающие таблетки.
И они побежали к фургону в соседнем дворе.
У Аманды слегка отчужденный вид, она не похожа на человека, который получил то, что хотел. Она как будто думает: «Чего он хочет? Чтобы я утешила его?» Она легонько похлопала меня по руке. Это можно истолковать и как одобрение, и как утешение, мол, ничего, рано или поздно и это забудется.
12 ноября
Я взял на работе пару дней в счет отпуска. Это была идея Аманды. Я сейчас все равно больше бездельничаю, чем работаю, так лучше делать это с чистой совестью, к тому же мое отсутствие будет способствовать разрядке напряженности между мной и начальством. Заведующий редакцией Коблер с такой готовностью удовлетворил мою просьбу, как будто речь шла о его собственном отпуске.
Россия-41, окраина Луганска. 7 июля, 12 часов 12 минут
– Здравствуйте, – поприветствовала она Сонгён звонким голосом, как если б они были близкими подругами.
Все подготовительные процедуры закончены. Уже получены первые поздравления от тех, кто не сможет прийти. Нам запрещено входить в комнату Себастьяна, он уже несколько дней мучает нас: мы должны отгадать, что он нам подарит. На любой наш ответ он отрицательно качает головой и довольно ухмыляется: нет, гораздо лучше!
До частного сектора Луганска, расположенного к югу от центра города на берегу реки Кремеры, было всего шесть километров от площади Ленина, и «Скорая» добежала до его начала всего за четверть часа, хотя была вынуждена объезжать участки ремонта уличного покрытия.
Своим собственным свадебным подарком я недоволен. Что можно подарить, чтобы это было грандиозно и в то же время скромно, дорого и в то же время от всей души? После бесплодного рейда по
За время движения пассажиры пришли в себя после происшествия с бомбой, и Ларин мрачно поинтересовался у Итана, разбирающего вещи в сумках:
339 ювелирным магазинам, бутикам и антикварным лавкам я остановился на «ваучере» — клочке бумаге, на котором обозначен маршрут путешествия по Южной Америке. Мы отправимся туда сразу же, как только переберемся на Запад. Товары для дома и семьи пусть дарят родственники, сказал я себе. Но я сказал это, что называется, не от хорошей жизни. Теперь получается, что я пытаюсь заменить радость предвкушением радости. А хотелось бы все-таки что-нибудь материальное.
– Не знаешь, чем можно грохнуть вашу «старуху»? Прицепилась как репей к штанине!
Сонгён почувствовала себя неуютно. Мало того что ее планы прочитать материалы провалились, так еще этот голос, мгновенно разрушивший тишину дома… Предчувствуя поток пустой болтовни, она собралась развернуть женщину обратно еще до того, как та начнет говорить.
14 ноября
– Не думал, – односложно ответил чисадмин. Он был молчалив и задумчив, настраивая себя на будущую операцию по освобождению Лавинии.
– Вы, наверное, читали? О боже, я должна была догадаться… Ну, теперь наконец мне будет с кем поговорить…
– Может быть, бросить на здание, где она засела, хорошенькую бомбочку? Типа наших КАБ-1500. Пробивает армированный железом бетон до глубины в двадцать метров.
Церемония бракосочетания проходит в помещении, которое сотрудники Бюро записей актов гражданского состояния, по-видимому, считают торжественно-праздничным: два мягких кожаных стула перед столом, красные гвоздики в хрустальной вазе, на стене портрет главы государства. Служащий, командующий церемонией, весел, как канарейка, и знает наши фамилии и имена наизусть; мы чувствуем себя в надежных руках. Он задает свой коронный вопрос, на который мы оба отвечаем утвердительно, потом ставим свои подписи в книге регистрации браков и становимся мужем и женой. «Да» Аманды звучит немного скованно. А может, мне просто показалось. Не так непринужденно и радостно, как мое «да». Она ведь уже один раз вляпалась. Прежде чем отпустить нас восвояси, нам включают музыку. Я сам удивляюсь тому, как я взволнован и растроган. По спине у меня табунами бегают мурашки, я не могу без умиления смотреть Аманде в глаза. Нет, конечно, я могу, я стойко выдерживаю ее взгляд. Мы ведем под музыку беззвучную беседу. Я думаю: вот сейчас начинается сумасшедшая пора, все, что было до этого момента, — всего лишь маленькая прелюдия. Аманда улыбается. Я думаю: не обращай внимания на то, как бесславно чахнут другие браки, у нас все будет по-другому. Аманда улыбается. Я думаю: можешь смеяться надо мной сколько угодно — поговорим через двадцать лет. Аманда думает: так говорит каждый, говорить все вы мастера. Или что-нибудь в этом роде. Я думаю: не прикидывайся старухой, раздавленной жизнью; те пару шишек, которые ты себе успела набить, — еще не конец света. Командующий церемонией вежливо покашливает: музыка кончилась, а мы все еще глазеем друг на друга.
