Подхожу к нему, глажу его по морде.
— Тс-с-с, — шепчу я коню и собаке.
Неужели нас догнали лесорубы?
Второй рукой я прикасаюсь к Искорке, чтобы ее успокоить. Пес льнет ко мне, и я, перекинув через него ногу, зажимаю его между колен.
Со стороны дороги все отчетливее доносится скрип повозки. Копыта звонко чавкают во влажной грязи. Колеса подскакивают на ухабах. Мужской голос ворчит. Наверное, лесорубы поймали своего мула.
Я упираюсь лбом в серую лошадиную морду, закрываю глаза и мысленно твержу: «Только не двигайся, только не двигайся, только не двигайся!» А повозка тем временем проезжает мимо нас. Когда я наконец осмеливаюсь отнять руки от лошадей и посмотреть на дорогу, она исчезает за поворотом. Я не бегу за ней. Еще, чего доброго, попаду в переплет — ведь при мне две девушки, неспособные говорить, да еще отменные лошади, которые ну никак не могут принадлежать человеку моего положения.
Мисси Лавиния и Джуно-Джейн выглядят так же, как и накануне. Я усаживаю их у лежащего дерева и еще раз пытаюсь напоить из фляги. От моего прикосновения Джуно-Джейн открывает глаза, делает крошечный глоток, но стоит мне только поудобнее устроить ее у корней, как вода извергается обратно. Мне ничего не остается, как положить ее на бок, чтобы вытекло все до капли.
А вот мисси Лавиния не пьет. Даже не пытается. Кожа у нее посерела, точно сухостой, а лицо сделалось одутловатым. Глаза утратили блеск, губы опухли, потрескались, и на них запеклась кровь, будто от ожога. Обеих девушек, должно быть, отравили, вот в чем все дело. Подмешали яд, чтобы убить — а может, просто для того, чтобы они не пытались выбраться из ящиков.
У мисси на голове большая, твердая шишка. Может, поэтому ей так плохо.
Я кое-что знаю о ядах, которые старуха Седди добывала из корней, листьев и коры каких-то деревьев, а еще из некоторых ягод. А потом она подмешивала их в пищу. Кому-то — чтобы он не смог работать, кому-то — чтобы ум одурманить, а кому-то — чтобы попрощался с жизнью.
«Держитесь-ка подальше от этой ведьмы, — велела нам с Эфим матушка, когда мы впервые собрались к мисси Лавинии. — Даже смотреть в сторону Седди не вздумайте! И следите, чтоб ей не взбрело в голову, будто хозяйка любит вас больше, чем ее! Тогда она вас отравит! Держитесь от нее подальше — и от Лайла, хозяйского сына. А работу свою выполняйте исправно и делайте все, что ни пожелает масса, чтобы он отпускал вас ко мне по воскресеньям».
И каждый воскресный вечер она нам повторяла одно и то же, а потом мы возвращались обратно.
Загодя никогда не знаешь, убьет яд человека или нет. Надо ждать, пока тело решит, хватит ли ему силы, а душа поймет, хочется ли ей и дальше обретаться на грешной земле.
Надо бы найти нам убежище, вот только где — ума не приложу! Может статься, еще одного дня в дороге мисси и Джуно-Джейн не вынесут. Да и дождь, похоже, собирается.
Нелегкое это дело — снова снарядить всех в путь, но я с ним справляюсь. День еще толком не начался, а я уже выбилась из сил, но, чтобы поберечь лошадей и не дать им выбрести на дорогу, я иду пешком и веду Искорку под уздцы, а серый конь шагает следом за ней, точно навьюченный мул за своим товарищем.
— Ну что, пес, вперед! — зову я, и он повинуется.
Я стараюсь ступать осторожно — сперва одна нога, потом другая, раздвигаю ветви, проверяю землю палкой, нет ли тут трясины или ямы, отвожу в сторону острые листья карликовых пальм. Так мы и идем дальше, пока путь нам не преграждает длинная, широкая заводь с черной водой, и мне остается только одно: поворачивать в сторону дороги.
Собака находит тропу, которую я не заметила. Вдоль берега заводи видны следы. Большие… мужские. Но есть рядом с ними и поменьше — то ли женские, то ли детские. И больше ничего. Значит, это вряд ли были лесорубы. Может, охотники за крокодилами или за раками.
Но важно другое: здесь были люди, и совсем недавно.
Когда дорога устремляется вверх, а впереди показывается холмик, я останавливаюсь и прислушиваюсь. Но слышу лишь привычную песнь болот: хлюпанье грязной воды, надсадные рулады лягушек, писк мошкары. Стрекозы, звеня крыльями, носятся над меч-травой и виноградными лозами. Пересмешник выводит свои краденые мелодии, соединив их в одну, точно множество разноцветных ленточек, связанных вместе.
Пес выныривает из кустов на дорогу, спугивает упитанного болотного кролика, взвизгивает и кидается следом. Прислушиваюсь — не подаст ли в ответ голос другая собака, если неподалеку есть дом или ферма, но ничего не слышно.
Наконец я продолжаю путь, двигаясь по следам вверх по склону.
Следы выводят меня на дорогу. Двое людей шли здесь до меня куда-то пешком. Они были в обуви. Большие следы не прерываются, а маленькие то появляются на дороге, то исчезают, а значит, путники никуда не спешили. Сама не знаю почему, но меня это утешает. Впрочем, вскоре следы сворачивают с дороги и уходят вбок, а после поднимаются на соседний пригорок. Я смотрю на них и гадаю, последовать ли за ними или держаться дороги. Пока я размышляю, надо мной сгущаются тучи, а в лицо начинает задувать холодный ветер. Скоро будет гроза. Надо срочно найти убежище, чтобы переждать непогоду, — вот что сейчас самое главное.
Пес возвращается. Кролика он не поймал, зато притащил белку и хочет отдать ее мне.
— Славный пес, — говорю я ему и, быстро выпотрошив зверька при помощи старого топорика, вешаю мясо на седло. — Поедим позже. Если увидишь еще, хватай.
Он улыбается, как умеют только собаки, поводит из стороны в сторону облезлым хвостом и припускает по следам прошедших здесь людей. Я тоже трогаюсь с места.
Следы ведут на пригорок, а потом снова под гору, через мелкий ручеек, у которого лошади останавливаются, чтобы попить. Вскоре начинают встречаться и другие следы — они расходятся чуть ли не во все стороны: следы людей, лошадей, мулов. Чем больше их на земле, тем отчетливее становится тропа, ведущая через лес. Люди ходят этим путем не первый день. Причем передвигаются или на своих двоих, или верхом на лошади (иногда на муле), а повозки тут не ездят.
Мы с псом, серым конем и Искоркой добавляем наших следов к тем, что оставили до нас. Но стоит нам только выбраться на протоптанную тропу, как начинается дождь. Льет, словно из ведра, точнее — из нескольких. Я мгновенно промокаю до нитки, а со шляпы стекают целые ручьи. Пес и лошади поджимают хвосты и выгибают спины, чтобы защититься от влаги. Я опускаю голову, не желая сдаваться стихии, и думаю о том, что от ливня все-таки есть прок: он по меньшей мере уменьшит вонь, исходящую от меня, лошадей, седел и мисси с Джуно-Джейн.
