– Помягче не скажешь, – предупредила Пенн. В ее четких деловых интонациях настоящей американки проскальзывали злые нотки. Мы ждали. Пенн тихо продолжила: – Ее пытали.

Целую минуту я не могла ответить. И вообще ничего не могла.

Наверное, слишком уж гнетущее ощущение возникло у меня от ее слов. Конечно, на самом деле я не удивилась, но Пенн подала новость с прямотой удара по лицу. Наконец я как дурочка пробормотала:

– Вы уверены?

– Она показала мне следы, – кивнула Пенн. – Дала понять совершенно ясно. Поправила шарфик, как только мы обменялись рукопожатиями, так что я смогла сама рассмотреть. Такой рядок уродливых треугольных ожогов на горле и ключице, они только-только начали заживать. Похоже, от паяльника. И на запястьях с внутренней стороны такие же ранки. Она очень по-умному их мне показала, безо всякой патетики, спокойно. Одергивала юбку, когда закидывала ногу на ногу, давала рукаву задраться, когда тянулась за сигаретой, меняла позу, только если капитан на нее не смотрел. Ноги тоже в жутких синяках, но все это потихоньку заживает: должно быть, раны появились две-три недели назад. Кажется, с ней стали обращаться не так жестоко. Не знаю почему, но она точно заключила с гестапо какую-то сделку, иначе бы ее уже здесь не было. По идее, к этому времени нацисты должны были либо получить от нее все, что они хотели, либо сдаться.

– Заключила сделку! – захлебнулась я.

– Что ж, кое-кому из нас это удается. – Мисс Пенн мягко направила мою руку обратно в сумку с носками. Потом признала: – Впрочем, сложно понять, что затеяла ваша подруга. Она выглядела… очень сосредоточенной. И явно не ожидала, что в разговоре всплывет ее кодовое имя, была потрясена, когда это произошло, но не попыталась намекнуть, что ее надо спасать. Думаю, она твердо намерена выполнить задание, и у нее есть причины считать, что ей удастся справиться, даже находясь в тюрьме. – Мисс Пенн покосилась на меня. – Вы знаете, в чем заключается ее миссия?

– Нет, – солгала я.

– Что ж, – вздохнула радиоведущая, – я перескажу вам ее слова, а вы, может, сообразите, что к чему.

Но у меня не получается сообразить. Я не знаю, что делать с новыми сведениями. Наверное, это как палеонтологией заниматься: пытаться реконструировать динозавра по нескольким отдельным костям, когда даже неизвестно, принадлежат ли они одному животному.

На всякий случай запишу все, что сообщила Джули: может, Поль разберется…

1) В здании, где размещается гестапо Ормэ, свой генератор. Пенн пожаловалась на перебои с электричеством, мол, трудно, когда во время работы с рацией оно вдруг пропадает, а Джули сказала: «Ну, у нас тут свое электричество». Очень в ее стиле это «у нас», как будто она чувствует себя среди нацистов как рыба в воде. Как в тот раз, когда она повела меня в кино смотреть «Полковника Блимпа» и прорыдала всю сцену, где пленные немецкие офицеры слушают Мендельсона.

2) Распределительный щит расположен под главной лестницей. Мисс Пенн не сказала, как наша Джули умудрилась дать об этом знать. Также было упомянуто, что:

3) Известный факт – пункт радиосвязи немцев находится на той же площади, что управление гестапо, но на противоположной стороне, в мэрии. По мнению Джули, дело в том, что в «Шато де Бордо» далеко не всегда есть связь. Пенн думает, виноваты стены гостиницы, слишком толстые для нормального приема сигнала, но, по-моему, дело в генераторе, от которого помех больше, чем от толстых стен. Передать эту информацию было очень легко, в УСО работу радиста называют «артритом», легче легкого. Прямо-таки вижу, как Джули разглядывает свои ногти и произносит: «К счастью, суставы у меня не ломит. И ни у кого тут артрита нет. А то нацисты порадовались бы!»

4) Пенн также выяснила много чего о рабыне-секретарше. Джули думает, что та не в ладах с совестью и мы можем этим воспользоваться. Нужно понаблюдать за ней и помочь выйти на контакт с Сопротивлением, когда немочка будет готова.

Я пытаюсь понять, как Джули умудрилась передать столько информации в присутствии капитана гестапо, и сам факт просто не укладывается в голове. Возможно, разговор шел по-английски, рабыня переводила для капитана и либо недопонимала чего-то, либо попустительствовала Джули, что отчасти подтверждает версию об угрызениях совести. Джули называет ее ангелом – l’ange, – как по мне, это до одури неловко. Неудивительно, что бедолага помалкивает. К тому же во французском языке слово мужского рода, не то что в английском, где это просто существительное. Фамилия «Энгель» с немецкого переводится именно как «ангел».

Раньше я, бывало, завидовала Джули – ее уму, легкому общению с мужчинами, роскоши, которая присутствует в ее жизни (охота на куропаток, швейцарский пансион, знание трех языков, а вдобавок ее, одетую в голубое бальное платье, представили ко двору), даже ее ордену Британской империи после того, как она расколола тех шпионов, это ведь как посвящение в рыцари, и особенно тому, что она целый семестр проучилась в Оксфорде, – и теперь ненавижу себя за эту зависть. Как мне вообще пришло в голову, что оно того стоит?

Теперь я могу думать только о том, где она и как сильно я люблю ее. И снова принимаюсь плакать.

* * *

Мне приснилось, будто мы летим вместе с Джули. Я везу ее домой, в Шотландию, на «пусс-моте» Димпны. Мы движемся вдоль побережья Северного моря, солнце висит низко на западе, небо, море и песок сплошь золотые, золотой свет окружает нас со всех сторон. Никаких заградительных аэростатов, ничего такого, одно только небо, куда ни глянь, как в мирное время. Но время было военное, все происходило сейчас, в конце ноября 1943 года, когда на западе холмы Чевиот-Хиллс покрылись первым снежком.

Мы летели над длинными пляжами Линдисфарна, и это было очень красиво, но самолет норовил набирать высоту, а я изо всех сил старалась заставить его снизиться. В точности как было с «лизандером». Испуганная, встревоженная и уставшая, я сердилась на небо за то, что оно такое прекрасное, когда мы в опасности и можем разбиться. Тогда Джули, которая сидела рядом, сказала:

– Давай я тебе помогу.

Во сне у «пусс-мота» было сдвоенное управление, как у «типси», и вот Джули взялась за свою колонку штурвала, плавно надавила, и вдруг оказалось, что мы ведем самолет вместе.

Напряжение тут же исчезло. Нечего бояться, не с чем сражаться, просто мы вдвоем летим себе по небу, вместе управляем самолетом, плечом к плечу в золотом небе.

– Легче легкого, – сказала Джули и засмеялась. И так оно и было.

* * *

Ах, Джули, разве я не почувствую, если тебя не станет? Неужели твоя смерть не ударит меня, будто током в сердце?

Амели только что стала свидетельницей казни в «Шато де Бордо». Правда, все давно уже называют это здание не иначе как Château des Bourreaux, «Шато мясников». Тут выходной у школьников не в субботу, а в среду, и Амели с несколькими подружками отправилась в Ормэ посидеть в своем любимом дешевом кафе, которое, так уж вышло, находится в дальнем конце переулка, выходящего на зады гестапо. Девчонки сидели у окна и обратили внимание, что снаружи собрались люди. Будучи подростками, они, конечно, тоже захотели посмотреть, что там происходит, и смешались с толпой. Оказалось, эти твари поставили у себя на заднем дворе гильотину и казнили людей…

Девчонки всё видели. Амели говорит, они не знали, в чем там дело, иначе ни за что не стали бы смотреть, но получилось так, что они подошли как раз к моменту казни. И видели ее. ОНИ ВСЁ ВИДЕЛИ. Амели проплакала навзрыд весь вечер, утешить ее было невозможно. Ребята смотрели, как убивали девушку, которую Амели помнила по школе, та была на несколько лет старше и успела уже закончить учебу. А если бы это была моя старинная подружка Берил? Или ее сестра? До чего же чудовищно, когда кого-то из твоих соучеников гильотинируют за шпионаж! Раньше я не понимала, что при этом чувствуешь, просто не могла понять. Допустим, ты ребенок и боишься, что можешь погибнуть от бомб, и это ужасно. Но стократ ужаснее, когда ты ребенок и боишься, что полиция тебя обезглавит. У меня просто нет слов это описать. Пока я тут не оказалась, мне и не представить было подобного кошмара.

