Однако нет ничего относительного в том, чтобы все твое имущество конфисковали (в моем случае говорить почти не о чем, но ЖД наверняка серьезно жалел о потере пластинки «Вельвет Андерграунд»), а тебе самому вживили чип. Вавилон и защитники свободного рынка не умеют работать с относительностью.
Те из «пограничников», с которыми я был согласен, хотели показать людям, что существует альтернатива мусорному потреблению, мусорным развлечениям и мусорной религии. Это означало: пусть корпорации загнутся сами собой, нужно создавать жизнеспособные коммуны, дать возможность всем, кто этого хочет, жить настоящей внутренней жизнью — и так далее, и тому подобное, и все в том же духе. Вы знаете все эти разговоры.
Мне было несложно туда вписаться — но если уж на то пошло, я никогда бы не присоединился к ним, если бы не буча, которую Филлис устраивала у меня в штанах. Я как бы просто интересовался их делами; одновременно я по-прежнему время от времени подрабатывал учителем, хотя школьные бюджеты с каждым годом становились все скромнее. Кроме того, мне порой удавалось довольно неплохо подзаработать, подготавливая ребенка какого-нибудь богатея к экзаменам, или еще что-нибудь в том же роде. У меня была почти пристойная комната, которую я снимал в паре с другим парнем, и за полтора года ее ни разу не ограбили. Нет, дело было просто в том, что у меня на тот момент не было девушки, а Филлис попалась навстречу и…
— Сейчас будет больно! — рявкнул более низкорослый из двоих мордоворотов, приблизив свой нос на два миллиметра к моему.
В спинке кресла была специальная штуковина, которая втыкала чип. Это было удачно — если бы поддатый доктор принялся делать это своими руками, все кончилось бы для меня параличом или смертью.
На одну наносекунду боль оказалась невыносимой. Она началась у меня в спине, перешла в голову и затем прострелила все остальное тело.
А потом, прежде чем я успел подумать о том, чтобы закричать, все уже кончилось.
Затем доктор (я называю его доктором, хотя, возможно, его на какой-то стадии выгнали из медицинского училища) оказался передо мной, держа в одной руке маленькую кисточку для рисования, а в другой пинцет, в котором был зажат мой ноготь. Обе его руки тряслись. Мучительно медленно его дрожащие пальцы поднесли кисточку к ногтю, нанеся на него мазок магической жижи, которая должна была удерживать его поверх дыры в моей шее и препятствовать нагноению.
Предполагается, что откромсать у человека большую часть ногтя — это гуманно: чип сделан очень чувствительным к давлению, чтобы воспрепятствовать попыткам удалить его. Поэтому над ним в качестве защиты пересаживается ноготь. Однако не нужен Зигмунд Фрейд, чтобы сообразить, что подобное членовредительство является еще одним способом запечатлеть в сознании нечестивца все величие закона.
Волосы на моем затылке поднялись по стойке смирно, когда ноготь вошел на уготованное ему место; затем поверх него была наклеена полоска лейкопластыря.
(Еще одна крупица информации, братия и сестрии: в старые времена государство обычно расправлялось с инакомыслящими, избивая их до бесчувствия, швыряя их в тюрьмы или убивая. В наши дни вместо огнестрельного оружия у них тазеры и пистолеты с резиновыми пулями, или же эти звуковые системы, от которых у тебя сдавливает яйца… Государство больше не убивает и не устраивает никаких ужасов. У них теперь есть технологии, позволяющие обращаться с диссидентами вполне гуманно. И поэтому гораздо более жуткие. Ладно-ладно, прошу прощения, я уже затыкаюсь).
— Следующий! — пробурчал мой Финлей. Поднялась суматоха по расстегиванию ремней и отсоединению проводов, затем громилы вышвырнули меня из кресла. Только тут я заметил, что руки доктора расслаиваются на чешуйки — он был весь покрыт экземой, как Сибирь пнями. И он даже не надел перчаток! Он, должно быть, оставил добрую четверть своих исцеляющих рук в основании моих мозгов.
Меня поместили вместе с несколькими другими бедолагами (только мужчины) в голой клетушке, где не было ничего, кроме двух ведер — одного для воды, другого для параши.
Мы обменялись впечатлениями: кто как перенес операцию, что Вавилон будет делать дальше, сколько нам припаяют, спасет ли нас «Международная Амнистия»
[55]. Однако, поговорив пару часов, все понемногу замолкли. Некоторые пытались уснуть, другие прибегли к различным медитационным техникам, чтобы успокоиться. Некоторые просто сидели, глядя в стену. Я постарался поспать, насколько это было возможно — к этому времени я уже сообразил, что укол, который мне сделали в палец, не будет действовать вечно, и скоро придет ужасная боль. Я не ошибся.
За два дня нас покормили один раз — пришел какой-то милый старикан с большой коробкой сандвичей из «Теско»
[56]. Многие из них были с мясом и рыбой, но хотя нас мутило от голода, всю животную пищу мы просто выкинули. Бутерброды были просрочены на два-три дня, их предполагалось раздать бездомным, нищим и прочим обитателям первого квадранта в качестве акта благотворительности. Должно быть, управляющий нашего отдела «Cops R Us» пожаловался в Армию Спасения, что у него не хватает бюджета кормить нас.
На третий день, еще до полудня, мы предстали перед судом. Нашим адвокатом была энергичная молодая женщина с жемчужными серьгами и в костюме в тонкую синюю полоску. Она сказала нам: «Либо вы признаете себя виновными, либо проведете десять лет под следствием», т. е. в тюрьме. Признайте себя виновными, сказала она, и через несколько месяцев вы будете на свободе.
Зал суда был пуст, не считая нескольких наемных копов и судейских. Галереи для прессы и для публики пустовали. Поскольку Вавилон сбывал этот процесс под маркой великой победы над терроризмом и разрушением семейных ценностей, органы госбезопасности не допустили на слушание представителей прессы, друзей и родственников. Даже самая убедительная защита с моей стороны не убедила бы никого. Я признал себя виновным.
— Брайан Харпер, — произнес Его Честь, сверяясь с дисплеем на своем столе, — тяжкие преступления, в которых вы признали себя виновным, ни в коей мере не умаляются ошибочной и, если можно так выразиться, интеллектуально шаткой идеологией, которой придерживаетесь вы и ваши соответчики. Однако, принимая во внимание вашу относительную незрелость — вам ведь… позвольте-ка… только двадцать восемь лет, — и то, что вы в первый раз предстаете перед судом, я готов проявить снисходительность, в надежде, что, отработав срок своего приговора, вы еще сможете стать человеком…
Это звучало неплохо.
— Я приговариваю вас к трем месяцам исправительной опеки за преступное причинение ущерба, к трем месяцам исправительной опеки за участие в заговоре с целью преступного причинения ущерба, и к двенадцати месяцам за соучастие во взломе электронной системы связи. Сроки приговора будут выполняться последовательно.
Восемнадцать месяцев! Полтора года! О-о-о!!
— Все преступления были совершены по отношению к фирме «Южный Кабельный», — продолжал Его Судейство. — Соответственно, она и будет осуществлять опеку над всеми обвиняемыми по этому делу…
Это могло оказаться не так уж плохо. Потерпевшим часто бывали не нужны их приписанные, и тогда их приватизировали. Тебя могли послать дробить камни, крутить шеи курицам, собирать микросхемы… Работа на компанию кабельного телевидения вряд ли могла оказаться слишком грязной или опасной. И к тому же мы все будем вместе.