Дождь идет сплошной стеной, и ничего не видно дальше пяти футов. Тропа превращается в месиво. Ноги скользят. Лошади тоже едва переставляют ноги. Старушка Искорка спотыкается и снова припадает на колени. Но дождь до того ее злит, что она тут же вскакивает.
Мы начинаем подъем на очередной пригорок, а прямо на нас изливаются уже целые потоки воды. Вода затекает мне в ботинки, и мозоли начинают болеть еще сильнее, а потом от холода я просто перестаю чувствовать ноги. Меня так трясет, что, кажется, кости вот-вот переломятся.
Джуно-Джейн стонет — протяжно и так громко, что ее слышно даже за шумом дождя. Пес тоже улавливает этот звук и взволнованно кружит рядом, а потом опять спешит вперед. Меня же дождь до того ослепляет, что я налетаю на него, спотыкаюсь и падаю, перепачкав ладони размокшей грязью.
Пес взвизгивает, выныривает из-под меня и бросается наутек. Только поднявшись на ноги и выловив шляпу из лужи, я понимаю, куда он удрал, — к виднеющемуся впереди домику, к маленькой старой хибарке с низкой крышей, притаившейся среди деревьев. Построена она из кипариса, проложенного соломой и дерном, и тропа ведет прямиком ко входу в жилище. Я замечаю еще с полудюжины других тропинок, которые разбегаются в разные стороны.
Я поднимаюсь на крыльцо вместе с собакой, зову хозяев, но никто не отзывается. Затем я подвожу поближе лошадей, чтобы они могли спрятать от непогоды хотя бы голову. Но стоит мне только распахнуть дверь, как я понимаю, что это за дом. Такие хибары среди болот и дремучих лесов строили рабы. Здесь хозяева не могли их найти. По воскресеньям, когда не надо было идти с утра в поле, они тайком приходили сюда — кто по одному, кто по двое. Встречались, чтобы послушать проповеди, попеть да помолиться. Они собирались там, где их никто не услышит, где ни хозяева, ни надсмотрщики не смогут помешать их мольбам о свободе и скорейшем избавлении.
Здесь, в лесной чаще, цветной человек мог свободно читать Библию, если был обучен грамоте, а если нет — слушать, как читают другие, а не внимать бесконечным проповедям о том, что Господь отдал их хозяевам, которых надо беспрекословно слушаться.
Я возношу благодарственные молитвы за этот приют, и, пока расхаживаю от стены к стене, пес следует за мной по пятам. За нами на устланном соломой полу остаются грязные и мокрые следы, но что поделать! Едва ли кто-нибудь — Бог или человек — вменит нам это в вину.
Внутри аккуратными рядами стоят деревянные скамейки. Посреди возвышается алтарь, сооруженный из четырех старых дверей, которые, видимо, еще до войны стояли в хозяйском доме. За кафедрой проповедника возвышаются кресла, обитые бархатом. На столике для причастия — симпатичный хрустальный графин и четыре фарфоровых блюдца, принесенных, должно быть, из хозяйского дома, когда белые бежали, скрываясь от янки.
За алтарем виднеется высокое окно с фигурным стеклом, сквозь которое пробивается слабый свет. Остальные окна в доме занавешены клеенкой. В задней части комнаты стены заклеены газетой — наверное, чтобы не так сильно дуло из щелей.
Я затаскиваю мисси Лавинию с Джуно-Джейн внутрь и укладываю у алтаря, положив им под головы бархатные подушки с кресел. Джуно-Джейн бьет сильнейшая дрожь, а ее промокшая, перепачканная грязью и кровью сорочка прилипла к коже. Мисси Лавиния по-прежнему лежит без движения и без единого стона. Я склоняюсь к самому ее лицу, чтобы проверить, дышит ли она.
Щекой я ощущаю еле заметное дыхание — холодное и прерывистое, но согреть мисси мне нечем. С нас всех ручьями стекает вода, так что я раздеваюсь догола и снимаю все с девушек, а затем развешиваю одежду, чтобы она подсушилась, и развожу огонь в железной печке, что стоит в дальнем углу. Она украшена изящным орнаментом — коваными розами, лозами винограда, листьями плюща, а ее ножки красиво изогнуты. Судя по виду, ее позаимствовали из хозяйкиного салона.
Над печкой я подвешиваю котелок. Когда огонь разгорается посильнее, я отвариваю беличье мясо, и мы с псом принимаемся за еду.
— Главное — что у нас есть огонь и вдосталь дров. Да и спички имеются, — говорю я ему.
Я благодарю небеса за то, что пол сухой и крыша не протекает. А когда от печки в доме становится тепло, благодарю и за это. Я сижу на полу, босая, голая и мокрая. Пламя еще не успевает хорошенько разгореться, но я уже чувствую, как меня окутывает жар. От одной мысли о том, что холоду скоро придет конец, становится легче.
Когда огонь в печи начинает гореть спокойнее, я оттаскиваю одно из кресел в дальний угол. Оно большое и широкое — в таких без труда умещались дамы в платьях с кринолином. При желании дама могла подобрать юбки, чтобы дать место и кавалеру. Когда же она этого не делала, то ясно давала ему понять, что никто тут особо не жаждет его общества.
Я обнимаю колени, кладу на них голову, глажу красный бархат. Он теплый и мягкий, точно лошадиная морда. Глядя на пламя, я думаю, до чего же удобное подо мной кресло. Никогда в жизни мне не приходилось сидеть на бархатных креслах. Ни разу, честное слово!
Я трусь щекой о мягкую ткань, жадно впитывая телом жар, идущий от огня. Веки мои тяжелеют и слипаются, но я не сопротивляюсь.
Следующие пару дней я только и делаю, что сплю, а в перерывах ухаживаю за своими спутниками. Кажется, проходит дня два. Может, три. К вечеру первого дня меня и саму начинает лихорадить. Я ощущаю озноб и слабость, и хотя снова отвариваю беличье мясо, мне с трудом удается проглотить маленький кусочек. Я натягиваю на себя сухую одежду и одеваю девушек. А потом сил хватает только на то, чтобы давать лошадям попастись, впускать и выпускать собаку и поить водой Джуно-Джейн. Мисси по-прежнему и капли в рот не берет, но ее единокровная сестра крепнет день ото дня.
В тот день, когда я наконец прихожу в себя, Джуно-Джейн открывает свои глаза диковинного серо-зеленого цвета и глядит на меня с бархатного кресла. Ее темные волосы раскинулись во все стороны и напоминают гнездовье змей. Сразу видно: она только-только меня заметила и понятия не имеет, где находится.
Она хочет что-то сказать, но я жестом ее прерываю. После стольких дней тишины в голове у меня гудит даже от малейшего шума.
— Тс-с-с, — шепчу я. — Ты в безопасности. Это все, что тебе нужно знать. Ты заболела. И еще не оправилась толком. Тебе надо отдыхать. Тут тебя никто не тронет.
И это, пожалуй, чистая правда. Дождь льет уже несколько дней. Вода поднялась высоко и наверняка уже смыла все наши следы. Единственное, что меня заботит, — скоро ли воскресенье, день, в который сюда, чего доброго, кто-нибудь придет. Но когда именно это случится, я не представляю.
Ответ на свой вопрос я получаю рано утром, когда собака, встрепенувшись, заливается лаем. От испуга я мгновенно просыпаюсь.