Еще перед Великой депрессией, когда мне было восемь, мы ездили отдыхать в Париж. Я во всех подробностях помню тот отпуск, помню, как мы катались на кораблике по Сене и разглядывали «Мону Лизу». Но лучше всего мне запомнилось, как мы с дедушкой поднялись на верхушку Эйфелевой башни. Путь наверх мы проделали на лифте, но спустились пешком и по дороге остановились на первой площадке и увидели бабушку: она стояла внизу, в парке, в большой новой шляпе, которую купила лишь утром. Мы замахали бабушке, которая выглядела так шикарно в полном одиночестве посреди Марсова поля, что любой принял бы ее за парижанку. Бабушка нас сфотографировала, на снимке мы вышли далекими и малюсенькими, но я-то знаю, что мы там есть. А еще я помню магазин на верхней площадке, где дедушка в качестве сувенира купил мне крохотную золотистую Эйфелеву башню на цепочке, она до сих пор хранится у меня дома в Стокпорте.

Все это было не так уж давно. Что же с нами теперь происходит?

Маман Тибо поит младшую дочь кофе с молоком за большим кухонным столом. Мы с Митрайет по очереди крепко обнимаем Амели и тайком обмениваемся над ее головой полными ужаса взглядами. Она говорит не переставая, но я понимаю только примерно одно слово из трех. Митрайет шепотом переводит, как может.

– Il y en avait une autre (там была еще и другая). Il y avaient deux filles (там были две девушки). La Cadette et ses amies n’ont rien vu quand on a tué l’autre (Амели и ее подруги не видели, чтобы вторую девушку тоже казнили).

Вытягивать информацию из La Cadette для всех нас было пыткой. На задний двор привели сразу двух пленниц, связанных между собой. Второй пришлось смотреть, как убили первую, – по словам Амели, ее заставили стоять так близко, что кровь казненной забрызгала ей лицо. А потом ворота закрылись. Школьницы увидели только, как над стеной внутреннего двора вновь поднялось лезвие гильотины, и ушли.

Второй девушкой была Джули. Я в этом уверена. В гестапо Ормэ просто не могли держать еще одну миниатюрную блондинку в пуловере цвета осенней листвы. Амели видела Джули.

Но я все равно не верю, что мою подругу убили. Просто не верю, и все. И по-прежнему думаю о тех фотографиях якобы сгоревшего пилота. Их наверняка уже показали Джули, и она, возможно, думает, что я погибла. Но я-то живая. Вот и с ней то же самое, уверена. Может, и кажется, будто ее больше нет, но это неправда. У нацистов была причина сфабриковать ее смерть, особенно после интервью с Джорджией Пенн: они хотят дать понять, что полностью владеют ситуацией, контролируют всех и вся, и лишь от них зависит, что́ люди знают и чего не знают. У их капитана, должно быть, неприятности, ведь он принял радиоведущую за спиной руководства. Возможно, он получил приказ убить Джули, но, думаю, скорее ему велели инсценировать ее гибель, чтобы моя подруга снова исчезла. Пить с ней коньяк и через пару дней отправить ее на гильотину? Ну не верится.

ВЗОРВАТЬ БЫ ЭТО МЕСТО, РАЗНЕСТИ ПО КАМЕШКУ.

Почти каждую ночь появляются самолеты. В округе есть несколько работающих на Германию заводов, которые производят боеприпасы, есть и ракетные установки, так что наши стремятся вывести их из строя. Однако наносить удары по центру Ормэ, во всяком случае умышленно, они не станут, чтобы не было жертв среди мирных жителей. До сих пор наши разбомбили только железнодорожный узел и несколько фабрик у северных окраин, хотя вряд ли там делали что-то опаснее зонтиков. Но бомбить центр Королевские ВВС не станут. Потому-то в Ормэ и послали Джули. Чтобы взорвать гестапо с земли. При этом мало кто знает, что наши летчики не будут устраивать налеты на городские кварталы, поэтому никто не чувствует себя в безопасности.

Вот американцы средь бела дня сбросили несколько бомб на Руан. Когда звучат сирены воздушной тревоги, у людей начинается паника, они бросаются в убежища, в точности как мы во время Манчестерского блица. Но ни одна бомба не упала на жилые районы Ормэ.

Иногда мне хочется, чтобы это все-таки произошло: один-единственный серьезный взрыв, чтобы снести с лица земли «Шато мясников». Хочу, чтобы это ужасное место полыхнуло и сгорело дотла. Хочу так сильно, что даже больно делается. А потом вспоминаю, что Джули до сих пор там.

Я не верю, что она мертва, не верю в блеф, ложь и издевательские угрозы нацистов. Не верю, что Джули больше нет, и НЕ ПОВЕРЮ, пока своими ушами не услышу выстрелы и не увижу, как она падает.

* * *

Сегодня 28 ноября, очередной воскресный ужин с нацистами на ферме Тибо. Мне пришлось прятаться. Могу только вообразить, как La Cadette скармливает немцам нашу легенду: «Кетэ нашла себе пожилого ухажера! Ни за что не поверите, как быстро она его захомутала. Это друг папиного шофера. Она познакомилась с ним пару недель назад, когда мы кур перевозили. И теперь каждое воскресенье свиданки устраивают, а иной раз еще и по вечерам встречаются!»

А маман закатывает глаза: «Нехорошо это, нехорошо, она такая молоденькая, он ведь вдвое старше. Но как мне ее остановить? Она же не моя дочка, работает много, платить мы ей не платим, вот и приходится отпускать по воскресеньям, как-никак совершеннолетняя. Надеюсь только, что она осторожна и не попадет в беду».

«В беду», это с Полем-то, ну да.

Мы с ним уехали на велосипедах к кому-то в дом, чтобы освежить мои навыки в области взрывчатки и стрельбы. Такое облегчение, когда можно сосредоточиться на каких-то нейтральных вещах – сколько пластита нужно, чтобы подорвать машину, как правильно подключить провода, как использовать магнит, чтобы присоединить детонатор, как попасть по движущейся цели из пистолета – взятого на время, ведь Кетэ обычно не разгуливает с пистолетами: если поймают с оружием, ареста не избежать. Спасибо вам, Джейми и Джули Бофорт-Стюарт, за первые уроки стрельбы, что вы мне дали. Движущаяся мишень, по которой я стреляю сегодня, не «Мессершмитт-109» и не фазан, а насаженная на палку пустая консервная банка; ею размахивает, стоя на другом конце сада, какой-то смельчак. Звуки выстрелов глушил шум лесопилки, расположенной вплотную к дому. То ли они всегда работают по воскресеньям в послеобеденное время, то ли сегодня ее запустили специально для нас.

– Жаль будет расставаться с тобой, Киттихок, – сказал хозяин дома. – Ты рождена быть солдатом.

Гм. Его слова заставили меня одновременно раздуться от гордости и в то же время показались издевательством. Что за ерунда! Я вовсе не рождена быть солдатом. Просто идет война, поэтому я доставляю самолеты туда, где они нужны. Но я в жизни не искала приключений и острых ощущений и уж точно не хочу участвовать ни в каких сражениях. Мне нравится чинить механизмы, делать так, чтобы они работали. И я люблю водить самолеты.

Приходится напоминать себе, что я все еще Мэдди – семь недель не слышала собственного имени. А моя дублерша Кетэ в ближайшие несколько дней должна будет выложиться на всю катушку.

Ей (мне) предстоит доставить послание – приглашение? – рабыне-секретарше Энгель, которую пытается завербовать Джули. Почему я? Потому что не местная, и если повезет, уже в следующее полнолуние меня здесь не будет. Энгель не знает меня в лицо. Людей, которые знают меня в лицо, вообще очень мало. Но до сегодняшнего дня я даже толком не видела секретаршу, так что нужно хорошенько разглядеть ее, ведь завтра мне предстоит подойти к ней на улице. Мы с Полем вернулись на ферму Тибо еще до отъезда нацистов и ждали, ждали, ждали, пока они соберутся и отчалят.

Ворота мы закрыли, а значит, «мерседесу» гестаповцев придется остановиться, и Энгель будет вынуждена выйти, чтобы их отворить, даром что она за рулем.

И вот я стояла у обочины с велосипедом убитого часового, на солидном расстоянии от «мерса», голова опущена и обвязана одним из платков маман Тибо, который подходит скорее для женщины солидного возраста. Там был и Поль, который нахально облапил немочку; уверена, на меня никто и не посмотрел лишний раз, такое великолепное представление он устроил. Когда бедняжка приоткрыла ворота где-то на фут, Поль положил свою большую ладонь поверх ее и вроде как помог, не отрицаю, но второй рукой при этом ухитрился прихватить секретаршу за задницу, пока они вместе толкали ворота. Думаю, не будет преувеличением сказать, что теперь Энгель ненавидит его не меньше моего. Она припустила к машине, прижимая к телу пальто и юбку, а Этьен тем временем ржал на заднем сиденье.