«Пограничники» начинали с того, что привязывали себя к деревьям на стройплощадках, мазали краской вызвавшие их неприязнь сооружения, чертили воззвания на подходящих для этого стенах, подливали сок терновника в замороженные обеды в супермаркетах и бегали в уличных пробках, запихивая рождественский пудинг в выхлопные трубы машин, работающих на бензине.
Вавилон знал об этом, но ему было наплевать. Вавилон знал также о самой большой удаче «Границы». За некоторое время до того, как я к ним присоединился, они запустили «Сатану» (творение Железного Джона) в систему распространения товаров «Домашний мир». «Сатана» превращал все номера лотов в единицу — номер, под которым шло подарочное издание переплетенных в кожу романов Джеффри Арчера
[57]; это была именно та вещь, какую могла поставить в своей гостиной миссис Среднестатистическая Англичанка, чтобы показать гостям, что она не лишена вкуса.
Система «Домашний мир» работала в синхронном режиме. «Сатана» пробудился к жизни в воскресенье, в два тридцать пополудни, и в тот же момент все заказы во всех магазинах по всей стране — а также в виртуальном магазине «Домашний мир» — преобразовались в повторные заказы лишь на эту книгу, автоматически предъявляя поставщикам юридически обязательный договор. Состояние покойного лорда Арчера весьма выросло, а уж его издатели, кто бы они ни были, и подавно крупно разбогатели на этом деле.
«Пограничников» не арестовали за это мероприятие. Система «Домашний мир» не являлась спонсором ни одной из наших двух взаимозаменяемых правящих партий.
Мы были свинчены и приписаны за другую акцию, с кабельным телевидением. Пара наших умников предложила план: провода ведь очень уязвимы для эльфов, гоблинов и всяческой длинноногой нечисти. И вот они снарядили фургон с генератором и всеми своими магическими коробочками. Моя роль была минимальной — я должен был просто прошвырнуться по свалкам, подбирая обрезки старого коаксиального кабеля. Когда все было готово, они в три часа ночи подключились ко всем пяти нашим порно-каналам, всего лишь наложив поверх изображения титр: «СЕЙЧАС ВЫ ОСЛЕПНЕТЕ». Фургон вышел в сеть с пустыря в миле от границ ближайшей муниципальной территории, в то время как остальные наши смотрели, что выйдет, в доме у ЖД.
Это сработало.
Слушание моего дела длилось четыре минуты. На кое-кого из других ушло больше времени, поскольку они протестовали против этой пародии на суд — но большинство сразу признали себя виновными. В помещении для арестованных не хватало лишь нескольких человек, когда нам выдали еще по паре этих подержанных бутербродов, дали глотнуть бутилированной воды и запихнули нас в автобус.
В автобусе мы встретились с нашими женщинами. Последовали бурные объятия, разговоры и некоторое чувство облегчения.
Выяснилось, что: никто не попадет в тюрьму (замечательно); нас отправляют куда-то всех вместе (хорошо); нас собираются передать компании кабельного телевидения (возможно, тоже неплохо); и нас всех везут куда-то в юго-западные графства (есть места и похуже).
Рядом со мной села Мо, слабо улыбнувшись мне. Она была примерно моего возраста и пяти с небольшим футов ростом. Мо носила короткие рыжие волосы и была закутана в несколько слоев неряшливой одежды.
— Как дела? — спросила она.
Я пожал плечами.
— Как твой палец? — спросил я ее.
— Ничего. Физическую боль довольно легко контролировать. Вот со всем этим дерьмом действительно тяжело справиться.
— Могло быть и хуже, — глупо брякнул я.
Автобус тронулся. Мы с Мо принялись болтать. Ей тоже дали восемнадцать месяцев, поскольку она имела не очень большое отношение к кабельной акции. Мо не была фанатичкой, но все же не доверяла технологии. «Мужские придумки» — так она это называла. Компьютеры работают на машинных кодах, сказала она. Бинарное мышление имеет дело только с понятиями «включено» и «выключено», «правильно» и «неправильно», «да» и «нет». То же самое они выносят и на экран: с игровым негодяем или виртуальным врагом ничего нельзя сделать, его можно только убить. Не предусмотрено способа, чтобы быть с ним добрым, чтобы изменить его. «У машинного кода нет вариантов», — сказала Мо.
Я хотел возразить, что она несколько отстала от времени, но решил, что это будет бессмысленно. Она только начала бы спорить, что никакой логический релятивизм в программировании и никакие игры, где требуется сострадание или умение вести переговоры, не меняют фундаментальных вещей.
Вместо этого, заметив, что в автобусе нет моей бывшей подружки, я сказал:
— Бедная Филлис.
— Сука, — отозвалась Мо.
— Да брось ты, — удивившись, сказал я. — Ей же устроили черт знает какие ужасы! Нельзя ее винить за то, что она сломалась под давлением.
Мо как-то боком взглянула на меня.
— Ты что, не слышал?
— Не слышал чего?
— Филлис специально внедрили к нам. Она работает на «Сэйф „эн” Саунд Секьюрити». Она была просто лазутчицей, шпионкой! Перед ней стояла задача — сдать всех нас как раз к выборам.
— Ох, — проговорил я и довольно долго после этого молчал.
— Если бы нам дали и дальше развлекаться с кабельным телевидением как нам заблагорассудится, — снова заговорила Мо, — что бы мы стали делать? Передавать программы о китах и дельфинах? Открывать медитационные семинары? Говорить людям о том, что в правительстве сидят лжецы? Мы ведь так и не решили. Мы пытались произнести заклинание, не представив себе прежде результат.
Когда мы проехали Чизвик, я понял, что Мо мне нравится. В этом не было ничего особенного — как правило, я влюблялся по меньшей мере дважды в неделю (как я сам с немалым прискорбием осознавал). И каждый раз мне казалось, что теперь все будет по-другому.
На этот раз я понял, что все действительно будет по-другому. У Мо была сила и здравый смысл, и несмотря на все ведьмовство, ее окружала аура спокойствия и тайны. Я закрыл глаза, и в мое сознание вторглась странная идея о том, как это будет, если у нас с ней появятся дети. И мне это понравилось!
Это было очень странно. В тот момент я приписал все давлению обстоятельств.
Я рассказал ей, о чем я думаю. Вышло довольно неловко, но у меня не было времени соблюдать правила этикета. Между прочим, я как-то прежде уже использовал эту уловку («Привет, меня зовут Брайан, и я решил, что хочу иметь от тебя ребенка»). Иногда мне давали по морде, иногда подзывали мощного дружка, облепленного центнером мускулов. Чаще всего надо мной просто смеялись и шли дальше.
Мо положила голову мне на плечо. Я обнял ее за талию, и больше мы не разговаривали.
Часом позже, когда автобус все еще катился вдоль своей направляющей, с переднего сиденья поднялся парень — высокий, нервный тип с бородкой, — и обратился к нам с речью.
— Ну ладно, народ, теперь слушайте. Меня зовут Дэниэл Орган, и я ваш надзирающий инспектор. Вообще-то я не должен этого делать, но мне кажется, будет только честно, если вы сразу будете знать, что вас ожидает…
Все подняли головы.