С улицы доносится чей-то голос, он напевает:
Войдите, дети, войдите в воду.
Господь вмиг воду сию возмутит.
О, кто та Дева в наряде красном?
Войдите в воду.
То, верно, дети, коих Моисей спас.
Господь вмиг воду сию возмутит…
Голос низкий и мощный, вот только непонятно, мужской или женский. А песня сразу же напоминает мне о матушке. Она пела ее мне, когда я была маленькой.
Я понимаю, что нужно что-то сделать, чтобы остановить тех, кто приближается к дому, но я не в силах с собой справиться, поэтому просто сижу и слушаю песню.
На этот раз раздается детский голосок.
И это хорошо! Значит, то, что я задумала, может получиться.
А между тем ребенок бесстрашно и громко выводит:
Войдите, дети, войдите в воду,
Войдите в воду.
Господь вмиг воду сию возмутит…
И тут женщина снова подхватывает:
О, кто та Дева в наряде белом?
Войдите в воду.
То, верно, дети Израиля.
Господь вмиг воду сию возмутит…
Я тихо шепчу следом за ней слова песни, а в ушах отдается мамино сердцебиение и ее тихий голос, говорящий: «Это песня о том, как вырваться на свободу, Ханни. Держись поближе к воде. Если зайти в нее, собака тебя не почует».
Ребенок снова повторяет слова припева. Его голос уже совсем близко. Должно быть, незнакомцы вышли на поляну.
Я вскакиваю и кидаюсь к двери, прижимаю к ней ладони, собираюсь с духом.
О, кто та Дева в наряде синем?
Войдите в воду…
Сглотнув ком, подкативший к горлу, я молю, чтобы незнакомцы оказались хорошими людьми. Добрыми людьми.
Взрослый и детский голос сливаются воедино:
То, верно, те, кто все претерпел.
Войдите в воду!
За спиной у меня звучит сдавленный шепот:
— Войдите… в во-о-оду. Войдите… в во-о-оду…
Я быстро оглядываюсь и вижу, как Джуно-Джейн приподнялась над подушками и пытается удержаться, опершись на слабую, подрагивающую, точно веревка, руку. А за окном детский голос возглашает:
Господь вмиг воду сию возмутит!
— К-к-коль… в иск-к-купление… т-т-ты… не в-в-веришь… — покачиваясь, натужно выводит Джуно-Джейн, изо всех сил стараясь не упасть.
Меня охватывает леденящий ужас, а потом прошибает горячий пот.
— А ну тихо! Тихо, говорю! — цыкаю я на нее, а потом распахиваю дверь, выхожу, едва волоча ноги, на крыльцо, и прислоняюсь к столбику, обхватив его, чтобы не упасть.
Из леса появляются двое: крепко сбитая, пышнотелая женщина с огромными, точно суповые тарелки, ладонями и мясистыми ногами в черных кожаных башмаках. На голове ее повязан белый платок. Следом за ней семенит маленький мальчик. Наверное, внук? Он идет вприпрыжку, сжимая в руке букетик цветов.
Женщина срывает стебелек ковыля и щекочет мальчишке ухо, пока тот приплясывает вокруг нее, заливаясь смехом.
— Ни шагу ближе! — кричу я с крыльца. Голос у меня слабый, издалека и не расслышать, но незнакомцы останавливаются, как вкопанные, и глядят на меня. Мальчик роняет букет. Женщина вытягивает руку вперед и торопливо заводит его себе за спину.
А ты кто будешь? — спрашивает она, приподнявшись на цыпочки, чтобы лучше меня разглядеть.
— У нас лихорадка! — кричу я в ответ. — Не приближайтесь! Болеем мы!
Женщина пятится и оттаскивает за собой мальчишку. Он хватается за ее юбку и опасливо выглядывает из-за широкой спины.
— Так кто ты будешь? — снова спрашивает женщина. — И что тут забыл? Я тебя вижу впервые!
— Мы путешественники, — отвечаю я, — Но нас лихорадкой сморило, всех до единого. Не приближайтесь. А то, чего доброго, заразитесь!
— А сколько вас там? — интересуется женщина и, приподняв передник, закрывает им себе рот.
— Трое. Другим двоим еще хуже, чем мне, — и это не ложь, но я нарочно крепче хватаюсь за столбик, чтобы казалось, будто сил у меня нет совсем. — Нам помощь нужна. И еда. Мы заплатим. Скажи, сестра, неужели в душе твоей не отыщется милосердия? Нас, бедных путников, только оно сейчас и спасет.
Потерянные друзья
Уважаемая редакция! Я ищу своих родных. Мать мою звали Присциллой. Ею владел человек по имени Уотсон, но позже он продал ее Биллу Кэлбу рту, случилось это в штате Джорджия, близ Хопуэлла. Жили мы неподалеку от Ноксвилля, Меня саму зовут Бетти Уотсон. Нас с матушкой разлучили, когда мне было всего три года от роду. Сейчас мне уже пятьдесят пять. Читать я научилась только в пятьдесят. Я очень люблю газету «Христианский Юго-Запад» и всегда нахожу в ней пищу для души. Очень хочу разузнать хоть что-нибудь о матушке и моем брате Генри и просто места себе не нахожу. Помогите, люди добрые! Письма присылайте на имя преп. Г. Дж. Райта, Эсберийская методистская епископальная церковь, Начиточес. Я прихожанка этой церкви и учусь в воскресной школе при ней.
Бетти Дэвис
(Из раздела «Пропавшие друзья» газеты «Христианский Юго-Запад»)
Глава четырнадцатая
Бенни Сильва. Огастин, Луизиана, 1987
— Вот, глядите! — восклицает Ладжуна, отодвигая стопку журналов «Нэшнл джеографик». Она кладет на бильярдный стол том «Британской энциклопедии» и откидывает первую страницу обложки. Под ней оказывается тайник, где лежит, скрываясь от любопытных глаз, сверток, обернутый в старые обои — когда-то на них отчетливо виднелся золотисто-белый узор, но сейчас он весь в пятнах клея. Сверток перевязан тонкой бечевкой.
— По-моему, даже мисс Робин об этом не знала, — поясняет Ладжуна, многозначительно постучав пальцем по свертку. — Как-то раз прихожу в поместье — это было незадолго до конца, у судьи тогда уже начал немного мутиться рассудок, — так вот, прихожу я, а он мне и говорит: «Ладжуна, залезь, пожалуйста, на самую верхнюю полку. Мне там кое-что нужно, а лестницу украли». На самом деле ее вынесли, потому что полозья сломались, так что я сразу поняла, что судья сегодня не в себе. Но я выполнила его просьбу, и он показал, что было в этом свертке. Потом поглядел на меня и говорит: «Зря я это тебе показал. Ничего хорошего из этого не выйдет, и не в моей власти тут что-то исправить. Нужно убрать все на место. Больше мы его трогать не будем, пока я не решусь его сжечь — вероятно, это самый разумный выход. Никому не рассказывай про его содержимое, Ладжуна. А взамен я разрешаю тебе приходить сюда в любое время, брать книги, какие только захочешь, и держать их у себя, сколько вздумается». Потом он попросил достать ему один из томов «Энциклопедии», вырезал в ней страницы и спрятал внутрь сверток, после чего мы убрали книгу на полку.
Ладжуна подцепляет узел на бечевке обломанными ярко-красными ногтями, но он слишком тугой, и его не удается распутать.