Зато пока Поль отвлекал всех своими дурачествами, я смогла хорошо рассмотреть секретаршу. Она высокая, примерно моих лет, темная шатенка (волосы собраны в немилосердно тугой пучок, слегка старомодный). У нее ошеломляющие светло-зеленые глаза. Не хорошенькая, но интересная – пожалуй, она выглядела бы сногсшибательно в красном коктейльном платье, но казалась ужасно хмурой и невзрачной в практичных туфлях и пальто цвета пыли.

Что-то я заговорила как Джули: «Слушай, рабынька нацистская, позволь мне подправить тебе бровки, и будешь просто как конфетка».

В общем, Энгель бросилась обратно к машине, попыталась тронуться и заглохла – вот до чего ее разозлило все случившееся. Впрочем, она тут же снова завелась и плавно выехала на дорогу, не удостоив при этом Поля не единым взглядом и предоставив ему самостоятельно закрывать ворота.

Сомневаюсь, что меня хоть кто-нибудь заметил. Все были слишком заняты романтической комедией в исполнении Поля и Энгель.

Я разглядела и капитана гестапо.

Знаю, мне полагалось не поднимать головы, но сдержаться я не смогла. Ведь это человек, который допрашивает Джули, который отдаст приказ о ее казни, если уже не отдал. Не знаю, чего уж я ожидала, но он выглядел как любой другой мужчина. Такой мог бы прийти в дедушкину мастерскую, чтобы купить сыну на шестнадцатилетие мотоцикл, мог бы оказаться директором соседней школы. Вдобавок вид у него при этом был такой, будто он стоит на коленях. Сразу становилось ясно: он устал как собака и совершенно вымотан всем, что происходит в его жизни. Можно подумать, ему пришлось провести без сна целую неделю. Так выглядели в сентябре сорокового, в худшие дни Битвы за Британию, наши летчики. Так выглядел сын викария, когда бежал к самолету в день своей гибели.

Тогда (в смысле, сегодня чуть раньше, когда я смотрела в лицо капитана и думала, какое оно уставшее и обеспокоенное) я еще не знала того, что знаю теперь. Гестапо Ормэ стоит на ушах не только потому, что капитан ошибся, дав Пенн разрешение на интервью, но еще и потому, что там произошла кража. Митрайет вытащила эту информацию из рабыни Энгель во время ритуального распивания коньяка у Тибо. На прошлой неделе исчезла связка ключей, которая потом объявилась в совершенно неожиданном месте, и никто не мог сказать, сколько времени ключи отсутствовали. Капитан допросил всех сослуживцев до последнего, а завтра самого капитана будет допрашивать его начальник, внушающий ужас Николаус Фербер.

На месте капитана я бы Энгель кляп вставила: никаких сомнений, она не должна трепать языком о таких вещах. Ладно, если она не захочет сотрудничать с нами добром, возможно, мы сможем ее шантажировать – это наш шанс.

И привлечь ее к делу предстоит мне. Не верится, что когда-то я сказала тому офицеру разведки, будто подобная работа не по мне и я с ней не справлюсь. Как бы то ни было, сейчас я вся на нервах и в возбуждении, а еще такое облегчение наконец делать что-то полезное. Хотя, наверное, заснуть сегодня ночью у меня не получится. Я все думаю о словах, которые Тео сказал мне, когда я впервые перегнала «лизандер»: «С тем же успехом нас могли бы отправлять на боевые задачи!»

ВЕДИ САМОЛЕТ, МЭДДИ

* * *

Приснился кошмар про гильотину. Весь сон – на французском, хотя, наверное, очень плохом; помыслить не могла, что могу видеть сны на французском языке! В кошмаре я складным ножичком Этьена подкручивала винты, крепящие трос гильотины, чтобы лезвие непременно падало ровно. Если казнь выйдет слишком болезненной и грязной, виновата буду я, и от этого даже подташнивало. Я все думала: гильотина ведь работает как дроссель (C’est comme un starter).

«Ага, мисс», как сказал бы Джок.

Если я не окажусь в результате на гнусном гостиничном дворике, а моя голова – в жестяном корыте, будет просто чудо.

Я сидела в любимом кафе Амели около часа, дожидаясь, когда старик, чьего имени я не знаю, скажет «L’ange descend en dix minutes». То есть ангел через десять минут спустится. Это означало, что Энгель отправилась выводить машину из гаража, чтобы везти капитана гестапо на ковер к его ужасному начальнику. После этого от меня требовалось лишь пройти мимо отеля, как раз когда она будет сопровождать своего босса к автомобилю, и сунуть ей помаду с записочкой. Там говорится, что мы устроили для нее персональный cachette, тайник, и если она захочет вступить в контакт с Сопротивлением, пусть оставит знак в кафе, где любит сидеть Амели с подружками. Там под ножку одного стола, чтобы не качался, подсунута льняная салфетка, вот в нее-то и нужно спрятать записку.

Конечно, Энгель вполне могла устроить мне ловушку, ведь забрать-то записку должна я, и ей это известно.

Но знаете что? Захоти она меня сдать, ей и ловушка не понадобится. Если она приняла такое решение, я, можно сказать, уже мертва.

Я перехватила Энгель сегодня днем и быстро присела у ее ног, как будто выронила помаду, которую на самом деле незаметно подложила. Потом я встала и протянула Энгель эту маленькую блестящую трубочку. При этом я улыбалась, как слабоумная, и произнесла полдюжины из дюжины известных мне немецких слов:

– Verzeihung, aber Sie haben Ihren Lippenstift fallengelassen.

«Извините, вы уронили помаду».

Капитан уже был в машине, но свою дверцу Энгель пока не открыла. Так что капитан не мог нас слышать. Я все равно не смогла бы понять ее ответ, так что должна была просто мило улыбаться, а если она не возьмет помаду, сказать: «Es tut mir leid, daß es doch nicht Ihr Lippenstift war» – «Извините, значит, это не ваша помада».

Она, хмурясь, посмотрела на золотистый тюбик, потом перевела взгляд на мою пустую безмозглую улыбку.

И спросила с любопытством по-английски:

– Вы Мэдди Бродатт?

Как хорошо, что я уже улыбалась! Улыбка словно приросла к лицу. Ощущения при этом были такие, будто на мне маска, да и само лицо чужое, не мое, фальшивое. Но улыбаться я не перестала и покачала головой:

– Кетэ Хабихт.

Она один раз кивнула – будто поклонилась. Взяла помаду, открыла водительскую дверцу «мерседеса» и села за руль.

– Danke, Käthe, – сказала она перед тем, как захлопнуть дверцу. «Спасибо, Кетэ». Совершенно буднично. Непринужденно и грубовато, словно ее слова были обращены к ребенку.

Когда автомобиль уехал, я вспомнила, что, по легенде, Кетэ не понимает английского.

* * *

Веди самолет.

Я бы хотела, я бы очень хотела иметь возможность все это контролировать.

Я пока что жива, а еще мы получили ответ Энгель. Я забрала его лично, теперь мне незачем волноваться, когда я выбираюсь в город на велосипеде: Митрайет всегда ездит через один и тот же пропускной пункт, меня там уже тоже признают и пропускают без проверки документов. Энгель оставила нам принадлежащий Джули шарфик. Сперва я его не узнала. Он лежал под столиком кафе, и парень, который подметает там полы, протянул его мне.

– C’est à vous? – «Это ваше?»

Я сперва не поняла, что мне предлагают: какую-то грязно-серую тряпку, но на ощупь узнала шелк и взяла шарфик, вдруг это что-то важное. Обвязала его вокруг шеи и с фирменной улыбкой идиотки сказала «Merci». «Спасибо».

Я посидела в кафе еще минут десять, живот крутило от страха и возбуждения. Пришлось заставить себя допить самый ужасный суррогатный кофе на свете, потому что сбежать сразу было бы подозрительно.

На обратном пути я крутила педали как одержимая, чтобы, оказавшись в комнате Этьена, снять с шеи и расстелить на кровати смятую шелковую ткань. Только тут мне стало ясно, что передо мной парижский шелковый шарфик Джули…

Я была совсем малышкой, когда умер папа, но помню, как выдвигала ящик комода, где он хранил свои галстуки, пока бабушка не убрала их, и делала глубокий вдох. От галстуков по-прежнему пахло папой – вишневым табаком и одеколоном с ноткой машинного масла. Я любила этот запах. Он словно возвращал мне папу.