— «Южный Кабельный» согласился взять вас под свою опеку. Они собираются уволить несколько членов своего вспомогательного персонала — всяких там уборщиков и младших техников, — и некоторые из вас займут их место… Однако большинство из вас будут распределены по домам отдельных членов совета директоров компании и старших менеджеров.
Мы в молчании осознавали информацию.
— По-моему, это все равно, что бросить кости, — наконец сказал я Мо. — Никто не знает, попадешь ты к хорошему человеку или к плохому.
— Но это несправедливо! — негодующе фыркнула она.
Приписка была излюбленным средством решения проблем из находившихся на тот момент в распоряжении Закона и Порядка — дешевым и эффективным методом обращения с осужденными. Если кто-нибудь ограбил тебя или влез в твой дом, то после суда он на срок своего приговора переходил к тебе в собственность. Ты мог использовать его труд в качестве возмещения убытков. Многим людям нравилась эта идея, поскольку жертва и правонарушитель могли посмотреть друг другу в лицо, это помогало им справиться со своими проблемами. В тестовых испытаниях такой метод показывал лучшие результаты по превращению преступников в полезных членов общества, нежели заточение в тюремной камере на двадцать три часа в сутки. А если кто-то не хотел получать в свое распоряжение персонального преступника, то он мог передать приписанного какой-нибудь фирме в качестве работника на срок действия приговора — и получать его заработок. Впрочем, вряд ли за такие работы платили особенно много.
Но в нашем случае дело обстояло по-другому: нас вручали, словно корзинку с подарками, людям, которым мы не причинили непосредственного вреда.
— Вы прямо сейчас навяжете нам на шеи розовые ленточки или чуть попозже? — спросил кто-то сзади нас.
Дэниэл Орган достал маленькую коробочку с кнопочной панелью, похожую на пульт для дистанционного управления домашними роботами.
— Вот эта штука неофициально известна как «коробка ублюдков», «пачка боли» и еще под несколькими другими именами. Этот конкретный пульт может контролировать вас всех разом, поэтому в автобусе и нет охраны. Я не собираюсь демонстрировать вам даже минимальное количество боли, которую пульт мог бы вам причинить через ваши имплантанты — но я все же покажу вам, как его можно использовать, чтобы иммобилизовать вас. Пожалуйста, приготовьтесь…
Он нажал большим пальцем на кнопку, и все в автобусе замерли. Некоторые даже встали по стойке смирно.
Я не мог двинуться. Как бы я ни говорил своим рукам и ногам сделать что-нибудь, что угодно, черт побери! — они просто не слушались.
Дэниэл Орган снова нажал на кнопку. В то же мгновение мои члены снова начали повиноваться моим приказам.
— Считается, что у вас есть какие-то права, но забудьте об этом. У нас не хватает людей, чтобы посетить вас даже единожды на протяжении вашего срока. Если вам повезет, вас может навестить кто-то из Говардовской Лиги Пенитенциарной Реформы или какая-нибудь милая старая леди из благотворительной организации. Если это случится, а у вас при этом будут проблемы с вашим владельцем, не вздумайте жаловаться. Вы только еще больше ухудшите свое положение. Вы — собственность того человека, под чью опеку вы переданы, и с этим ничего не поделать. В этом есть и положительная сторона: большинство из вас будет отдано частным лицам. Это все же не какая-нибудь компания по переработке вредных отходов или разработке полезных ископаемых. И я не думаю, чтобы кому-нибудь из этих милых людей пришло в голову устраивать между вами гладиаторские бои… Посещения родственников и друзей вам не разрешены. Раз в месяц вы можете писать им письма через Службу Надзора. Письма будут прочитываться цензором и любые попытки раскрыть ваше местонахождение будут удалены…
Что до меня, то цензору не было нужды беспокоиться. Моя мать умерла много лет назад, а со стариком мы никогда не ладили. Я и без того уже несколько лет не виделся с ним. А таких друзей, которые могли бы рискнуть похитить меня, у меня никогда не было.
— Не воображайте, что вы или какой-либо эксперт можете как-то повлиять на пульт или на систему, — продолжал Орган. — Коды очень длинные и меняются каждые пятнадцать минут. Британская приватизированная пенитенциарная система находится сейчас в руках мировых корпораций, обладающих очень крупными суммами денег, и вы можете не сомневаться, что их системы имеют очень высокую степень защиты. До сих пор они еще ни разу не взламывались. И не стоит верить в эти басни, которые вы, может быть, услышите — насчет того, что можно так переконфигурировать пульт, что вы будете ощущать вместо боли оргазм. Это не так. Что, возможно, только и к лучшему… И кстати, не будьте слишком разочарованы, если никто не придет освободить вас точно в тот день, когда закончится ваш срок. Так бывает, и с этим ничего не поделаешь. Рано или поздно о вас кто-нибудь вспомнит…
Когда автобус свернул с магистрали, на указателях были такие названия, как Бристоль и Вестон-супер-Мер. Немного погодя мы подъехали к ярко освещенной сторожке с двумя тяжеловооруженными наемными копами, одетыми как нью-йоркские полицейские (чем меньше платят громилам из частной охраны, тем больше они стараются одеваться так, словно только что из Голливуда), собакой-роботом, камерами наблюдения и тому подобными причиндалами. На табличке было написано: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ХИНТОН ЛИ».
Если никто из нас до сих пор не слышал о Хинтон Ли, то это лишь потому, что десять лет назад его просто не существовало. Это был один из этих поселков с шлагбаумами на въезде, которые повырастали как грибы после того, как правительство уничтожило зеленый пояс, приватизировало Комиссию по лесному хозяйству и заставило Национальный трест
[58] продать некоторые из своих земельных владений под лужайки для гольфа.
Давайте все уберемся подальше от городского смога и преступности и будем жить точь-в-точь как эти люди из журнала «Деревенский образ жизни», с первой выплатой в пятьсот килобаксов!
Некоторых из нас предполагалось высадить здесь, остальных ждали другие пригородные крепости неподалеку.
Я был первым. Я пожал несколько рук, хлопнул по нескольким спинам и обнял Мо.
— Увидимся на другой стороне, — улыбнулся я.
— Да, — сказала она. — Хорошо бы. Я пошлю тебе всю силу, которой смогу поделиться.
* * *
И вот я стою на ступеньках этого частного дома на три койки, этой двухквартирной пародии на викторианские неоготические особняки — дома, указывающего на абсолютное отсутствие вкуса у владельца. Мои пожитки сводятся к одному сэндвичу с креветками без креветок и полбутылке «Молвернской воды», а Дэниэл Орган зачитывает мои права стоящему в дверях молодцу, который смотрит на меня с таким видом, словно перед ним чашка остывшей блевотины с вишенкой наверху.
Уже десять часов вечера, но поскольку сейчас весна, еще вполне светло, и я могу довольно хорошо рассмотреть его.
Ему около тридцати пяти. Не намного больше, чем мне, но нас разделяет целая Вселенная.
Его волосы слишком черны, чтобы не быть по крайней мере частично крашеными или имплантированными. На нем шорты и жилет с именем какого-то навороченного модельера. Этот предмет одежды почти не стоит того, чтобы его носить, поскольку специально скроен так, чтобы открывать обширные пространства депилированной и выращенной на стероидах мускулатуры.
— …вы должны обеспечивать ему как минимум три адекватных и сбалансированых по питательной ценности приема пищи в день, — говорит Дэниэл. Мой новый владелец уже проявляет нетерпение.