— Посмотрите, нет ли в первом ящике стола ножниц. Судья их всегда там держал.
Я чувствую укол совести, который заставляет меня замешкаться. Что бы ни было внутри свертка, это наверняка что-то очень личное. И нельзя свой нос в чужие дела совать. Нельзя, и точка!
— А все, уже не нужно, — останавливает меня Ладжуна, которой удалось справиться с узелком. — Получилось!
— Думаю, зря мы это затеяли. Если судья не хотел…
Но Ладжуна уже успела развернуть обертку. Под ней обнаруживаются две книги. Обе в кожаном переплете, одна — в черном, вторая — в красном. Одна — толстая, вторая — тоненькая. Черную узнать не сложно — это семейная Библия, старомодная, большая и тяжелая. Красная книжка куда тоньше и переплетена по верхнему краю, точно блокнот. На обложке видны поблекшие золотистые буквы:
Плантация Госвуд-Гроув
Уильям П. Госсетт
Книга учета
— В этой тоненькой книжке перечислено все, что продавалось и покупалось, — продолжает тем временем Ладжуна. — Сахар, патока, хлопковые семена, плуги, пианино, земля, древесина, лошади, мулы, наряды, посуда… Словом, все что угодно. А порой упоминаются даже люди.
Я не знаю, что сказать. Ум отказывается осмысливать увиденное, и я прошу:
— Ладжуна, не надо… не стоит… Судья был прав. Убери это все на место.
— Но это ведь история, разве не так? — говорит она таким невозмутимым тоном, точно речь идет о годе, когда прозвонил Колокол Свободы или когда была составлена Великая хартия вольностей
[2]. — Вы же сами всегда говорите, что книги и истории важны!
— Конечно, вот только… — Начнем с того, что такие старые книги надо брать только чистыми руками либо в перчатках из белого хлопка. Но если быть до конца откровенной, в глубине души я понимаю, что меня беспокоит вовсе не внешнее состояние архивных документов, а их содержание.
— Ну так это и есть истории! — заявляет Ладжуна и, пробежав пальцем по краю Библии, открывает ее, не дожидаясь моих возражений.
Перед текстом самого Писания я вижу несколько страниц с «семейным реестром» — записи сделаны изящными буквами, выведенными старыми перьевыми ручками наподобие тех, что я коллекционирую уже многие годы. В левой колонке перечислены имена: Летти, Тати, Азек, Бони, Джейсон, Марс, Джон, Перси, Дженни, Клем, Азель, Луиза, Мэри, Кэролайн, Олли, Митти, Харди… Эфим, Ханни… Айк… Роуз…
В остальных колонках указаны даты рождения (а у некоторых — и смерти), и рядом стоят непонятные обозначения — «У», «П», «С», «О» — и какие-то цифры. В некоторых случаях напротив имен указаны суммы в долларах.
Ободранный красный ноготок Ладжуны замирает над списками, не касаясь бумаги.
— Вот, видите: это все о рабах. Когда они родились, когда умерли, в могиле под каким номером похоронены. Если они бежали или пропали в годы войны, то рядом с именем и датой стоит буква «П». Если после войны им даровали свободу, стоит «С» и год «1865», а если они остались при поместье и стали издольщиками, указано «О/1865». — Ладжуна разводит руками с такой невозмутимостью, будто мы с ней обсуждаем меню школьной столовой. — А потом народ, видимо, сам стал вести записи.
У меня не сразу получается осмыслить эту информацию.
— Это тебе… все судья рассказал? — запинаясь, выдавливаю я из себя.
— Ага, — отвечает она, и на ее лице проступает странное выражение — будто бы она понимает, что судья поведал ей не всю правду, и гадает, о чем же он предпочел умолчать. — Наверное, он хотел, чтобы хоть кто-нибудь понимал, как прочесть эти записи, раз уж решил не показывать их мисс Робин. А почему — понятия не имею. Она ведь знала, что поместье построено руками людей, которых держали в рабстве. Как-никак она плотно изучала историю Госвуда. Наверное, судья не хотел, чтобы она мучилась чувством вины из-за всех этих давних дел.
— Да… наверное, — эхом отзываюсь я. К горлу подкатывает болезненный ком. В глубине души я жалею, что судья не решился взять на себя ответственность и не предал забвению эту часть истории, кинув книгу в камин. Но умом я понимаю, до чего же это было бы неправильно.
А Ладжуна увлекает меня все дальше и дальше по дороге, которой я совсем не хочу идти.
— Видите, тут кое-где не указан отец? Только имя матери и упоминание о рождении ребенка. Это значит, что отец скорее всего был белым.
— Это тебе тоже судья рассказал?!
Ладжуна поджимает губы и закатывает глаза:
— Да уж как-то сама догадалась. Маленькая «м» так и расшифровывается — «мулат». Взять хотя бы вот эту женщину, Митти. Имя отца не указано, но ведь понятно, что он у нее был. И был он…
Ну все, хватит! Больше я просто не вынесу!
— Давай лучше положим все это на место.
Ладжуна хмурится, буравя меня взглядом — удивленным и… разочарованным?
— Теперь вы говорите точь-в-точь как судья. Мисс Сильва, разве не вы постоянно рассказывали нам об историях? А эта книга… У многих из тех, кто в ней упомянут, других историй и нет. Только в ней сохранились их имена — и больше нигде в целом свете. У них ведь даже именной надгробной плиты — и той нет! Глядите! — она перелистывает страницу назад, и я вижу форзац, раскрытый, точно крылья бабочки. На нем начертана какая-то схема, состоящая из аккуратных прямоугольников с цифрами. — Вот они где все, — говорит Ладжуна, обводя рисунок пальцем. — Вот где похоронены все рабы. И старики, и дети, и младенчики. Прямо тут! — она берет со стола ручку и кладет ее чуть ниже книги. — Вот это — ваш дом. Вы живете бок о бок с их могилами, но ничегошеньки об этих людях не знаете.
Мне вспоминается милый фруктовый сад у заднего крыльца моего дома.
— Но ведь тут никакого кладбища нет. Городское разбито вот где, — я кладу пластмассовую скрепку и винтажного вида степлер слева от ручки. — Если ручка — мой дом, то кладбище с этой стороны.
— Мисс Сильва, — отпрянув от меня, с укором говори Ладжуна, — вы же неплохо подкованы в истории! Кладбище, обустроенное у вашего дома, с аккуратными оградками и маленькими каменными «домиками», на которых выбиты имена, — это кладбище для белых. Завтра, когда я снова приду помогать вам с книгами, я покажу, что на самом деле скрывается за вашим домом. Я туда и сама ходила смотреть, когда судья…
Напольные часы, стоящие в холле, громко бьют, и мы подпрыгиваем от неожиданности.
Ладжуна отскакивает от стола, достает из кармана наручные часы с порванным ремешком и ахает:
— Мне пора! Я же только на минуточку сюда забежала, чтобы взять себе книжку на вечер! — она быстро выхватывает с полки книгу в мягкой обложке и пулей выскакивает за дверь. Гулкое эхо ее шагов разлетается по дому, а ему вторит крик: — Маме сегодня на работу, а мне надо сидеть с детьми!
Хлопает дверь, и Ладжуна исчезает.