Шарфик больше не хранил аромата Джули, сколько я ни тыкалась в него носом. От клочка шелка пахло карболовым мылом. Как в школе. Или, наверное, как в тюрьме. Один уголок был измазан в чернилах, а в середине ткань истрепалась, как будто Джули с Энгель использовали шарфик вместо каната для перетягивания.

Этот химический запах, сладкий, дегтярный, не имеет с Джули ничего общего. Он напомнил мне слова Пенн о том, что Энгель по образованию химик.

Я сбежала по лестнице.

– Tu cherches Gabrielle-Thérèse? (Ищешь мою сестру?) – спросила La Cadette, поднимая взгляд от разложенных на кухонном столе учебников.

– Oui, tout de suite (немедленно). Мне нужен утюг, горячий утюг… вот же зараза! – Я пришла в отчаяние оттого, что понятия не имела, как это сказать, и изобразила, будто глажу что-то. Моя юная собеседница очень сообразительная, она ухватила все на лету, немедленно поставила на плиту утюг, чтобы он грелся, показала на гладильную доску и умчалась за сестрой.

Митрайет, Амели и я, как ведьмы из «Макбета», окружили гладильную доску, затаив дыхание. Я очень боялась все испортить, сжечь шарфик, но обошлось, и где-то через минуту коричневые буквы послания Энгель стали проступать на конце, где не было чернильного пятна, поверх серой в огурцах ткани.

Не требуется подготовка спецагента, чтобы уметь пользоваться невидимыми чернилами. Тут даже химиком быть не требуется. Мы с Берил выучились этому в скаутах. Тайные сообщения можно писать молоком. Легче легкого.

Не знаю, чем писала Энгель, но сам текст был французским, поэтому я не помню его дословно. Она то ли давала нам наводку, то ли подставляла, до сегодняшнего вечера точно не узнать. Митрайет послала за Полем курьера – сами-то мы не знали, где он обитает.

Сегодня вечером девятнадцать заключенных из Пуатье будут перевозить в концлагерь где-то на северо-востоке Франции. Автобус заедет в Ормэ и заберет еще пятерых. Среди них будет Джули.

* * *

Если бы я оформляла случившееся как рапорт о чрезвычайном происшествии…

Вряд ли у меня получится действительно сделать из этого рапорт, но что-то записать нужно, чтобы лучше все запомнить. Ведь, возможно, будет суд. Даже если и так, мне плевать. Я просто хочу сделать все как следует, пока ничего не забылось. Несколько минут назад Митрайет снова попыталась накачать меня каким-то снотворным, которое дает полчаса забвения. Но на этот раз я была умнее. Я должна все записать. Может, приму лекарство попозже. Скорее всего, приму. Не хочу больше ни о чем думать после того, как рапорт будет готов.

Рапорт о чрезвычайном происшествии

Попытка диверсии на речном мосту на шоссе Тур-Пуатье. Цель: остановить немецкий военный автобус с 24 заключенными из числа французов и союзников. Ср. 1 декабря 1943 года.

В общем, мы его остановили.

И проделали в мосту здоровенную дырищу, так что некоторое время все перевозки придется производить по железной дороге через станцию Тур.

НЕНАВИЖУ ИХ Я НЕНАВИЖУ ИХ

* * *

Нужно упомянуть Поля – Поля, которого я тоже ненавидела. Он был великолепен. Я должна это сказать. Спланировал все буквально на лету, по ходу дела. Побоище произошло не по его вине. Всего за час он собрал армию из дюжины мужчин и двух женщин. Мы спрятали велосипеды и машину – тот самый «ситроен-розали». Не знаю, как его хозяина до сих пор не раскрыли или по меньшей мере не изъяли у него автомобиль, а еще думаю, что он в любом случае слишком стар для такой работы. Хотите верьте, хотите нет, но мы спрятали его машину в гараже, принадлежащем милой и отважной старушке, которая живет совсем одна в вилле на берегу реки со стороны Тура. Это она выращивает розы, и в честь нее названа наша ячейка. Мы прикрыли «ситроен» пыльным полотнищем и оставили позади машины самой старушки, тоже «розали», поэтому казалось, будто хозяйка просто купила более современную и вместительную модель. А велосипеды оставили в ее же заброшенной конюшне под слоем сена двадцатилетней давности.

Потом мы позаимствовали у нее лодки: весельную красотку из тика, построенную еще в прошлом веке, и два канадских каноэ из каштана. Лучше просто не придумаешь. Мост, движение по которому уже однажды нарушалось, находился выше по течению от дома этой дамы, поэтому некоторое время ее держали под наблюдением. Похоже, на этот раз у нее не будет слишком больших неприятностей, а может, и вообще все обойдется. Мы были очень осторожны.

Хоть я и атеистка, но все равно молюсь, чтобы хозяйка не пострадала. Это ведь как рябь на поверхности пруда, верно? Она разбегается по всей водной глади, не ограничиваясь одним участком.

Как бы то ни было, мы погрузили в лодки наши мины (вряд ли я могу рассказать о них подробнее, я не особенно вникала, поскольку за взрывчатку отвечали другие) и в темноте пошли к мосту на веслах с обмоткой возле уключин, чтобы не шуметь. Это заняло около часа. Про то, как обматывают весла, все наверняка читали в пиратских историях; не сомневаюсь, в «Питере Пэне» о таком тоже где-то упоминается. И, может, еще в «Ласточках и амазонках». Английское лето, школьные каникулы – все это кажется теперь таким далеким! Из-за тумана было почти ничего не видно, но мы справились. Заминировали мост и стали ждать.

Что же пошло не так?

Не знаю. Честно не знаю. Мы не угодили в ловушку. И не были в меньшинстве, во всяком случае в первое время. Думаю, просто ставки для нас были выше, чем для немцев. Разве нам не следовало предположить, что они окажутся безжалостнее нас? Но как тут догадаешься? Мы ведь и сами не знали жалости.

Возможно, беда в том, что было совсем ничего не разглядеть из-за ночи и тумана. В тумане есть и плюсы, и минусы: он отлично нас скрывал, но что-то увидеть в нем было сложно. И луна вроде как перевалила за четверть, да только какой от нее толк, если небо затянуто. Мы словно ослепли, пока не появился тюремный автобус с горящими фарами.

Эта часть операции прошла хорошо: уже через минуту ехать дальше он не мог. Мы отлично замаскировались в прибрежных зарослях, среди увитого омелой ивняка, ольхи и тополей. Вдобавок нас скрывали высокие сорняки и туман. Аккуратный взрыв не зацепил ничего, кроме моста у самого въезда и автобуса, которому оторвало решетку радиатора. Однако даже фары не пострадали, и аккумулятор, похоже, тоже, ведь света хватило, чтобы Поль и хозяин «розали» каким-то образом умудрились прострелить три колеса.

Водитель автобуса выскочил наружу. За ним появился охранник. С фонариками в руках оба принялись ходить вдоль автобуса, с проклятиями ища повреждения.

Поль расстрелял их из своего «сиена», как уток в ярмарочном тире. Пока это происходило, я бесполезно скорчилась в кустах, закрыв голову руками и стиснув зубы, поэтому кое-что пропустила. «Рождена быть солдатом», скажете тоже. Такие вылазки на самом деле очень похожи на бои. Это и есть война. В миниатюре, но все равно ВОЙНА.

Еще два охранника вышли из автобуса и начали втемную палить по кустам, где мы засели. Митрайет пришлось придавить меня к земле, чтобы я не выдала наше укрытие. Я жутко распсиховалась, задергалась, и в конце концов Поль отвесил мне подзатыльник.

– Возьми себя в руки, Киттихок, – прошипел он. – Ты нам нужна. Стреляешь ты отлично, но никто не ждет, что ты будешь палить по людям. Займись техникой, хорошо? Сейчас они попытаются починить то, что мы вывели из строя. Постарайся уничтожить их оборудование.

Я сглотнула и кивнула. Не знаю, видел ли это Поль, но он вернулся на свое место рядом с хозяином «розали» под тихо шелестящей среди болиголова ивой, и они сняли еще одного конвоира.

Выживший охранник метнулся обратно в автобус. Настала зловещая тишина; минуту или две не происходило вообще ничего. Потом четыре оставшихся в живых охранника вывели из автобуса всех пленников до единого и заставили их лечь лицом вниз посреди дороги. Все это происходило в неверном свете электрических фонариков, и мы не отваживались стрелять, чтобы не попасть в кого-то из своих.