У него большие усы — того типа, который ценили Сталин и некоторые другие диктаторы двадцатого века. Мама всегда говорила, что усатым людям никогда нельзя доверять.
— …вы должны обеспечить ему доступ к соответствующим помещениям для умывания и туалета.
О боже мой!
— …вы не должны допускать по отношению к нему физических или сексуальных злоупотреблений.
Возле ноги хозяина появляется волк. Поправка: это всего лишь очень большая собака, из тех, что натасканы на злоумышленников. Он рассеянно гладит пса.
— …вы должны гарантировать ему достаточно теплое и закрытое помещение, а также…
— Хорошо, хорошо, — говорит хозяин нетерпеливо. — Давайте сюда пульт и руководство, и покончим на этом. У меня гольф сейчас кончится.
Орган передает ему запакованный в целлофан пульт. Кроме того, он снабжает мистера Вселенную глянцевым буклетом, на обложке которого схематически изображен человек в костюме каторжника, копающий сад, в то время как на заднем плане сидит милая пожилая леди в шезлонге, наслаждаясь чашечкой чая.
— Вы должны гарантировать, что благополучие приписанного будет…
— Хорошо, хорошо, — прерывает мистер Нетерпеливый. — Где мне расписаться?
Мой новый владелец говорит лишенным ударений, размеренным тоном человека, который проводит кучу времени, диктуя для машины.
Как только автобус отъезжает от дома, он распаковывает пульт, ставит его на максимум и пробует.
Я чувствую, как боль, начавшись в спине, пронизывает мое тело до кончиков пальцев на ногах и руках. Я ору как резаный.
В пульт встроен ограничитель: через пять секунд он автоматически выключается.
Я тяжело оседаю на порог.
— Вау! — говорит он. — Чуть не разбудил всю улицу! Давай убедимся, что мы понимаем друг друга, приятель. Мне не нравятся такие люди, как ты. Мне не нравится то, что ты сделал с моей компанией. Ты — подонок. Ты борешься с системой, которая принимает близко к сердцу интересы всех людей, вместо того, чтобы помочь себе и окружающим, найдя себе работу. Но теперь ты здесь, и нам придется как-то мириться друг с другом. Итак, не суй нос куда не следует, делай, что тебе говорят, и мы превосходно уживемся.
Он ведет меня к гаражу позади дома. В углу кинут грязный матрас и пара одеял.
— Пока что ты будешь спать здесь, — говорит он. — Моя жена будет нервничать, если ты будешь ночевать внутри. Ну-ка, где это у нас…
Он переворачивает несколько страниц, консультируясь с руководством, а я тем временем стою и восхищаюсь его коллекцией различных агрегатов, прикидывая, возможно ли убить человека пескоразбрасывателем.
— Ага, вот оно! — говорит он, нажимая несколько кнопок на пульте. — Если ты попытаешься войти в дом или отойти от этого места больше чем на двадцать метров, включится иммобилайзер. Спокойной ночи!
С этими словами он возвращается к своему гольфу. Он так и не спросил моего имени, не сказал мне своего и не уведомил меня, где находится туалет.
Позже я выскользнул наружу и помочился на его клумбу.
Джереми Хендерсон не был членом совета директоров «Южного Кабельного». Он не был даже старшим менеджером. Для этого ему недоставало ума. Он заведовал местным отделом продаж, хотя избегал именоваться этим титулом напрямую, пытаясь создать впечатление, что он — нечто более солидное, более высокооплачиваемое и более, мать его, незаменимое, чем какой-то там заведующий отделом продаж.
Когда компания обнаружила, что после того, как они поувольняли своих уборщиков и раздали нас своему старшему руководящему составу, у нее еще осталось некоторое количество наших ребят, она устроила лотерею. Джереми Хендерсон выиграл восемнадцать месяцев моей жизни благодаря тому, что набрал наибольшее количество очков в игре «Бусидо».
В доме Джереми Хендерсона было совсем немного печатных книг, не считая Библии, переплетенного собрания романов Джеффри Арчера (хе-хе!), руководства для начинающих по игре в го и экземпляра «Искусства войны» Сунь-Цзы — которое, вероятно, считалось в то время модным чтением для инициативных корпоративных работников.
Он целыми днями занимался в тренажерном зале и накачивался стероидами. Миссис (а она была именно миссис, не вздумайте сомневаться!) Хендерсон не работала. И чем меньше работы у нее было в доме, тем больше у Джереми было поводов для гордости.
Некоторое время, еще до того, как они поженились, он заигрывал с этой церковью, которая считает Фредди Меркьюри богом и верит, что он скоро вернется на Землю в космическом корабле. «Куин» были для ДХ эталоном классической музыки.
Теперь он являлся христианином, потому что христианами были все, кто имел значение, и еще потому, что в глубине души он нуждался в некоем тотальном контроле качества, который бы подтвердил его моральное превосходство над обитателями первого и второго квадрантов и всеми остальными, кто жил не так, как он. Самым основным страхом Джереми было, что кто-то может в чем-то превзойти его.
Полагаю, в SWOT-анализе
[59], который он сделал по моему поводу, я представлял для него одновременно благоприятную возможность (символ статуса, экономящее труд приспособление) и угрозу (я мог в чем-нибудь превзойти его).
Миссис Хендерсон — Наташа… Знаете, как узнают возраст деревьев по годовым кольцам? Если бы я обращал внимание на моду, мне было бы нетрудно узнать возраст Наташи, изучив следы ее пластических операций и пересадок. Я мог бы прозакладывать свою свободу, что у семидесяти процентов женщин ее возраста, живущих в Хилтон Ли, та же самая прическа, те же груди, тот же нос, те же губы, те же зубы, той же формы зад, тот же безупречный цвет лица…
Наташа выглядела как шлюха из мыльной оперы, но перед своим мужем и повелителем она была жмущейся в угол скромной мышкой. Она повстречалась с муженьком семнадцать лет назад — вышла замуж через две недели после того, как окончила школу. У нее никогда не было работы и скорее всего она никогда не имела никаких дел с другими парнями. Она была не из тех, что изменяют.
В ее распоряжении имелась всевозможная домашняя электроника, какой декоративная маленькая хаусфрау может только пожелать, включая «Мулинекс Энди» для комплексной уборки. У нее не было иных интересов в жизни, помимо мыльных опер по телевизору и разговоров о диетах с подругами за чаем с пирожными.
А еще она была неравнодушна к выпивке.
Около недели я мыл окна, красил (Джереми не доверял мне делать что-либо сложное), подстригал траву и даже получил разрешение на выход за ограду, чтобы пробежаться по магазинам. Едва ли не каждую минуту, что я бодрствовал, я думал о том, чтобы сделать ноги. Но в этом не было бы смысла: в чип встроен маяк, который эта мерзость может распознать на расстоянии нескольких миль, а вырезать чип, по их словам, было гиблым занятием. И мне совершенно не хотелось пытаться проводить хирургические операции на самом себе.
Через неделю моего плена ДХ устраивал одно из своих «знаменитых барбекю».
Разумеется, наиболее интересный кусочек мяса не поджаривался. Во всяком случае, не в буквальном смысле.