Исчезает, как потом выясняется, на несколько дней. Не приходит ни в поместье, ни в школу. Точно сквозь землю проваливается.
Я в одиночку брожу по саду, разбитому за моим домом, придирчиво оглядывая любые неровности на земле, выдираю с корнем траву, если она мне мешает, раскапываю землю на несколько дюймов и обнаруживаю под ней невзрачные каменные плиты коричневого цвета.
На нескольких еще можно различить едва проступающие очертания букв, но разобрать их невозможно.
Я зарисовываю расположение плит в блокнот, а потом, вернувшись в госвудскую библиотеку, сравниваю их с пронумерованными прямоугольниками на кладбищенской карте. Совпадений немало — даже с учетом того, что с тех пор утекло немало воды, размывшей и спрятавшей правду. Я нахожу и взрослые могилы, и детские — для младенцев и малышей постарше, похороненных по двое-трое. На девяносто шестом прямоугольнике я останавливаю счет, потому что больше нет никаких сил. Прямо за моим домом, в полном забвении, похоронено целое сообщество людей, целые семьи и поколения. Ладжуна права: кроме рассказов о прошлом, передаваемых родственниками из уст в уста, и этого печального, страшного перечня из госсеттской Библии, у этих несчастных больше ничего нет.
Напрасно судья спрятал книгу. Теперь я твердо в этом уверена. Остается только решить, что делать дальше, — и вправе ли я вообще в это вмешиваться. Мне не терпится вновь поговорить с Ладжуной, выяснить, что еще она знает, но дни идут, а новой возможности это сделать не появляется.
В среду я не выдерживаю и отправляюсь ее искать.
Поиски приводят меня к дому тети Сардж. Я стою перед ним в поношенных, ярко-зеленых сандалиях, которые совершенно не подходят ни к какому из моих нарядов, но зато щадят мой ушибленный большой палец, пострадавший, когда стопка книг в библиотеке поместья Госвуд решила — будто нарочно! — свалиться на меня. За то время, что я пробыла в библиотеке, случилось много всего странного, но я стараюсь особо об этом не задумываться — некогда. Все выходные и три будних вечера после работы я лихорадочно разбираю книги, надеясь успеть сделать как можно больше, пока никто не обнаружил, что мне разрешили сюда приходить. А еще — пока мы вновь не пересеклись с Натаном Госсеттом и он не узнал, какие секреты таит его поместье.
Горы нестираного белья, непроверенных контрольных и не спланированных уроков всё копятся, и это не считая всего остального. А еще — что пугает, пожалуй, сильнее всего — я почти не успеваю печь овсяное печенье.
Замена бисквитов на печенье сослужила мне добрую службу еще и в том, что ученики забыли о моем прежнем прозвище и дали мне новое — Лумпа, в честь умпа-лумп, персонажей популярной книги «Чарли и шоколадная фабрика», экземпляр которой попал на наши классные полки благодаря подписке на книгу месяца, когда-то оформленной судьей. После разгоряченных споров в классе мы разработали систему недельных абонементов на книги из нашей новой библиотеки. Сейчас эту книгу взял себе парень по имени Шэд, один из самых смирных моих подопечных, входящих в негласную категорию «деревенщин». Он в классе новенький, а еще принадлежит к печально известному семейству Фиш. Экранизацию книги он посмотрел после семейной поездки к отцу, который отбывает трехлетнее заключение в федеральной тюрьме по статье, связанной с оборотом наркотиков.
Мне бы хотелось тщательнее разобраться в ситуации Шэда — как-никак он ест куда больше печений, чем остальные, и тайком набивает ими карманы, а это явно неспроста, — но в сутках слишком уж мало часов. Никак не могу избавиться от ощущения, что я постоянно выискиваю тех, кому сейчас больше, чем другим, нужно мое внимание. Вот почему на то, чтобы разузнать, что же творится с Ладжуной, мне понадобилось несколько дней.
И вот наконец я звоню в дверь дома, адрес которого указан в ее личном деле, хранящемся в школе. За дверью обнаруживается захламленная, ветхая квартирка, а мужчина, открывший мне, лаконично и сухо сообщает, что вышвырнул «такую-разэдакую» за порог вместе с «выродками ее», и попросил немедленно убраться с его крыльца и больше тут не появляться.
Придется навестить тетю Сардж или Бабушку Ти — больше ничего не остается. Сардж живет ближе к городу, так что я вскоре оказываюсь у нее. Одноэтажный домик, выстроенный по канонам «креольской архитектуры», напоминает мне мое съемное жилище, разве что отремонтированное. Облицовка дома, рамы на окнах и двери выкрашены в контрастные цвета — солнечно-желтый, белый и насыщенно-зеленый, — из-за чего жилище кажется прямо-таки кукольным. При виде него во мне только крепнет решимость продолжить попытки и уговорить Натана сохранить дом, в котором я сейчас живу. Если им заняться, он будет выглядеть ничуть не хуже этого! Завтра как раз день, когда работает фермерский рынок. Надеюсь, у меня получится поймать Натана.
Впрочем, это потом. Сейчас надо разыскать Ладжуну.
Мне никто не открывает, но из-за дома раздаются голоса, и я, обогнув безупречную клумбу, иду к проволочному забору и покосившимся воротам. Цепкие стебли ипомеи вьются вдоль кольев и оплетают сетку, отчего издали забор напоминает пестрое полотно.
В саду, занимающем добрую часть двора, на грядке с какими- то рослыми кустиками работают две женщины в потрепанных соломенных шляпках. Одна из них крепко сбита, а ее движения неспешны и скованны. Вторая, должно быть, Сардж, хотя в шляпе с широкими полями и перчатках в цветочек ее сложно узнать. Я наблюдаю за этой картиной пару мгновений, как вдруг в сознании вспыхивает давно забытая картина. Мне вспоминается, как я, будучи еще совсем крохой, стояла в саду у куста клубники, а кто-то из взрослых направлял мои маленькие непослушные пальцы, помогая сорвать плоды. Помню, как трогала каждую ягодку и спрашивала: «Эту? Или эту?»
Понятия не имею, где именно это все происходило. Возможно, это было очередное место, где мы на время поселились, и очередной сосед, по доброте душевной согласившийся сыграть роль доброго дедушки. Всякий раз, когда мы перебирались в новый город, меня неизменно привлекали люди, которые редко покидают свой участок и много времени проводят во дворе.
И тут на меня накатывает тоска — до того неожиданно, что я не в силах дать ей отпор. Такое иногда случается. И пусть мы с Кристофером подробно обговорили эту тему и пришли к общему выводу, что детей нам лучше не заводить, в мысли нет-нет да и закрадывается этот мучительный вопрос: «А что, если…»
— Здравствуйте! — кричу я, перегнувшись через ворота. — Простите за беспокойство!
Приподнимается только одна из шляп. Пожилая женщина продолжает трудиться на грядке. Она срывает какие-то вытянутые зеленые стручки и бросает их в корзину — срывает и бросает, и так раз за разом. А вторая и впрямь оказывается тетей Сардж. Знакомым движением она быстро вытирает лоб, поправляет шляпу и идет ко мне.
— Опять в доме какие-то неполадки? — спрашивает она, и в ее голосе слышатся забота и сочувствие, что меня удивляет — расстались-то мы все-таки не на самой приятной ноте.