Я не разглядела как следует ни одного заключенного и не могу ничего сказать об их лицах, возрасте, поле или одежде, но по движениям было очевидно, что некоторые из пленников напуганы, некоторые настроены бунтарски, а некоторые скованы между собой за лодыжки цепями кандалов. Этим последним было трудно даже выйти из автобуса, они спотыкались и налетали друг на друга. Когда всех пленников положили, как сардин в банку, рядком в дорожной грязи, один из охранников прострелил шестерым из них голову.

Все произошло очень быстро.

Этот гад закричал нам по-французски. Митрайет шептала мне на ухо английские слова, которые ей удавалось подобрать: «Месть… два за одного… ваши мертвы. Если нас убьют…»

– Знаю, знаю, – шептала я в ответ. – Je sais. – За каждого убитого немца они застрелят двоих наших. Пустят в расход как заложников.

Трое охранников целились в заключенных, а четвертый тем временем двинулся в обратном направлении по дороге – думаю, на поиски телефона.

Потом мы ждали, загнанные в тупик. Было до одури холодно.

Поль и пара его людей быстро посовещались шепотом и решили, что проберутся под мостом и попытаются напасть на конвойных с тыла. Тех ведь осталось всего трое, не считая того, что ушел за помощью, и, казалось, просто невозможно с ними не справиться.

Но у врага было восемнадцать беспомощных заложников, которые со скованными ногами лежали на земле.

И одной из этих восемнадцати была Джули.

Потом я стала переживать, что, возможно, ее уже застрелили. Сначала никак не удавалось понять, так это или нет, но потом охранники установили портативный прожектор, который работал от автобусного аккумулятора, направили его свет на заключенных, и стало видно, что среди пленников всего несколько женщин, и вид у них полузаморенный. Среди женщин, в самой середине, оказалась та, кого я высматривала: с копной белокурых волос и в пламенеющем пуловере. Запястья были крепко связаны за спиной, вроде бы проволокой, и она лежала плашмя, потому что не могла, как остальные, опираться на руки. Но Джули была не с краю и не попала в число убитых. Она дышала тихо-тихо и ждала. А еще дрожала от холода, как и все мы тут.

Мы ждали, я думаю, примерно с час.

Охранники постарались сделать все, чтобы в них было трудно целиться. Они постоянно двигались и светили нам в лица (вернее, туда, где, по их мнению, находились наши лица) фонариками, периодически действительно слепя нас. Уже потом я обнаружила, что сгрызла до мяса ногти на больших пальцах, пока ждала задуманного Полем нападения, но оно так и не началось. Три немецких солдата все время смотрели в разные стороны, и один из них неизменно целился в пленных. Нам было просто не добраться до охранников. Одна из лежащих на дороге женщин заплакала – думаю, просто от холода, – мужчина рядом попытался ее обнять, и конвойный прострелил ему руку.

Тут-то я и поняла, что мы не выиграем это сражение. Просто не сможем.

Думаю, до Митрайет тоже это дошло. Она легонько сжала мне плечо. Митрайет тоже плакала, но беззвучно.

Четвертый охранник вернулся и завел непринужденный разговор с коллегами. Мы ждали. Тихо уже не было, ведь солдаты болтали, женщина-заключенная плакала, а мужчина с раненой рукой стонал и вздыхал. Впрочем, на этом почти все: других звуков, можно сказать, и не раздавалось, если не считать негромких ночных шорохов на речном берегу, ветра в голых ветвях да глухого плеска воды под разрушенным каменным мостом.

Потом Джули подняла голову и сказала солдатам что-то такое, отчего они засмеялись. Натурально засмеялись. Думаю – пусть мы и не могли расслышать слов, но готова поклясться – она попыталась их заболтать. Или сделать еще нечто в том же духе. Один из охранников подошел и потыкал в нее ружьем, будто кусок мяса на рынке выбирал. Потом присел возле нее на корточки и приподнял ей подбородок. Спросил о чем-то.

И она его укусила.

Он со всей силы впечатал ее лицо в дорогу, вскочил и прицелился в нее из винтовки, но другой солдат рассмеялся и остановил его.

– Он говорит не убивать ее, – прошептала Митрайет. – Если ее убьют, не будет… веселья.

– Она с ума сошла? – прошипела я. – Что это за блажь – кусаться? Ее же пристрелят!

– Exactement, вот именно, – согласилась Митрайет. – C’est rapide, быстро. Никакого веселья нацистам.

Прибыло подкрепление. Два военных грузовика с брезентовыми бортами, в каждом – полдюжины вооруженных охранников. Даже теперь мы не были в подавляющем меньшинстве. Немцы принялись выгружать мешки с песком и доски. Им удалось вытащить накренившийся автобус из ямы, где его колеса оказались после взрыва, развернуть и настелить доски поверх пролома, чтобы попытаться переправить грузовики на противоположный берег.

Но когда нацисты уже были готовы сажать заключенных в грузовики, им оказали сопротивление. Не только мы. Ожили некоторые пленники, несколько мужчин без цепей на ногах; они просто бросились бежать и нырнули в канаву с противоположной стороны дороги. Как потом выяснилось, им повезло тут же нарваться на Поля с его людьми, которые отвели их по тропке вдоль берега под мост и дальше, к лодкам. Снова началась пальба, когда несколько солдат бросились за беглецами, а Поль и его команда стали стрелять по преследователям. «Займись техникой», – приказал мне Поль. Около минуты продолжалась столь яростная перестрелка, что было ясно: двух выстрелов из моего револьвера никто даже не заметит. Я решила разобраться с цепями оков. Двойное нажатие, две пули подряд устремились к одной мишени. Цепи, в которые я целилась, взорвались, будто воздушные шарики, – невероятно, до чего же мне повезло. И двое мужчин, которых мне удалось освободить, тоже бросились бежать.

За ними попытался последовать еще один, но солдаты скосили его выстрелом, как грабители банка из американского гангстерского фильма.

Когда первая партия беглецов сорвалась с места, охранник, которого укусила Джули, поставил сапог ей на шею, лишая шанса ускользнуть. Она отчаянно сопротивлялась и за это получила пинок от другого охранника, который раньше велел не убивать ее. Теперь, когда одни заложники погибли, другие были посажены в грузовики, а третьи сбежали, на земле осталось лежать всего семеро живых, в том числе Джули с сапогом нациста на шее и еще две женщины. Двое мужчин, их товарищей по несчастью, были прикованы друг к другу соединяющей лодыжки цепью. И тогда прибывший с подкреплением командир немцев, капрал или кто он там, решил жестоко всех проучить: нас – за попытку освободить узников, их – за стремление к освобождению…

Он выбрал двух мужчин, тех, что не в цепях, и заставил подняться. Потом увидел, что Джули удостоилась особого внимания солдата, который сапогом придавливает ее к земле, и взялся за нее: вздернул на ноги и толкнул к остальным двум – крепкому рабочему и красивому парню моих лет. Оба они были одеты в лохмотья и избиты.

На Джули тоже были лохмотья. В этой же одежде она выпрыгнула с парашютом из моего самолета: серая фланелевая юбка и роскошный пуловер парижского происхождения (теперь с дырками на локтях), красно-оранжевый, как китайские фонарики. В электрическом свете ее волосы, которые свободно падали на спину, отливали медью и золотом. Лицо исхудало, как будто кожа была натянута прямо на кости. Словно… словно за восемь недель подруга постарела на пятьдесят лет, такой она стала изможденной, серой, щуплой. Вылитый Джейми, каким я впервые увидела его в больнице, только еще более худая. На голову ниже самого невысокого из стоявших вокруг мужчин, она напоминала ребенка. Любой из этих солдат мог бы поднять ее на руки и подбросить в воздух.

Трое заключенных в ряд. Командир отдал приказ, и охранник, который раньше прижимал к земле Джули, выстрелил молодому парню между ног.

Тот с криком упал. Вторая пуля раздробила ему один локоть, третья – другой, потом его, все еще кричащего, снова заставили встать, подойти к грузовику и залезть в кузов. Потом солдаты переключились на второго мужчину и тоже выстрелили ему в пах.

Мы с Митрайет скорчились от ужаса, замерев бок о бок под прикрытием подлеска и тьмы. Джули, белая как бумага, дрожала в резком свете прожектора и смотрела прямо перед собой, в никуда. Она была следующей и знала это. Мы все это знали. Но пока еще не было покончено со второй жертвой.