Около семи сад был уже полон сливками местного общества. Люди в футболках и тесных рубашках, предназначенных для того, чтобы они могли похвастаться своими консервированными мускулами, стояли кружком с бутылками «Будвара» и «Саппоро»
[60], разговаривая о машинах, гольфе, о ведении судебных дел и вопросах управления — и все до одного пытаясь показать, что они занимают более важное положение, чем это было в действительности. Женщины, в основном маленькие женушки, которые не работали годами (или, возможно, работали неполный день, но пытались скрыть это), говорили о детях или косметической хирургии и тоже пытались показать, что их мужья занимают более важное положение, чем это было в действительности. Здесь было также несколько детей, половина из которых бегала вокруг, смеясь и крича, а вторая половина стояла кружком, словно клонированные двойники своих родителей, выказывая либо вышколенное поведение и вежливость, либо преувеличенную вялую скуку.
Моей задачей было скользить лебедем вокруг гостей, разнося напитки и закуски — в белой рубашке, передничке и вышитом жилете, который Наташа купила для меня накануне. Я с ужасом думал, что мне придется проводить обряд над кучей горелого воняющего мяса, но я забыл, что присматривать за жарким — это Работа Настоящего Мужчины.
Моя основная миссия заключалась в том, чтобы меня видело как можно больше людей. Чтобы они спрашивали ДХ, кто я такой, а он небрежно отвечал: «Брайан? А, это наш приписанный. Маленький подарок от сэра Дэвида».
По сути, это было действительно так, поскольку именно глава их корпорации разыграл излишек членов «Границы» в лотерею — но Джереми, разумеется, ни в коем случае не собирался рассказывать им, как выиграл меня благодаря тому, что изображал из себя героя японских комиксов.
Ценность Хендерсонов достигла высшей отметки. Соратники широко улыбались ему и говорили, что скоро он станет слишком большой шишкой, чтобы водить с ними компанию, а потом собирались маленькими группками, чтобы позлословить о нем за его спиной.
Когда солнце начало закатываться, большинство женщин удалилось, чтобы уложить детей спать или поболтать в гостиной. Самцы сгрудились теснее вокруг догорающих углей барбекю, чтобы напиться уже по-настоящему и обменяться философскими взглядами.
Возможно, ДХ на какой-то момент перестал быть центром внимания, или дело было в чем-то другом, но внезапно я ощутил покалывание в основании черепа, повернулся и увидел, что он держит в руках пульт.
— Брайан, — позвал он. — Иди сюда!
Я подошел. Остальные прекратили разговаривать и уставились на меня.
— От барбекю осталось еще на один бургер, Брайан, — сказал он. — Хочешь съесть его?
— Нет, спасибо, ДХ, — ответил я непосредственным тоном. Мужчины заржали и принялись тыкать друг друга в ребра. Они никогда прежде не слышали, чтобы его называли «ДХ».
— Да брось, все нормально, съешь его, — сказал он, шлепая кусок мяса мертвой коровы в разрез булки.
— Я не ем мяса, ДХ, — холодно сказал я. Он и так знал это.
— А почему это, Брайан? Ты думаешь, что это негуманно? Ты думаешь, что ты лучше, чем все мы?
— Мне просто не нравится идея есть мясо мертвых животных, — сказал я.
Он полил бургер соусом и протянул его мне.
— Ты хочешь разрушить наш образ жизни, не так ли? Ты и твои придурочные дружки — вы хотите, чтобы мы снова жили в Средних веках, верно? Вам бы хотелось, чтобы мы все жили в земляных лачугах и ели траву?
Я не осознал тогда, насколько он был пьян. Наверное, было не слишком мудро бросать ему вызов, однако я сделал это.
— Все, чего я хочу — это жить в мире, где ресурсы планеты распределялись бы более равномерно и где каждый имел бы возможность полностью раскрыть свой потенциал как разумное существо, — сказал я.
Не забывайте, что за три месяца до этого я еще даже не слышал о «Границе Воды».
Он насмешливо повторил за мной последнюю фразу.
— А как насчет нас здесь? Разве мы не стремимся раскрыть свой потенциал как человеческие существа?
Я не ответил — мне показалось, что так будет лучше.
— Вот видите! — сказал он, обращаясь к остальным. — Я говорил вам, что он считает себя лучше нас всех! — И снова ко мне: — Съешь этот долбаный бургер! Или мне заставить тебя?
Я внутренне собрался. Он нажал кнопку на пульте, и меня пронизала боль.
Боль утихла. Некоторые из его приятелей смеялись, другие смущенно потупили глаза.
— Ты станешь есть этот вкусный бургер, Брайан?
— Нет, — отвечал я настолько спокойным тоном, насколько мог.
Он увеличил мощность. Я упал на землю, корчась на траве и стараясь не завопить.
Все закончилось. Я поднял глаза. ДХ стоял надо мной, вопросительно приподняв бровь и протягивая мне бургер.
— Нет, — сказал я.
— Кто-нибудь еще хочет развлечься? — со смехом предложил он собравшимся, подняв пульт над головой. Желающих не было. Он еще больше увеличил мощность — возможно, до максимума. На этот раз я все же закричал.
Пульт выключился. Я сумел только прохрипеть:
— Иди… на х..!
И тут он взорвался.
— Ты, жалкий вонючий долбаный преступник! Ты приходишь в мой дом, словно Господь Бог Всемогущий, ты насмехаешься над нами, ты думаешь, что ты, мать твою, выше всех нас! Но кто ты такой? Что у тебя сеть? Ничего — у тебя нет ничего! Ты сам — ничто! И я, черт побери, сломаю тебя, ты, жалкий кусок дерьма!
Он снова нажал на пульт, и я принялся вопить, словно слон, страдающий зубной болью.
Мне показалось, что боль длилась несколько часов, хотя это были всего лишь пять секунд. Когда это закончилось, чей-то голос произнес:
— Остынь, Джереми. Хватит с него. Брось…
— Я, черт побери, сломаю его, даже если это будет последнее, что я сделаю в этой жизни, — бормотал ДХ, в то время как кто-то открывал для него новую бутылку.
На рассвете следующего дня ДХ просунул голову в дверь гаража и сказал, что мы идем в церковь. Он выдал мне костюм — яркий, бутылочно-зеленого цвета — и затолкал меня в ванную.
Вновь меня выставляли напоказ. Выяснив, что я умею водить машину, он даже чуть не дал мне ключи, но потом решил, что мне нельзя доверить его драгоценную четырехприводную «Ладу Островник». А жаль. Я бы напугал его до умопомрачения, ведя ее небрежно; он все равно не осмелился бы использовать пульт, чтобы остановить меня.
В Хинтон Ли с его населением в две с половиной тысячи человек не было своей церкви. Мы отправились в какой-то поселок поблизости на примитивную евангелистскую службу — из тех, что оправдывают человеческую алчность. Никаких глупостей вроде «люби своего ближнего», никаких «добрых самаритян» или «подставь правую щеку» — только не для этого сборища. Вместо этого викарий (или пастор, или как он там у них называется) объяснял нам, что Библия — это Божья Инструкция по Использованию Жизни.
День был солнечный, и после службы мы все задержались во дворе церкви, чтобы пообщаться. ДХ непринужденно беседовал со стоящими выше по социальной лестнице, а Наташа обменивалась банальностями со своими подругами.
Регулярные походы в церковь обещали быть замечательным времяпровождением.