— Да нет, там все в порядке. Но вы оказались правы — скоро мне придется оттуда съезжать. Если услышите, что где-то сдают жилье в аренду, дайте знать. Мне особых излишеств не надо — подойдет даже гараж. Как-никак жить я буду одна.
— То есть воссоединения с женихом не предвидится, надо думать? — уточняет она, давая понять, что не забыла нашего разговора в день починки крыши. И я снова чувствую это странное родство.
— В точку.
— Послушайте, — продолжает она. — Мне жаль, что я была с вами резка. Просто от желания изменить огастинский уклад до психушки недалеко — это-то я и пыталась вам втолковать. Дипломат из меня никудышный — собственно, поэтому моя военная карьера и не сложилась. Так бывает: стоит только отказаться угождать правильным людям — и вмиг оказываешься на обочине жизни.
— Совсем как у нас в колледже на факультете английской филологии, — соглашаюсь я. — Разве что там камуфляж не носят и не катаются на внедорожниках.
Мы с тетей Сардж не выдерживаем и смеемся.
— Это ваш дом? — спрашиваю я, чтобы поддержать беседу. — Красотища! Обожаю старину.
— Нет, это дом Дайси, младшей сестры моей бабушки, — уточняет Сардж, кивнув на коренастую женщину. — Я к ней приехала прошлой весной, после того как… — она тяжело вздыхает и, мгновенно прервав поток откровений, ограничивается сухим: — Не важно. Я не планировала тут оставаться, но у бабушки Дайси здесь ужас что творилось. Запасы пропана на нуле, водоснабжения, считай, никакого. Человек в девяносто лет вынужден подогревать себе воду на плите, чтобы помыться. А еще целая ватага беспризорных детей, внуков, правнуков, племянников и племянниц. И главное: что у бабушки Дайси ни попроси — она отдаст последнее. Так что я решила к ней заселиться.
Сардж растирает шею и наклоняет голову сперва в одну сторону, а потом в другую, чтобы размять затекшие мышцы. Ее губы изгибаются в невеселой усмешке.
— И полюбуйтесь-ка, где я теперь! В Огастине, штат Луизиана, собираю урожай окры! Отец небось в гробу вертится. У него-то главным событием в жизни был призыв в армию — вот уж когда для него новый мир открылся!
Похоже, за суровой внешностью Сардж скрывается необычная личность с непростой историей.
— Выходит, вы прямо-таки преобразили дом?
— С домами легко управиться, чего не скажешь о людях. Тут не поможет прочистка труб, замена проводки, покраска. Этим здешние семьи не спасти.
— Кстати, о семьях, — вставляю я, чтобы только не угодить в омут рассуждений о том, чего еще лишены огастинцы. — Я пришла поговорить о Ладжуне. Мы с ней, скажем так, пришли к согласию на той неделе: она пообещала, что больше не будет пропускать школу, а я ей за это разрешила помогать мне с одним проектом, над которым я сейчас работаю. Это было в четверг днем. Но в пятницу она не пришла в школу, и с тех пор я ее не видела. Я ходила по адресу, указанному в личном деле, но какой-то парень послал меня куда подальше.
— Это бывший ее матушки. Тиффани каждый раз к нему под бочок ныряет, когда ей жить негде. Привыкла, понимаете ли, существовать за счет других — она этим промышляет еще с тех пор, как родилась Ладжуна, а мой двоюродный брат из-за нее учебу в выпускном классе бросил. Такой уж она человек, — Сардж достает из кармана бандану, снимает шляпу, промакивает затылок, приподнимает ворот футболки и обмахивается им, чтобы хоть немного охладить разгоряченное тело. — Жестко она с людьми обходится, как ни крути. Сбагрила Ладжуну бабушке Дайси на несколько лет, пока сама в тюрьме отсиживалась, и даже ничем ее не отблагодарила.
— Подскажите, а где их найти? Где они сейчас живут? Ладжуна рассказывала, что ее мать нашла новую работу и дела вроде как пошли на лад, — говорю я. Хотя кому как не мне знать, что дети порой лгут взрослым, лишь бы только уберечь свои тайны. Есть вещи, о которых нельзя рассказывать — иначе вся твоя жизнь рискует в один миг пойти под откос. — Ладжуна, как мне кажется, не из тех, кто разбрасывается пустыми обещаниями! Ее так обрадовало мое предложение помочь с сортировкой… — говорю я и поспешно добавляю: — С нашим проектом.
— Лапочка, ты куда пропала? — кричит бабушка Дайси с грядки. — Возвращайся и подругу свою приводи! Пусть она нам тут подсобит, а потом мы ее угостим окрой и жареными зелеными помидорами! Просто пальчики оближешь! Жаль только, мяса у меня маловато. Пара кусочков жаркого из «Милзи-Уилзи» — и все. Их тоже можно доесть. Пригласи ее к нам! Нечего тут стесняться! — бабушка Дайси прикладывает ладонь ребром к уху, чтобы расслышать ответ.
— У нее дела, Дайси, — кричит Сардж, да так громко, что ее, наверное, слышно в соседнем городе. — И мяса у нас достаточно. Я ветчины купила.
— Делила? Приятно познакомиться! — голосит в ответ бабушка Дайси.
Сардж качает головой.
— Она слуховой аппарат сняла, — поясняет она и подталкивает меня к машине. — Уезжайте, пока еще можно. А то она вас тут до полуночи продержит, а вам ведь совсем не это нужно, уж я-то знаю. Я, конечно, попробую поговорить с Ладжуной, но надо понимать, что мы с ее матушкой не в восторге друг от друга. Тиффани разрушила жизнь моего брата. Я ведь не раз ее тут заставала: она все клянчила еду и деньги у бабушки Дайси. А я ей прямо сказала: если еще раз появишься, пеняй на себя. Пускай сама свои счета оплачивает и не прогуливает работу, надеясь на своего бывшего из Нового Орлеана. Тот еще тип, скажу вам. Сейчас она скорее всего у него. Привезла ребенка повидаться с папашкой. А Ладжуна, поди, там и застряла — приглядывает за остальной малышней и пытается уговорить маму вернуться на работу, пока ее еще не уволили.
Истинная жизнь Ладжуны вдруг предстает передо мной с пугающей ясностью. Не удивительно, что она держится со взрослыми на равных, — ведь, по сути, все родительские обязанности легли на ее плечи.
Мы подходим к машине, и Сардж обводит меня оценивающим взглядом.
— Вы одно поймите: Ладжуна тут не виновата. Ее, считай, скинули на самое дно колодца, и теперь, когда она пытается выбраться наружу, ей еще приходится тащить на себе четверых человек. Добавьте к этому полдюжины родственных семеек — и поймете, почему порой хочется прыгнуть за руль и умчаться куда подальше. Но, видит бог, я очень любила бабушку, а она — свою младшую сестру, Дайси. Так что… посмотрим, как все сложится.
— Понятно. — Видимо, клубок проблем в этой семье не так-то просто распутать. Иначе это бы уже сделали. — Все равно что кидать морских звезд обратно в океан.
— Что-что?
— Да это из одного рассказа. Он висел у меня в кабинете на прежней работе. Вдохновляющая история, надо сказать. Если найду ксерокопию, дам вам почитать.
Сардж наклоняется вперед и заглядывает в салон «Жука» сквозь ветровое стекло.