Когда рабочему выстрелили в локоть, один раз, затем, почти сразу, второй, чтобы раздробить сустав, я окончательно потеряла и без того хлипкий контроль над собой. Я разрыдалась. Ничего не могла с собой поделать, что-то сломалось внутри, как в тот раз, когда в Мейдсенде мы пошли на крик зенитчика и обнаружили возле орудия мертвых парней. Я плакала громко, захлебываясь рыданиями, всхлипывая, как ребенок.

И тут ее лицо – лицо Джули – так вот, ее лицо внезапно просияло, как будто солнце взошло. Радость, облегчение и надежда вдруг появились на нем разом, и подруга мгновенно стала милой, красивой, самой собой. Она услышала меня. Узнала мои рыдания, мой страх перед выстрелами. Но не посмела окликнуть, не посмела выдать меня – самую отчаянную в Ормэ беглянку.

В рабочего выстрелили снова, попав во вторую руку, он потерял сознание, и его поволокли к грузовику.

Джули была следующей.

Неожиданно она буйно расхохоталась и испустила пронзительный крик – высокий, душераздирающий:

– ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ, ХАРДИ! Поцелуй меня, БЫСТРО!

И отвернулась, спрятала лицо, чтобы мне было легче.

И я выстрелила в нее.

Я видела, как ее тело содрогнулась, как качнулась в сторону голова, будто ее ударили в лицо кулаком. А потом ее не стало.

Не стало. Только что мы летели в зеленом солнечном свете, и вдруг небо сделалось серым и темным. Потухло, как свеча. Было, и нет.

* * *

Я просто продолжу писать, ладно? Потому что это не конец. И даже не пауза.

Командир поднял с земли другую женщину вместо Джули. Обреченная закричала нам по-французски:

– ALLEZ! ALLEZ! Уходите! Уходите! Résistance idiots sales, vous nous MASSACREZ TOUS!

«Придурки из Сопротивления, из-за вас мы все погибнем!»

Чтобы ее понять, хватило даже моего зачаточного школьного французского. И она была права.

Мы побежали. По нам стреляли, нас преследовали. Поль и его люди стали палить нацистам в спину из-за моста, и те развернулись, чтобы отразить атаку с тыла. Побоище. ПОБОИЩЕ. Половину наших перебили на этом мосту, и Поля в том числе. Остальные смогли вернуться к лодкам и уплыть вниз по реке вместе с пятью беглецами, которых нам удалось спасти.

Когда мы отчалили от берега, мне не нужно было грести, на веслах были другие люди, а мне вообще нечего было больше делать, и я уткнулась головой в колени. Сердце у меня было разбито. И разбито до сих пор. Думаю, это теперь навсегда.

Митрайет осторожно разжала мои пальцы, вцепившиеся в кольт, и отобрала оружие. Она прошептала:

– C’était la Vérité? (Это была Верити?)

Хотя, может, она просто хотела спросить: это все по правде? На самом деле? Все это действительно произошло? Реальны ли вообще последние три часа?

– Да, – прошептала я в ответ. – Oui. C’était la vérité.

* * *

Не знаю, как я держалась. Просто деваться было некуда. Должна была держаться, вот и держалась.

Изначально, когда мы надеялись увести и спрятать двадцать четыре человека, план состоял в том, чтобы переправить их на противоположный берег и разделить на маленькие группы по двое и по трое. Сами мы тоже собирались разделиться, отвести каждую группу к местам ночевки по разным сараям и коровникам в глуши, а потом приступить к более сложной задаче: предстояло тайно вывезти беглецов за пределы Франции через Пиренеи или Ла-Манш. Однако удалось спасти всего пятерых, а нас самих осталось семеро, так что все вполне могли разместиться на вилле у реки, где начиналась операция. Митрайет решила, что разделяться не нужно. Вряд ли я, поглощенная своими страхами и тревогами, это замечала, но вообще-то она была правой рукой Поля и его заместительницей.

Сильно сомневаюсь, что мы справились бы без нее. Все были слишком потрясены. Но она тормошила нас, как демоница. «Vite! Vite!» – «Скорее!» Она шептала приказы тихо, отрывисто – и вот лодки вернулись на свои места, весла убрали, все старательно вытерли чехлами, которые мы потом спрятали под половицами. Можно работать, даже если ты в полном шоке. Если тебе дадут задание, которое не требует умственного напряжения, ты будешь выполнять его автоматически, пусть сердце у тебя и разбито. Митрайет все продумала – может, ей доводилось это делать и раньше? Весла и лодки мы протерли вдобавок старой соломой из конюшни, чтобы на них остался тонкий слой пыли. Пятеро беглых заключенных молча и охотно работали вместе с нами, они были рады помочь. Когда мы уходили, лодочный сарай выглядел идеально: полное впечатление, что его не использовали годами.

Потом явились нацистские ищейки, и в ожидании их ухода нам пришлось час пролежать в грязи на берегу, прячась в камышах, как Моисей. Слышно было, как солдаты переговариваются со смотрителем виллы. Позже он вернулся запереть лодочный сарай и сказать нам, что все обошлось – постольку-поскольку, ведь нацисты оставили охрану на подъездной дорожке, а значит, в ближайшее время «розали» из гаража не вытащить. Однако смотритель решил, что оставить на другом берегу у дорожки вдоль реки пару велосипедов будет вполне безопасно. Всем раздали бензедрин. На воду снова спустили каноэ и на нем перевезли через реку два велосипеда, двух членов нашей команды и двух беглецов. Пока они исчезали в тумане, мы провожали их взглядами.

В этот момент один из оставшихся с нами беглецов дрожащей кучей рухнул на землю, а Митрайет вроде как забуксовала.

– Nous sommes faits, – сказала она. – С нас довольно.

Мы расположились на ночлег в конюшне с велосипедами. Не самое безопасное место на свете.

Интересно, где оно сейчас – самое безопасное место в мире? Даже нейтральные страны, Швеция и Швейцария, в окружении. Ирландия все так же разделена. В той ее части, что не имеет отношения к Великобритании и соблюдает нейтралитет, на беленых камнях громадными буквами пишут слово «ИРЛАНДИЯ», чтобы немцы по ошибке не бомбили ее территорию у северных границ. Я видела эти надписи с воздуха. Может, в Южной Америке безопасно, не знаю.

Когда стало светать, ни у кого еще не было сна ни в одном глазу. Я сидела, обхватив колени руками, рядом с парнем, который сбежал после того, как я выстрелом разнесла его цепь. Тем, кто был закован, пока нельзя было никуда идти, с браслетами-то на ногах. Сперва предстояло от них избавиться.

– Как тебя поймали? Что ты делал? – спросила я, забыв, что мой сосед – француз. Однако он ответил мне по-английски.

– Ровно то же самое, что вы, – с горечью произнес он. – Взорвал мост, но не смог остановить немецкую армию.

– Почему тогда тебя не застрелили?

Он улыбнулся. Все его верхние зубы были выбиты.

– А как ты думаешь, gosse anglaise? – Девчушка-англичанка, значит. – Того, кто застрелен, уже не допросить.

– Как получилось, что только некоторых из вас заковали?

– Не все из нас опасны. – Он по-прежнему улыбался. Думаю, у него была причина для оптимизма: ему дали второй шанс на жизнь, на надежду. Небольшой, но двенадцать часов назад вообще никакого не было. – Заковывали тех, кого считали опасными. Девчонку со связанными за спиной руками видела? Она не была опасна, она была… collaboratrice. – Коллаборационистка. Он сплюнул на солому.

Куски моего разбитого сердца похолодели. Как будто я наглоталась осколков льда.

– Прекрати, – сказала я. – Tais-toi. ЗАТКНИСЬ.

Он не услышал меня или не принял всерьез и неумолимо продолжал:

– Это и к лучшему, что она умерла. Видела, как она щебетала по-немецки с охранником, даже когда ее носом вниз на дорогу положили? У нее же руки были связаны, и кто-то должен был ей помогать в пути – кормить, поить. Ей пришлось бы просить об одолжении охранников: никто из нас не стал бы мараться.

Иногда я тоже становлюсь опасной.

В то утро я была противопехотной миной, взведенной и тикающий, которую этот парень привел в действие.

Я точно не помню, что именно случилась. Не помню, как я на него напала. Но костяшки пальцев у меня ободраны, и это случилось, когда мой кулак обрушился на обломки его зубов. Митрайет говорит, все подумали, что я собираюсь выцарапать ему глаза.

Помню только, что меня оттаскивали втроем, а я орала этому парню:

– Ты не помог бы ей поесть и попить? А она тебе помогла бы!