Ко мне подошел ЖД и хлопнул меня по плечу. На какое-то мгновение я не узнал его, поскольку он, так же как и я, был вымыт и одет в костюм. Он принадлежал самому Главному и жил в довольно сносных условиях в комнате над гаражом сэра Дэвида. У сэра Дэвида была обширная печатная и электронная библиотека, и он позволял ЖД пользоваться ею, когда тот не был занят, ухаживая за двумя акрами его сада.
К нам подошли еще двое наших, также разукрашенные, словно обед богача.
А потом появилась Мо! Она выглядела до невероятия отмытой, крепкой и здоровой в своем цветастом ситцевом платье и соломенной шляпке-канотье.
Никто из нас не опознал друг друга в церкви, и теперь мы спешили обменяться новостями. Я рассказал им, как ДХ пытался заставить меня есть мясо. Мо глядела так, словно была готова убить его на месте.
— У него есть виртуальный костюм? — спросил ЖД.
— Наверное, — сказал я. — Он выиграл меня в виртуальной игре.
— Есть идеи, чем он пользуется, чтобы добиться реалистичности? — спросил ЖД.
Толстой Лев Николаевич
Я не уловил его мысли.
О жизни
— Ну, ощущалки там, усилители… Может быть, наркотики, повышающие чувствительность, — подсказала Мо, улыбаясь ему.
Я пожал плечами.
— Ладно, неважно, — сказал ЖД. — Наверняка он что-нибудь использует. Они все так делают. Постарайся быть в церкви на следующей неделе. Я притащу для тебя пару амулетов.
Л.Н.Толстой
Мы с Мо принялись болтать. Она тоже жила в Хинтон Ли, у самого молодого из наших владельцев. Оказывается, Джереми на самом деле выиграл нас обоих, но его босс заставил его передать второго из приписанных — Мо — их младшему локальному менеджеру по сбыту, Уэйну Робертсу.
О ЖИЗНИ
— Он тоже дерьмо, — рассказывала Мо, — но могло быть и хуже. До сих пор он не делал попыток меня изнасиловать. Моя задача в основном…
L\'homme n\'est qu\'un roseau, le plus faible de la nature, mais о est un roseau pensant. Il ne faut pas que l\'univers entier s\'arme pour l\'ecraser. Une vapeur, une goutte d\'eau suffit pour le tuer. Mais quand l\'univers l\'ecraserait, l\'homme serait encore plus noble que ce qui le tue, parce qu\'il sait qu\'il meurt; et l\'avantage que l\'univers a sur lui, l\'univers n\'en sait rien. Ainsi, toute notre dignite consiste dans la pensee. C\'est de la qu\'il faut nous relever, non de l\'espace et de la duree. Travaillons donc a bien penser: voila le principe de la morale.
К Мо подбежали три маленькие девочки и мальчик, который был старше всех, но не больше семи лет. Они сгрудились возле ее ног, говоря все разом, каждый пытался что-то ей показать или о чем-нибудь спросить.
Pascal.
[Человек не что иное, как тростник, очень слабый по природе, но этот тростник мыслит. Незачем целой вселенной ополчаться, чтобы его раздавить. Пара, капли воды достаточно, чтобы его умертвить. Но если бы даже вселенная раздавила его, человек был бы еще более благороден, чем то, что его убивает, потому что он знает, что он умирает; а вселенная ничего не знает о том преимуществе, которое она имеет над ним. Итак, все наше достоинство состоит в мысли. В этом отношении мы должны возвышать себя, а не в отношении к пространству и времени, которое мы не сумели бы наполнить. Постараемся же научиться хорошо мыслить: вот принцип нравственности. Паскаль.]
— Знакомься: это Робертсово семейство. Я у них гувернантка. У моих владельцев слишком много детей и маловато денег. А у Джеззера есть собака? — спросила она, в то время как младшая девочка пыталась вскарабкаться по ее ноге.
Zwei Dinge erfullen mir das Gemuth mit immer neuer und zunehmender Bewunderung und Ehrfurcht, je ofter und anhaltender sich das Nacndenken damit beschaftigt: der bestirnte Himmel uber mir, und das moralische Gesetz in mir... Das erste fangt von dem Platze an, den ich in der ausseren Sinnenwelt einnehme, und erweitert die Verknupfung, darin ich stehe, ins unabsehlich Grosse mit Welten uber Welten und Systemen von Systemen, uberdem noch in grenzenlose Zeiten ihrer periodischen Bewegung, deren Anfang und Fortdauer. Das zweite fangt von meinem unsichtbaren Selbst, meiner Personlichkeit an, und stellt mich in einer Welt dar, die wahre Unendlichkeit hat, aber nur dem Verstande spurbar ist, und mit welcher ich mich, nicht wie dort in blos zufalliger, sondern allgemeiner und notwendiger Verknupfung erkenne.
Какой-то человек махнул рукой, подзывая ее с детьми к себе.
Kant. [Krit. der pract. Vern. Beschluss] 1.
— Мы гуляем в парке каждое утро, между десятью и одиннадцатью, — сказала она, прощаясь.
[Две вещи наполняют душу постоянно новым и возрастающим удивлением и благоговением и тем больше, чем чаще и внимательнее занимается ими размышление: звездное небо надо мной и нравственный закон во мне. То и другое, как бы покрытые мраком или бездною, находящиеся вне моего горизонта, я не должен исследовать, а только предполагать; я вижу их перед собой и непосредственно связываю их с сознанием своего существования. Первое начинается с того пункта, какой занимаю я во внешнем чувственном мире, и расширяет связь, в которой нахожусь я, в неизмеримую величину в сравнении с мирами миров и с системами систем и сверх того расширяет свое периодическое движение, его начало и продолжение в беспредельные времена. Второе начинается с моего невидимого \"я\", с моей личности и изображает меня в мире, который имеет истинную бесконечность и постигается только рассудком, и с которым, а через него и со всеми другими видимыми мирами, я познаю себя не только в случайной, как там, но во всеобщей и необходимой связи. Кант. [Критика практического разума. Заключение.]]
\"Заповедь новую даю вам, да любите друг друга\".
Ев. Иоан. XII, 34.
ДХ снизошел до того, чтобы пригласить меня на воскресный обед — как я понял, в среде людей на постоянной хорошо оплачиваемой работе это был чрезвычайно важный ритуал. Наташа разложила по тарелкам еду от «Маркса и Спаркса». Они больше не тратили силы, пытаясь заставить меня есть мясо. На столе также стояла бутылка какого-то словацкого пойла — ДХ состоял в членах Клуба Выпивох при некоем Ежемесячном Клубе, что ли. Он сказал, что это отличная штука; по мне, так это был чистый уксус.
ВСТУПЛЕНИЕ
Представим себе человека, которого единственным средством к жизни была бы мельница. Человек этот - сын и внук мельника и по преданию твердо знает, как надо во всех частях ее обращаться с мельницей, чтобы она хорошо молола. Человек этот, не зная механики, прилаживал, как умел, все части мельницы так, чтобы размол был спорый, хороший, и человек жил и кормился.
После обеда ДХ расстегнул несколько пуговиц, заложил руки за спинку стула и пустился в разглагольствования. Он прочел нам лекцию о том, что все безработные прирожденные лентяи, и о том, как он вытащил себя из грязи за ботиночные шнурки благодаря сочетанию тяжкого труда и ориентации на фундаментальные принципы морали. Те, у кого нет работы, нет жилья, нет надежды, видите ли, бедны материально оттого, что они бедны нравственно — стандартная мантра всех самодовольных идиотов с незапамятных времен.