— А это еще что такое? — она показывает на стопку книг из библиотеки, которые я надеялась завтра показать Натану на фермерском рынке. Среди них есть несколько дорогих антикварных изданий, которые меня сильнее всего тревожат, а еще книга учета и семейная Библия с картой кладбища внутри.
Сначала я решаю, что стоит попробовать заговорить Сардж зубы. Но потом понимаю, что смысла в этом нет. Она смотрит прямо на красную книгу с фамилией «Госсетт» на обложке.
— Мне захотелось повнимательнее изучить эти книги, вот я и взяла их с собой, пока… можно. Тренер Дэвис назначил меня сегодня дежурить у входа на стадион. Там состоится какое-то благотворительное мероприятие с участием спортивной кафедры, и, видимо, сотрудников страшно не хватает. Вот я и подумала, что в перерывах — или после — можно будет почитать.
— Вы что, были в доме судьи? Это ведь оттуда? — она хлопает по крыше машины. — Боже мой! — Сардж запрокидывает голову, и соломенная шляпа бесшумно слетает на землю. — Боже мой! Это вас Ладжуна туда пустила?
— Мне Натан дал ключи, — признаюсь я, но в Сардж уже клокочет возмущение. Она вся точно пароварка, которая вот-вот взорвется:
— Верните книги туда, где взяли!
— Я подыскиваю литературу для классной библиотеки. Натан разрешил взять все, на что только глаз ляжет, но, судя по всему, сам он понятия не имеет, что хранится у него в доме. Библиотечные шкафы ломятся от книг. Половина полок заставлена в два ряда! Сначала идут новые издания, а за ними — старинные, редкие. Вроде этих, — я киваю на заднее сиденье.
— Значит, с этим проектом вам помогает Ладжуна? — строго спрашивает Сардж. — Пусть лазает в сад при поместье сколько душе угодно, но в дом я ей заходить запретила!
— Она пришла в первый день, — говорю я и тут же чувствую, что в наших с Ладжуной отношениях наметилась роковая трещина. Сперва я рассекретила ее тайник, а теперь вот еще порчу ее отношения с тетей. — Девочка столько всего знает о поместье! Его историю. Все, что там происходило. Она ведь частенько бывала у судьи, когда жила с бабушкой… двоюродной бабушкой, если я ничего не путаю… с Дайси. Там в полу есть люк, прямо под…
— Стоп! Хватит! Мне это не интересно, — отрезает Сардж, и во мне крепнет ощущение, что речь идет о чем-то бесконечно важном — настолько, что я и представить себе не могу. — Верните книги на место. И больше Ладжуну в дом не пускайте. Если Уилл и Мэнфорд Госсетты или их жены прознают, что она как-то к этому всему причастна, Тифф на своей новой работе в «Торговом доме» не задержится — ее тут же за порог вышвырнут. Если уж перешел им дорожку, то пакуй вещички, бери в аренду фургон и уезжай подобру-поздорову. Поверьте, я знаю, о чем говорю.
— Но я не могу все вот так бросить. Мне нужны книги, а они там стоят без дела и только пыль с плесенью собирают!
— Напрасно вы думаете, что раз не работаете на Госсеттов, то вам ничего не грозит. Мэнфордова женушка, эта блондинка, которой он так кичится, состоит в школьном совете.
— Насколько я понимаю, и дом, и окрестные территории принадлежат Натану.
— Так-то оно так, но до гибели Натановой сестры все было иначе, — Сардж качает головой, вперив взгляд в асфальт, будто пытается привести мысли в порядок. — Когда Робин унаследовала поместье от судьи, она берегла его как зеницу ока. Дом был ей дорог. Она была ему хозяйкой и не собиралась его уступать своим дядям. А потом ее не стало, и дом перешел к ее брату, но Натан не продал его лишь из уважения к сестре — потому что Робин до последнего вздоха билась с Уиллом и Мэнфордом за это поместье.
— Вот как… — едва слышно говорю я.
— Там все очень сложно, — подытоживает тетя Сардж. — Лучше держитесь подальше от Госсеттов. И от этого дома. Не возите книги по городу и не вздумайте никому показывать их на стадионе. А лучше верните туда, где взяли. Я постараюсь уговорить Ладжуну вернуться в школу, но в Госвуд вы ее больше не пускайте.
Наши взгляды встречаются, и этот короткий, беззвучный разговор оказывается красноречивее всяких слов.
— Спасибо за помощь с Ладжуной, — благодарю я и сажусь в машину.
— Все зависит от того, как там дела у ее мамашки, — говорит Сардж и кладет локоть на распахнутую дверцу. — Я слышала эту историю про морских звезд. И понимаю вашу затею. Вот только в этих краях течение очень уж сильное.
— Намек понят. — Я отъезжаю от дома бабушки Дайси, стиснув зубы. Нет, я никак не могу прекратить походы в Госвуд-Гроув. И не стану этого делать. Раз течение сильное, значит, нужна дамба. И я возведу ее при помощи книг.
Но все-таки я внимаю совету Сардж и накрываю стопку книг на заднем сиденье, чтобы их не было видно, пока я продаю билеты на благотворительный вечер. И паркуюсь так, чтобы хорошо видеть своего «Жука», потому что замок на задней двери сломался.
Увы, работа оказывается более напряженной, чем я себе представляла. Приходится не только следить за кассой, но и разгонять подростков, которые прячутся между зрительских рядов и льнут друг к другу, точно магниты. Уверена, за это время я ненароком уничтожила на корню несколько начинающихся романчиков.
Со времен моего собственного детства молодежь очень изменилась, и футбольный стадион со множеством укромных мест не на шутку меня пугает.
Когда я наконец возвращаюсь в машину и убеждаюсь, что книги на месте, меня накрывает волна облегчения. Сегодня я собираюсь лечь спать поздно и, вместо того чтобы готовиться к завтрашним урокам, хорошенько изучить и законспектировать найденные материалы. Я хочу провести с ними как можно больше времени — а то кто знает, чем завтра закончится разговор с Натаном Госсеттом.
Но к чему я оказалась совсем не готова — так это к тому, что у дома я увижу Сардж, нервно расхаживающую по подъездной дорожке.
Глава пятнадцатая
Ханни Госсетт. Луизиана, 1875
— Нам пора уходить, Джуно-Джейн! — в жизни так с белыми не разговаривала, но Джуно-Джейн ведь не белая и не цветная. Сама не знаю, как ее назвать. Но сейчас это и не важно: будь она хоть царицей Савской в новом розовом наряде, нам все равно надо бежать, пока дела не приняли скверный оборот. — Помоги затащить мисси Лавинию на лошадь, и продолжим путь. А то та старая дама того и гляди решит, что мы либо умерли, либо солгали ей про лихорадку.
Вот уже четыре дня мы торчим в этой лесной церквушке, где я обхаживаю, кормлю, обмываю лихорадящие тела и молюсь. Четыре дня я оставляю монетки на дереве у края поляны и криком сообщаю женщине о том, что нам принести. Она славная, добрая, великодушная. Даже забрала с собой пса, чтобы позаботиться о нем. Она будет ему хорошей хозяйкой, я в этом уверена и рада, что так сложилось, вот только наша помощница все больше волнуется, когда обнаруживает, что мы так и не ушли отсюда. Должно быть, слухи о лихорадке уже расползлись, и местные жители гадают, не стоит ли им сжечь этот дом, чтобы спасти свои семьи от хвори? Дровосеки тоже, не ровен час, заявятся сюда, так что не стоит испытывать судьбу.