Я слишком шумела, поэтому меня заставили замолчать. Но стоило им только разжать хватку, я снова на него налетела.

– Я ТЕБЯ ОСВОБОДИЛА! Если бы не я, ты до сих пор был бы в цепях, и тебя запихали бы в вонючий фургон, как корову! И ты не помог бы другому заключенному ПОЕСТЬ И ПОПИТЬ?!!

– Кетэ, Кетэ! – Митрайет, плача, попыталась взять мое лицо в ладони, чтобы утешить и убедить замолчать. – Кетэ, arrête, хватит, хватит! Tu dois – ты должна! Подожди – attends…

Она поднесла к моим губам жестяную кружку, где был холодный кофе с коньяком, помогла мне. Помогла попить.

Тогда-то она и вырубила меня в первый раз. Чтобы снотворное подействовало, потребовалось полчаса. Пожалуй, повезло, что никто не врезал мне по башке велосипедом, чтобы ускорить процесс.

* * *

Когда я проснулась, меня в сопровождении шофера отправили на виллу. Я чувствовала себя как в аду, ничего не соображала, то и дело подкатывала тошнота, страшно хотелось есть. Думаю, я не стала бы возражать, даже если бы старушка, хозяйка виллы, сдала меня полиции. РАЗВЕ НЕ ЭТО ДОЛЖНО СЛУЧИТЬСЯ, КОГДА УБИВАЕШЬ ЛУЧШУЮ ПОДРУГУ?

Но нет, шофер привел меня в темный и элегантный холл с дубовыми панелями на стенах, и ко мне вышла дама – одна из тех прекрасных, идеальных и будто фарфоровых созданий прошлого века с белоснежными волосами, уложенными в точно такую же прическу, как носила Джули, – это я заметила. Не говоря ни слова, она взяла меня за руку и повела вверх по лестнице в комнату размером с бальный зал, где стояла ванна, полная горячей, почти как кипяток, воды. Дама вроде как подтолкнула меня, чтобы я зашла в ванную, и удалилась, оставив в одиночестве.

Я подумала, не пустить ли в ход складной нож Этьена, чтобы перерезать вены на запястьях, но это было бы ужасно несправедливо по отношению к хрупкой героической хозяйке дома, а еще – ЕЩЕ, ПРОКЛЯТЬЕ, Я ХОЧУ ОТОМСТИТЬ!

В общем, я приняла ванну. Признаюсь, это было райское блаженство. Вытираться громадным мохнатым полотенцем, которое явно оставили для меня, казалось почти греховным. И немного нереальным.

Старушка – правильнее будет сказать, пожилая дама, не старушка, – эта изысканная женщина встретила меня в дверях, когда я выходила. Я, конечно, теперь была чистой, но альпинистские брюки заляпала грязь, а мокрые волосы на концах топорщились, так что я чувствовала себя беспризорником. Даму, похоже, это не смутило: она вновь взяла меня за руку и на сей раз отвела в маленькую гостиную, где горел камин и стоял на огне чайник. Хозяйка усадила меня на обитый шелком диванчик восемнадцатого века и приготовила легкий ужин из хлеба, меда, кофе, крошечных желтых яблочек и вареного яйца.

Поднос отправился на столик с мраморной столешницей, а дама красивой серебряной ложечкой разбила верхушку яйца, словно я была младенцем, которого нужно покормить. Потом погрузила ложку внутрь, и глазам моим явился желток, золотой, будто солнце, проглянувшее из-за облаков. Мне тут же вспомнился первый ужин с нерегулярными войсками Крейг-Касла. Потом до меня дошло, что мы с Джули никогда не приезжали туда одновременно, и теперь уже никогда не приедем, и я сгорбилась и заплакала.

Старая дама, которая не знала, кто я, и чья жизнь была в опасности уже потому, что она принимала меня под своим кровом, села рядом со мной на антикварный диванчик, принялась гладить мне голову тонкой морщинистой рукой, и я обреченно прорыдала в ее объятиях почти час. Спустя еще какое-то время она поднялась и проговорила:

– Сварю вам другое яйцо: ровно три минуты, как любят англичане. Это уже остыло.

И действительно сварила, и заставила меня его съесть, а сама расправилась с холодным.

Когда я поднялась, чтобы вернуться в конюшню, хозяйка расцеловала меня в обе щеки со словами:

– У нас ужасное общее бремя, chérie. Мы похожи друг на друга.

Точно не знаю, что она имела в виду.

Я тоже дважды поцеловала ее и сказала:

– Merci, Madame. Merci mille fois[50].

Хотя на самом деле даже тысячи благодарностей было недостаточно. Но я больше ничего не могла ей дать.

* * *

Ее сад полон розовых кустов – старых, раскидистых; настоящие заросли. Среди них есть дамасские, осенний сорт, и последние цветы до сих пор, склонившись, никнут под дождем. Наша ячейка названа в честь хозяйки виллы. Митрайет говорит, до войны она была достаточно известным садоводом – ее шофер / смотритель на самом деле еще и квалифицированный садовник – и даже вывела несколько новых сортов роз, которым сама дала названия. Я не заметила розовых кустов ни когда мы прибыли сюда ночью, ни даже когда в ступоре пешком шла на виллу при свете дня, но обратила на них внимание, возвращаясь после ванны на конюшню. Цветки размокли под декабрьским дождем, они умирали, но крепкие кусты были живы и однажды весной снова станут прекрасными, если немецкие солдаты не выкорчуют их, как те, что раньше росли на главной площади Ормэ. По непонятной причине розы заставили меня подумать о Париже, и с тех пор песня о нем беспрерывно крутится в голове.

Никто больше из наших не удостоился ванны или яйца всмятку, хотя их и угостили остывшими, сваренными вкрутую. Думаю, меня отправили в дом, чтобы отвлечь и организовать тем временем отправку парня, которого я с утра пыталась убить, и второго, на котором тоже были цепи. Во всяком случае, больше я их не видела. Не знаю, как с их ног сняли оковы, куда отправились пленные, в безопасности ли они. Надеюсь, у них все в порядке. По-честному надеюсь.

Остальные еще на два дня остались в конюшне. Митрайет говорит, что беглецам на самом деле безопаснее ездить не ночью, а днем, когда повсюду люди и нет комендантского часа. Не то чтобы я этого не понимала, раз уж столько раз старалась попасть на самолет, который прилетал на какое-нибудь отдаленное поле хорошо за полночь.

Митрайет, меня и хозяина «розали» отвез домой шофер леди из розария на ее же машине – мы решили, что нашему автомобилю лучше пока постоять в гараже на случай, если нацисты еще раз придут его проверить. Мост до сих пор не починили, и все трупы, за исключением тел убитых нами немцев, так и остались под дождем. Трупы охраняли, чтобы никто не попытался их похоронить. Там лежало пятнадцать человек. Я их не видела. Мы в любом случае не могли бы ехать этим путем, мост-то взорван. Дорогу расчистят, мост починят, но у меня тошнотворное предчувствие, что тела просто свалят в кучу на обочине как напоминание и предупреждение: мол, даже не пытайтесь впредь кого-то спасать. Джули, милая Джули,

ДЖУЛИ

Теперь я собираюсь выпить микстуру и заснуть опять. При этом важно помнить, что, когда я проснусь, нужно будет кое над чем поработать. Пока мы с Митрайет отсутствовали, подруга маман Тибо, которая держит прачечную, привезла мешок со свежевыстиранными рубашками немецкого производства, на которых пришиты бирочки «Кетэ Хабихт». Среди них припрятана груда бумаг, которые предстоит изучить. Не знаю, что там конкретно, не хватило духу посмотреть, но, должно быть, это снова послание от Энгель. Амели глянула, обнаружила, что листы пронумерованы, и разложила их по порядку, но прочесть не смогла: там все по-английски. Они так и лежат в мешке из прачечной, среди моего нового, невесть откуда взявшегося нижнего белья. Сегодня вечером у меня уж точно нет ни малейшей охоты читать ничего из присланного Энгель, но завтра воскресенье, к кофе будут круассаны и, надо думать, дождь так и не прекратится.

* * *

Записи сделала не Энгель.

Их сделала Джули.

* * *

Я пока еще не все дочитала. Какое там: едва начала. У меня сотни разнокалиберных листов, половина из которых – маленькие карточки. Маман Тибо продолжает варить мне кофе, а ее дочери – внимательно следить за дорогами, главной и проселочной. Я же не могу остановиться. Не знаю, насколько это срочно, – может, бумаги нужно вернуть Энгель, раз уж на каждом листе стоит официального вида штемпель с ее номером и ко всему прилагается жуткий вердикт на бланке гестапо, подписанный страшным Николаусом Фербером. На самом деле я знаю из перевода Энгель, что это не приказ, просто рекомендация. Но, думаю, рекомендация как раз выполнялась, когда мы остановили автобус с заключенными.