Но случилось этому человеку ра 1000 здуматься над устройством мельницы, услыхать кое-какие неясные толки о механике, и он стал наблюдать, что от чего вертится.
— Разве бы тебе не хотелось иметь все это, Брайан? — спросил он, обводя рукой вокруг себя, охватывая жестом свой дом, машину, холодильник, жену… Он не стал дожидаться ответа. — Ты мог бы, если бы у тебя достало выдержки хорошенько поработать ради этого. В этой жизни ничего не дастся за просто так. Ты смышленый парень, время еще есть — почему бы тебе не попробовать?
И от порхлицы до жернова, от жернова до вала, от вала до колеса, от колеса до заставок, плотины и воды, дошел до того, что ясно понял, что все дело в плотине и в реке. И человек так обрадовался этому открытию, что вместо того, чтобы, по-прежнему, сличая качество выходящей муки, опускать и поднимать жернова, ковать их, натягивать и ослаблять ремень, стал изучать реку. И мельница его совсем разладилась. Стали мельнику говорить, что он не то делает. Он спорил и продолжал рассуждать о реке. И так много и долго работал над этим, так горячо и много спорил с теми, которые показывали ему неправильность его приема мысли, что под конец и сам убедился в том, что река и есть самая мельница.
Я мог бы сказать ему, что все это просто белый шум, но предпочел промолчать.
На все доказательства неправильности его рассуждений такой мельник будет отвечать: никакая мельница не мелет без воды; следовательно, чтоб знать мельницу, надо знать, как пускать воду, надо знать силу ее движения и откуда она берется, - следовательно, чтобы знать мельницу, надо познать реку.
Он пожал плечами.
Логически мельник неопровержим в своем рассуждении. Единственное средство вывести его из его заблуждения состоит в том, чтобы показать ему, что в каждом рассуждении не столько важно само рассуждение, сколько занимаемое рассуждением место, т. е. что для того, чтобы плодотворно мыслить, необходимо знать, о чем прежде надо мыслить и о чем после; показать ему, что разумная деятельность отличается от безумной только тем, что разумная деятельность распределяет свои рассуждения по порядку их важности: какое рассуждение должно быть 1-м, 2-м, 3-м, 10-м и т. д. Безумная же деятельность состоит в рассуждениях без этого порядка. Нужно показать ему и то, что определение этого порядка не случайно, а зависит от той цели, для которой и производятся рассуждения.
Цель всех рассуждений и устанавливает порядок, в котором должны располагаться отдельные рассуждения, для того чтобы быть разумными.
— Я — победитель, — сказал он. — У меня просто не получается проигрывать. К концу твоего срока здесь ты будешь видеть все моими глазами.
И рассуждение, не связанное с общей целью всех рассуждений, безумно, как бы оно ни было логично.
ЖД был прав. Загрузив тарелки в посудомоечную машину (единственное, что он сделал по дому за всю неделю), он достал из шкафчика над раковиной маленькую ониксовую коробочку, выкатил на ладонь две таблетки, проглотил их и вышел из комнаты.
Цель мельника в том, чтобы у него был хороший размол, и эта-то цель, если он не будет упускать ее из вида, определит для него несомненный порядок и последовательность его рассуждений о жерновах, о колесе, плотине и о реке.
Без этого же отношения к цели рассуждений, рассуждения мельника, как бы они ни были красивы и логичны, сами в себе будут неправильны и, главное, праздны; будут подобны рассуждениям Кифы Мокеевича, рассуждавшего о том, какой толщины должна бы быть скорлупа слонового яйца, если бы слоны выводились из яиц как птицы. И таковы, по моему мнению, рассуждения нашей современной науки о жизни.
Он снова появился в первоклассном виртуальном костюме — комбинации проволочного жилета и черных пластиковых сенсорных прокладок. В руке у него был один из этих деревянных японских тренировочных мечей.
Жизнь есть та мельница, которую хочет исследовать человек. Мельница нужна для того, чтобы она хорошо молола, жизнь нужна только затем, чтобы она была хорошая. И эту цель исследования человек не может покидать ни на одно мгновение безнаказанно. Если он покинет ее, то его рассуждения неизбежно потеряют свое место и сделаются подобны рассуждениям Кифы Мокеевича о том, какой нужен порох, чтобы пробить скорлупу слоновых яиц.
Выйдя в сад, он встал посреди лужайки, опустил маску визора и провел следующие два часа, сражаясь с пустотой, похожий на чрезвычайно рассерженного жука-переростка.
Исследует человек жизнь только для того, чтобы она была лучше. Так и исследовали жизнь люди, подвигающие вперед человечество на пути знания. Но, рядом с этими истинными учителями и благодетелями человечества, всегда были и теперь есть рассудители, покидающие цель рассуждения и вместо нее разбирающие вопрос о том, отчего происходит жизнь, отчего вертится мельница. Одни утверждают, что от воды, - другие, что от устройства. Спор разгорается, и предмет рассуждения отодвигается все дальше и дальше и совершенно заменяется чуждыми предметами.
Есть старинная шутка о споре жидовина с христианином. Рассказывается, как христианин, отвечая на запутанные тонкости жидовина, ударил его ладонью по плеши так, что щелкануло, и задал вопрос: от чего щелкануло? от ладони или от п 1000 леши? И спор о вере заменился новым неразрешимым вопросом.
Что-то подобное с древнейших времен рядом с истинным знанием людей происходит и по отношению к вопросу о жизни.
Неделя прошла тихо. Джеззер (как называла его Мо) от девяти до девяти сидел на работе, Наташа смотрела телевизор, ходила в магазин и играла в бридж со своими подругами. Снедаемый скукой, я убедил Джеззера позволить мне работать в его саду. Кроме того, я каждое утро ходил на прогулку с волком, которого звали Кинг.
С древнейших времен известны рассуждения о том, отчего происходит жизнь? от невещественного начала или от различных комбинаций материи? И рассуждения эти продолжаются до сих пор, так что не предвидится им никакого конца, именно потому, что цель всех рассуждений оставлена и рассуждается о жизни независимо от ее цели; и под словом жизнь разумеют уж не жизнь, а то, отчего она происходит, или то, что ей сопутствует.
В парке я встречался с Мо и теми двумя из ее подопечных, которые были слишком малы, чтобы ходить в школу. Мы говорили и говорили без конца — чаще всего ни о чем в особенности. Никто из нас не хотел слишком сосредотачиваться на нашем настоящем положении. Естественно, нам приходилось быть осмотрительными; самое большее, что мы себе позволяли — это обменяться рукопожатием, но тем не менее я по-настоящему влюбился. И мне нравилось думать, что и она тоже.
Теперь, не только в научных книжках, но и в разговорах, говоря о жизни, говорят не о той, которую мы все знаем, - о жизни, сознаваемой мною теми страданиями, которых я боюсь и которые ненавижу, и теми наслаждениями и радостями, которых я желаю; а о чем-то таком, что, может быть, возникло из игры случайности по некоторым физическим законам, а может быть и от того, что имеет в себе таинственную причину.
Теперь слово \"жизнь\" приписывается чему-то спорному, не имеющему в себе главных признаков жизни: сознания страданий и наслаждений, стремления к благу.
В воскресенье мы снова встретили в церкви ЖД и кое-кого из остальных. Он украдкой сунул мне два каких-то маленьких предмета.