Джуно-Джейн мне не отвечает. Она сидит ко мне спиной у стены, обклеенной газетами. Я не могу видеть ее лица и не знаю, что она делает. После того как Джуно-Джейн пришла в себя, она почти все время молчит, выглядит испуганной, вздрагивает от малейшего шороха, точно те солдаты, что бродят по дорогам после войны с перепутанными мыслями да расшатанными нервами. Коли разум покинул тело, не обязательно, что он вернется назад. Может, так душа спасается от страданий. Сколько я ни расспрашиваю Джуно-Джейн, она не может вспомнить ни как попала сюда, ни что с ними делал тот мужчина с повязкой на глазу и его помощники.
А мисси Лавиния и вовсе не проронила за все это время ни слова. Пока я мыла ее водой из дождевой бочки и одевала в то, что мне за плату принесла старуха, она лежала безвольно, точно тряпичная кукла. Я раздобыла для нее мужской костюм и шляпу. Если мы наткнемся на кого-нибудь по пути, так нам будет проще объяснить, кто мы такие и куда держим путь.
— Пора в дорогу, — говорю я, собирая провизию и одеяла, лоскутное и шерстяное, которые купила у женщины. Под ними можно будет спать или натянуть над головой на манер палатки. — Лошади оседланы. Джуно-Джейн, помоги мне поднять мисси Лавинию коню на спину.
И снова никакого ответа.
Я пересекаю комнату, касаюсь плеча Джуно-Джейн:
— Ты меня слышишь? Что ты тут в углу нашла такого важного, что и ответить мне не можешь? Я тебе, между прочим, жизнь спасла, ты это понимаешь? Точнее, вам обеим! Могла бы так вас и оставить у браконьеров в сарае, к твоему сведению! И, пожалуй, зря я этого не сделала. Я тебе ничегошеньки не должна. А вот ты могла бы и помочь, раз просят! — восклицаю я, начиная терять всякое терпение. Солнце уже поднялось из-за деревьев. Еще немного — и я уеду одна, а они теперь пускай сами себя спасают.
— Сейчас-сейчас, — отвечает Джуно-Джейн тихим, бесцветным голосом, слишком взрослым для девчонки ее лет. — Мне надо сначала кое-что закончить.
Она оторвала от стены газету, поставила на нее ногу и принялась обводить стопу острым охотничьим ножом, купленным мной все у той же старухи.
— Мне жаль, что башмаки, которые я для тебя раздобыла, тебе не по душе. Вот только некогда нам ждать, пока ты в них подложишь бумагу. Набьешь их травой и листьями по пути. На твоем месте я была бы благодарна просто за то, что не осталась босой! Вот для мисси Лавинии у старухи ничего не нашлось. Придется пока ей так ехать, но с этим мы потом разберемся! Нужно скорее бежать!
Девчонка глядит на меня своими странными глазищами. Не люблю, когда она так делает, — мне сразу становится не по себе. Джуно-Джейн вытаскивает из-под себя пару газетных стелек, которые она успела вырезать раньше, и протягивает мне:
— Это тебе. Вставь в обувку, чтобы отгонять духов.
По моей спине пробегает холодок, он касается моих ребер, а потом прошибает меня насквозь, заставляя поежиться. Я всегда старалась держаться подальше и от духов, и от разговоров о них.
«Господи, я ни в каких духов не верю!» — мысленно говорю я. Раз уж мы еще в церкви, надо сразу в этом признаться, лишним не будет.
— И как же тонкая бумажка защитит меня отдухов? — спрашиваю я у Джуно-Джейн.
«Боже, я правда во все это не верю, но если я сделаю как она просит, мы быстрее уедем отсюда!»
Я сажусь в кресло и сбрасываю башмаки:
— Если мы сразу же снимемся с места, я сделаю, как ты просишь. Вот только вовсе не духи на нас навлекли все эти беды. А злые люди, и еще вы с мисси Лавинией да план ваш дурацкий, ну и глупая моя голова! Ишь чего удумала: переодеться мальчишкой и с вами поехать!
— Если стельки тебе не нужны, верни их! — восклицает она. Неожиданно к ней возвращается ее привычный писклявый тон. Слышатся в нем и нагловатые нотки. Что ж, это добрый знак: значит, она идет на поправку.
Джуно-Джейн пытается отобрать мои газетные стельки.
Но я проворно перехватываю их:
— Нет, я это все-таки положу!
Она отдирает от стены еще несколько газетных листов, складывает и прячет под рубашку, так что они топорщатся над поясом бриджей. Рубашка ей до того велика, что швы, которым полагается быть на плечах, сползли до самых локтей.
— Нехорошо воровать из церкви, — осаживаю ее я.
— Ой, да подумаешь! — она машет в сторону стены. — От них не убудет!
Я обвожу взглядом бревенчатые стены, покрытые от пола до потолка газетными листами, и только тут замечаю, что текст на них забран в небольшие рамки. За время нашего заточения я толком их и не рассматривала — слишком была занята. Но кто-то не пожалел времени на то, чтобы аккуратно расклеить страницы так, чтобы ни одна не закрыла собой другую. Вряд ли так стали бы делать лишь для того, чтобы уберечься от непогоды.
— Интересно, что там написано? — неожиданно для себя спрашиваю я вслух.
— Ты что же, за все это время и строчки не прочла? — спрашивает Джуно-Джейн, набивая газету в башмаки.
— Я не умею читать, — признаюсь я без тени стыда. — Не все живут на всем готовом, чтобы и дом был, и деньги на еду с одеждой просто так выдавали. Кое-кому приходится выживать, работая в поте лица, — и до освобождения, и после того, как его объявили. До свободы хозяйка жестоко нас порола, если только заставала кого-то за попытками выучиться читать. А потом уж мы сами приучились работать от рассвета до заката — и не важно, что за сезон на дворе: время посадок, прополки или сбора урожая. И когда заканчивается работа, мы зажигаем сальную свечу или сосновую лучинку, чтобы шить или штопать, а то и мастерить одежду себе или на продажу. Ну а выручку — всю до последнего цента — мы тратим, чтобы купить в лавке то, что сами же и вырастили, а заодно и семена на будущий год. Еще нам надо заплатить массе по договору, чтобы в один прекрасный день — о счастье! — землю отдали нам навсегда. Этот день непременно настанет, если, конечно, я все не испортила, увязавшись за вами с мисси Лавинией. Так что нет, читать я не умею. Зато умею работать и придумывать шифры. А считаю в уме быстрее, чем любой сочтет на бумаге. А что еще нужно?
Джуно-Джейн вскидывает худенькие плечи и старательно завязывает шнурки на башмаках.
— Раз уж ты собралась покупать себе землю, то тебе, уж конечно, дадут бумагу, которую надо будет подписать. И как же ты, не умея читать, поймешь, что тебя не дурят?
Этой палец в рот не клади. И, главное, сколько бахвальства! Куда больше она мне нравилась, когда была в забытьи и держала рот на замке.
— Какой глупый вопрос, ей-богу! Само собой, я попрошу кого-нибудь прочитать, что написано. Кого-нибудь, кому доверяю. Буду я время тратить, чтобы учиться читать ради одной-единственной бумажки!