– Стоп, – прервала Сонгён женщину, вышла из кабинета и направилась к входу. Когда она открыла дверь и вышла на террасу, солнечные лучи сразу же обожгли ее кожу. Сонгён прикрыла рукой глаза.
– «Старуха» имеет не один кластер, это распределённое устройство, облако. Одной обычной бомбой её не уничтожить.
Банкет в отеле «Метрополь» хоть и не самое легкое испытание, но все же вполне удался. Семьдесят человек, половина из них — чужие люди. Прогноз Аманды подтвердился: Хэтманн не пришел. Женщины из ее семейства гораздо красивее моих родственниц, не говоря уже о самой Аманде. Она весь вечер трудится, как шахтер: она то и дело вынуждена обращать внимание ленивых официантов на то, что чего-то не хватает или что-то не так. Каждой женщине ей нужно сказать, как она счастлива, с каждым мужчиной потанцевать.
– Я читал, – вмешался в разговор Штопор, – что китайцы якобы предлагали взорвать специальную бомбу в атмосфере над вражеским государством, электромагнитный импульс которой вырубит всю электронику всех управляемых систем.
– Вы что-то хотели?
За одним из столиков для почетных гостей сидят наши родители и, судя по всему, неплохо общаются. Когда я представил Аманду своему отцу, он украдкой шепнул мне, что она в своем серебристом платье выглядит как двадцатилетняя кинозвезда. Он так долго держал ее в своих родительских объятиях, что она успела услышать стук его сердца. На небольшом возвышении, используемом во время других торжеств в качестве сцены, громоздятся подарки. Завтра утром мы вскроем пакеты, а потом письменно поблагодарим наших благодетелей. Кое-кто из них разочарован, потому что не увидит наших сияющих глаз, а кое-кто, наоборот, испытывает облегчение. Это совершенно новое чувство — сознание своей принадлежности к большой семье.
– В этом случае отключится и собственная электроника. Это не выход.
– Вот, пришла поздороваться с новыми соседями… Матери Минги нет?
– Ты, по-моему, говорил, что Иннокентий тебе предлагал какую-то логическую бомбу. Что это за хрень?
Только один подарок уже обнародован и украшает Аманду: моя мать не утерпела и повесила его ей на шею еще днем, за кофе у нас в квартире. Это платиновая цепочка с тремя крупными бриллиантами. «Фамильная драгоценность», — благоговейно произнесла мать. Я не знаю, сколько времени украшение должно провести в семье, чтобы обрести статус фамильной драгоценности, но я знаю, что отец привез эту цепочку в качестве трофея из французской кампании. Во всяком случае, моя мать, можно сказать, оторвала ее от сердца.
– Матери Минги? Госпожи Ом?
Итан молча вытащил белую коробку, открыл. Внутри в гнёздах лежали золотистые эллипсоиды количеством десять, размером с голубиное яйцо.
26 ноября
– Ее старшего сына зовут Минги. Ли Минги, Ли Тонги… У нее двое детей. Старший сын трудолюбивый, ходит на работу, а второй – нарушитель спокойствия. Тридцатилетний лоб, а все ходит к матери с протянутой рукой из-за долгов по кредитке…
– Что это? – переменил разговор Штопор.