* * *

Я сразу вижу, если Джули плакала. Не только потому, что она сама об этом пишет, просто буквы кое-где размазаны, а бумага покоробилась. Слезы Джули смешиваются с моими, которые тоже падают на рукопись, пока листки бумаги опять не становятся мокрыми. Я так рыдала, что даже почувствовала себя какой-то дурочкой. Нацисты действительно показали Джули эти проклятые снимки. И она действительно сдала им каналы связи – одиннадцать каналов с шифрами из стихов, паролями и частотами. Одиннадцать фиктивных каналов, по одному на каждую фальшивую рацию из тех «onze radios», которые мы оставили в салоне разбившегося «лизандера». Эти снимки оказались настоящим даром. Джули очень многое знала и очень многое могла бы сдать под пыткой, но вместо этого сообщила о фальшивых каналах связи.

Она не упомянула моего кодового имени, хотя у нее наверняка спрашивали. Не назвала и имени Кетэ Хабихт, которое могло бы меня выдать. Она не сказала НИЧЕГО.

* * *

Названия, названия, названия. Как она это сделала? «Кэттеркап» – Старфилд – СУИНЛИ??? Колледж Ньюбери? Как ей удалось? Она смогла подать все так, будто из нее пришлось выколачивать сведения, которые на самом деле были просто выдумкой. И не сказала НИЧЕГО. Вряд ли во всей истории есть настоящее название хотя бы одного британского аэродрома, за исключением Мейдсенда и Бускота, в списках которых она, конечно, числилась, и это легко можно было бы проверить. Все сказанное так близко к истине, так убедительно – особенно учитывая, какими словесными терзаниями сопровождаются эти якобы откровения! Мне сразу вспомнился день, когда мы познакомились и она давала инструкции немецкому пилоту. Так спокойно, отчетливо, с таким знанием дела, как будто волшебным образом действительно стала диспетчером, немецким диспетчером, настолько хорошо ей удались переговоры. А еще вспомнилось, как однажды я попросила ее изобразить Джейми, и она тут же перевоплотилась в брата.

Показания от начала до конца насквозь фальшивы. Я проходила подготовку для службы в Гражданской воздушной гвардии в Бартоне, не в Оуквее, и противотуманные огни там электрические, а не газовые. И перед тем, как я впервые оказалась в Крейг-Касл, мне пришлось лететь не на «спитфайре», а на «бофорте», и Джули это было отлично известно! Хотя я перегоняла «спитфайры» в Дисайд. По-моему, подруга просто не хотела привлекать внимание к настоящим именам и названиям. Она называет командира военной эскадрильи Мейдсенда Крейтоном, пусть ей и отлично известно, что его на самом деле зовут Лиланд Норт. А Крейтон – фамилия полковника в Киме. Я это знаю, потому что Джули заставила меня ее прочитать, отчасти наверняка в качестве предупреждения о том, что нас обеих настраивает под нужды военной машины тот самый хитроумный офицер разведки, настоящее имя которого ей тоже отлично известно.

Я совершенно не помню истории о том, как сестра ее бабушки застрелила своего мужа. Конечно, Джули пришлось переделать многие наши разговоры, чтобы ее рассказ выглядел убедительно, и ни один не передан в точном виде. Все эти беседы действительно когда-то происходили, я их узнавала, но истории с двоюродной бабушкой не помню совершенно. Ничего такого она мне не рассказывала.

Это жутко и невыносимо. Как будто Джули пытается передать мне какую-то инструкцию. Но ведь она не знала, какое нас ждет будущее, не имела понятия даже о том, буду ли я читать ее показания. И вообще считала меня погибшей. По всему выходит, она вряд ли рассчитывала, что показания попадут мне в руки, но тогда – зачем вообще все это?

И вот что еще очень странно: хотя во всей этой истории полно всякой ерунды, в целом она правдива: Джули рассказывает о нас, обо мне и о себе, о нашей дружбе, очень искренне. В ее записях мы настоящие. Нам даже как-то раз одновременно приснился один и тот же сон. Как такое вообще может случиться? Разве бывают на самом деле такие загадочные, чудесные явления? Получается, что бывают.

Еще одно даже более загадочное чудо происходит сейчас со мной: когда я читаю показания Джули, написанные ее рукой, она мгновенно возвращается к жизни, целая и невредимая. Пока в голове звучат ее слова, пока они стоят в моем сознании, она так же реальна, как и я сама. Восхитительно безрассудная, сногсшибательно очаровательная, со своей книжной белибердой и грязными ругательствами, отважная и благородная. Она тут, рядом. Испуганная, измученная, одинокая, но сопротивляющаяся. Летит в серебристом лунном свете на самолете, который не может сесть, а только набирает высоту, – живая, живая, ЖИВАЯ.

* * *

ШдБ = «Шато де Бордо»

ОдВ = «Отель де Виль», то есть здание мэрии.

О. Од В. А 1872 Б № 4 ШдБ

О = Ормэ? Возможно, А – это что-то вроде анналов? Вернее, архив. Б – бокс, в смысле ящик, коробка, отделение.

1872 – возможно, это год, архив от 1872, бокс номер 4

Я ПОНЯЛА

МЭРИЯ ОРМЭ, АРХИВ, 1872, БОКС № 4 «ШАТО ДЕ БОРДО»

Все ясно. МЫ ИХ РАСКУСИЛИ.

✔ Наши тюремные камеры – это всего лишь номера отеля, зато охраняют нас не хуже, чем членов королевской семьи. К тому же есть еще собаки.

✔ В основном эти помещения пустуют, потому что недостаточно изолированы.

✔ Тут есть служебные лифты, подъемники, чтобы доставлять наверх подносы с готовыми блюдами, и большой кухонный лифт для ящиков и прочих товаров, которые привозят с улицы.

И это еще не все, наверняка не все; Энгель подчеркнула нужные инструкции красным, не зря же Джули написала, что красный – ее цвет. Страницы тоже пронумерованы и датированы красными чернилами. Джули упоминала, что Энгель должна был проставить на листах порядковые номера. Они создали эту шифровку вместе, Джулия Бофорт-Стюарт и Анна Энгель, и отдали мне, чтобы я могла ею воспользоваться. В ней все не по порядку, но это и неважно. Ничего удивительного, что моя подруга так стремилась закончить свои показания…

* * *

Ох, СКОЛЬКО ЖЕ ТУТ БУМАГ

Вот еще:

✔ началась воздушная тревога, и все, как обычно, попрятались в укрытие. Я… ждала два часа

✔ «ШдБ» = «Шато де Бордо»

✔ как и во всех остальных камерах, тут закрыты ставни

✔ Тут используют первый этаж и два мезонина под жилые помещения и кабинеты

✔ ОдВ, подчеркнутое красным = мэрия

✔ Через подвалы в маленький мощеный дворик, (где имеются) выходящие в переулок ворота.

Мы пройдем в здание через подвалы, передний и задний. Во дворик можно попасть из переулка, а с улицы есть доступ к большому кухонному лифту. Подвальные помещения недостаточно защищены, спальни используются в качестве камер. Во время воздушных налетов никакой охраны, кроме собак, нет. У нас будет до двух часов. Мы сможем вырубить пробки, отключить генератор и перед уходом набить кухонные лифты взрывчаткой.

Историю двоюродной бабушки Джули придумала, полагая, что нам придется взрывать гестапо, когда она еще будет там. Что другого выхода у нас не будет. И хотела, чтобы мы все равно провели операцию.

Но нам незачем оставлять заключенных в их камерах. У нас есть отмычки и ломы, мы сможем всех вытащить. Написанные красными чернилами цифры, такие официальные на вид, – отсылка к городскому архиву. К архитектурным чертежам «Шато де Бордо». У нас будет план здания.

Час близок. Мы по-прежнему потрясающая команда.

УПРАВЛЕНИЕ СПЕЦОПЕРАЦИЙ, ЛОНДОН – ТГ-СООБЩЕНИЕ, ЧЕРНОВИК ДЛЯ ШИФРОВКИ
С сожалением сообщаем, что глава ячейки «Дамаск» (кодовое имя – Поль) и летный офицер Джулия Бофорт-Стюарт убиты во время операции 1 дек 1943 г ОТМЕНА запроса рейса во Францию в полнолуние сб 11 дек для обеспечения проведения операции Верити