Последние дни прошли за освоением подарков. Насчет визы по-прежнему ничего нового. Уже по оберточной бумаге и по бантику на подарке видно его происхождение — Запад или Восток, однако граница проходит гораздо глубже. Восточногерманские подарки скромнее и, как правило, имеют практическую направленность. Кофеварка «Эспрессо», которую нам подарил Виланд, — роскошное зрелище; она, наверное, стоит целое состояние. Если мы когда-нибудь откроем свой ресторан, она станет его главной достопримечательностью. А пока мы ломаем себе голову, куда ее девать. Кофе мы уже несколько дней пьем из керамических чашек, подаренных теткой Аманды из Лейпцига.
Слишком много слов. Они виделись впервые, но эта особа уже вывалила на Сонгён кучу ненужной информации.
– Звучары.
– Похожи на золотые яйца, но не куриные, а куропаточьи. Они что же, разговаривают?
– Вы пришли встретиться с госпожой Ом? Она приходит дважды в неделю. Сегодня не ее день.
Люси сделала нам княжеский подарок: столовые приборы для рыбы на двенадцать персон, из слоновой кости; лезвия ножей украшены тонкой гравировкой. Все это богатство хранится в кожаном, обитом изнутри бархатом футляре, который сам по себе достопримечательность. Аманде известно его происхождение: Люси сама получила набор в подарок в день свадьбы от семьи своего итальянского мужа, который должен был распахнуть для нее ворота в западный мир. Аманда говорит, что с этой Люси прямо хоть плачь: она уже похоронила надежду, что у нее когда-нибудь соберется на рыбу двенадцать персон. Я думаю, это заблуждение: Люси познакомилась на нашей свадьбе с моим проспиртованным приятелем Дагобертом Файтом, и они уже трижды встречались, Файт мне вчера об этом рассказывал.
– Парализуют людей комбинацией инфразвуков.
– Зачем бы мне приходить увидеться с той, кого я и так вижу каждый день? Говорю же, пришла поздороваться с новыми соседями. И рассказать что-нибудь о жизни деревни; думаю, вы еще многого не знаете… Я войду?
Гвоздь программы — подарок Себастьяна. Он ревностно заботится о том, чтобы мы любовались его творением каждый вечер — а еще лучше три раза в день — и не скупились на возгласы восторга, что мы и делаем, причем добровольно: это альбом для рисования, в котором он отобразил нашу с Амандой историю. Себастьян прирожденный художник, это уже давно известно. Он умудряется добиваться такого сходства с натурой, что нам и не снилось. В каждой из двадцати работ неизменно присутствуют длинная шея Аманды, ее огромные, с блюдца, глаза, мои редеющие волосы. Вот мы с Амандой в момент знакомства: я на коленях с гитарой, Аманда — сама неприступность. Я говорю: ну у тебя и фантазия! Вот мы все трое на прогулке, воплощенные мир и согласие; моя рука на согбенных плечах Аманды, Себастьян чуть впереди. Вот Аманда в ванной, бреет ноги, я с растерянно-отрешенным лицом стою рядом. Вот мы с Амандой в постели — бандит не обошел своим вниманием даже эту сторону нашей жизни! Грозный перст Аманды указывает ему, стоящему на пороге и трущему спросонья глаза, на дверь.
– Ух ты! Что-то новое! У нас такого оружия нет.
Сонгён не успела ничего ответить, а женщина уже вошла в дом. Она назвалась соседкой, поэтому Сонгён не могла просто попросить ту уйти, и ей ничего не оставалось, как последовать за незваной гостьей. Женщина осматривалась, изучая взглядом мебель. И даже сейчас, пока она суетливо вертелась, рот у нее не закрывался ни на секунду.
2 декабря
– Есть инфразвуковые излучатели, – сказал Ларин. – Но они большие, устанавливаются на специальные машины.
– Да, здесь должен кто-то жить… Когда дом пустовал, казалось, он вот-вот развалится, а теперь – смотри, как изменился…
В компьютере Аманды, оказывается, сидит почти целый роман, а я об этом и не подозревал!
Итан рассовал эллипсоиды по карманам.
– М-м-м, но… кто вы?