\"La vie est l\'ensemble des fonctions, qui resistent a la mort. La vie est l\'ensemble des phenomenes, qui se succedent pendant un temps limite dans un etre organise\".
— Ты разберешься, что с ними делать, — сказал он. — Тот чип, который уже есть, вынимать не надо, просто воткни это в соседний порт. Я назвал его Иеронимус.
\"Жизнь есть двойной процесс разложения и соединения, общего и вместе с тем непрерывного. Жизнь есть известное сочетание разнородных изменений, совершающихся последовательно. Жизнь есть организм в действии. Жизнь есть особенная деятельность органического вещества. Жизнь есть приспособление внутренних отношений к внешним\".
Васильев Соломон
Не говоря о неточностях, тавтологиях, которыми наполнены все эти определения, сущность их всех одинакова, именно та, что определяется не то, что все люди одинаково бесспорно разумеют под словом \"жизнь\", а какие-то процессы, сопутствующие жизни и другим явлениям.
Я спрятал его «амулеты» в карман брюк и тут же забыл об этом до тех пор, пока позже в этот же день Джеззер не вышел на лужайку со своим мечом. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что ЖД дал мне маленькую пластмассовую баночку с таблетками и какую-то примочку, из которой торчало около полудюжины тоненьких контактиков.
Контактная служба ада\\рая
Под большинство этих определений подходит деятельность восстанавливающегося кристалла; под некоторые подходит деятельность брожения, гниения, и под все подходит жизнь каждой отдельной клеточки моего тела, для которых нет ничего - ни хорошего, ни дурного. Некоторые процессы, Происходящие в кристаллах, в протоплазме, в ядре протоплазмы, в клеточках моего тела и других тел, называют тем словом, которое во мне неразрывно соединено с сознанием стремления к моему благу.
В этот день было уже поздно что-либо пробовать. Кроме того, хотя Джеззер и заслуживал любого кошмара, уготовленного для него Железным Джоном, но со времени того инцидента прошло уже больше недели, и за это время я его почти не видел. Я был влюблен, и если отбросить тот факт, что я мало чем мог себе помочь в этом смысле, моя жизнь была почти переносимой.
Рассуждение о некоторых условиях жизни, как о жизни, все равно, что рассуждение о реке, как о мельнице. Рассуждения эти, может быть, для чего-нибудь очень нужны. Но рассуждения эти не касаются того предмета, который они хотят обсуживать. И потому все заключения о жизни, выводимые из таких рассуждений, не могут не быть ложны.
Глава 1
Моя беда в том, что я слишком быстро успокаиваюсь.
Слово \"жизнь\" очень коротко и очень ясно, и всякий понимает, что оно значит. Но именно потому, что все понимают, что оно значит, мы и обязаны употреблять его всегда в этом понятном всем значении. Ведь слово это понятно всем не потому, что оно очень точно определено другими словами и понятиями, а, напротив, потому, что слово это означает основное понятие, из которого выводятся многие, если не все другие понятия, и поэтому для того, чтобы делать выводы из этого понятия, мы обязаны прежде всего принимать это понятие в его центральном, бесспорном для всех значении. А это-то самое, мне кажется, и было упущено спорящими сторонами по отношению к понятию жизни. Случилось то, что основное понятие жизни, взятое вначале не в его центральном значении, вследствие споров о нем все более и более удаляясь от основного, всеми признаваемого центрального значения, потеряло наконец свой основной смысл и получило другое, несоответствующее ему значение. Сделалось то, что самый центр, из которого описывали фигуры, оставлен и перенесен в новую точку.
Спорят о том, есть ли жизнь в клеточке или в протоплазме или еще ниже, в неорганической материи? Но прежде чем спорить, надо спросить себя: 1000 имеем ли мы право приписывать понятие жизни клеточке?
Прошла еще одна неделя, и дела шли все лучше и лучше. Я встречался с Мо каждый божий день, а однажды вечером Наташа, у которой на протяжении рабочего дня оставался пульт, но которая ни разу им не воспользовалась, даже взяла меня с собой в магазин. Это был первый раз, когда мы обменялись больше, чем несколькими фразами — правда, говорил в основном я, распространяясь насчет своих любимых писателей. Уж не знаю, что она смогла вынести из всего этого; полагаю, что она просто в первый раз увидела во мне человеческое существо, а не преступника. Может быть, она почувствовала, что моя образованность и умение тонко чувствовать (ха-ха!) тоже чего-то стоят. Как бы то ни было, она позволила мне зайти в книжную лавку, воспользовавшись одной из своих кредитных карточек.
В глаза ударил яркий красный свет. Значит надо спешить. Словно на автопилоте я двинулся вперед. Полоса белая, полоса чёрная, снова белая и опять чёрная... \"Зебра\". Мимо пробежал человек. За ним еще двое. Взгляд автоматически устремился им вслед. Метрах в десяти от пешеходного перехода уже собиралась толпа зевак вокруг молодого парня в чёрном джинсовом костюме. Человек лежал на спине в медленно расползающемся красном пятне. На бледном лице застыла улыбка облегчения. В остекленевших глазах наверняка отражалось голубое небо с неторопливо проплывающими облаками. Я невольно улыбнулся и тоже взглянул вверх. Всё было затянуто серой пеленой. Странно, я был абсолютно уверен, что светит яркое утреннее солнце. Длинные чёткие тени вокруг доказывали правоту ощущений. Машинально я посмотрел на свои старенькие электронные часы. \"Монтаны\" утверждали, что уже без пяти восемь утра. А ведь опаздываю. Ускорив шаг, я чуть было не столкнулся с девушкой, наблюдавшей картину за моей спиной с другой стороны дороги.
Мы говорим, например, что в клеточке есть жизнь, что клеточка есть живое существо. А между тем основное понятие жизни человеческой и понятие той жизни, которая есть в клеточке, суть два понятия, не только совершенно различные, но и несоединимые. Одно понятие исключает другое. Я открываю, что мое тело все без остатка состоит из клеточек. Клеточки эти, мне говорят, имеют то же свойство жизни, как и я, и суть такие же живые существа, как и я; но себя я признаю живым только потому, что я сознаю себя со всеми клеточками, составляющими меня, одним нераздельным живым существом. Весь же я без остатка, мне говорят, составлен из живых клеточек. Чему же я припишу свойство жизни клеточкам или себе? Если я допущу, что клеточки имеют жизнь, то я от понятия жизни должен отвлечь главный признак своей жизни, сознание себя единым живым существом; если же я допущу, что я имею жизнь, как отдельное существо, то очевидно, что клеточкам, из которых состоит все мое тело и о сознании которых я ничего не знаю, я никак не могу приписать того же свойства.
А потом настал субботний вечер…
Или я живой и во мне есть неживые частицы, называемые клеточками, - или есть сонмище живых клеточек, а мое сознание жизни не есть жизнь, а только иллюзия.
- Извините, не подскажете который час? - Вырвалось у меня.
Мы ведь не говорим, что в клеточке есть что-то такое, что мы называем брызнь, а говорим, что есть \"жизнь\". Мы говорим: \"жизнь\", потому что под этим словом разумеем не какой-то х, а вполне определенную величину, которую мы знаем все одинаково и знаем только из самих себя, как сознание себя с своим телом единым, нераздельным с собою, и потому такое понятие неотносимо к тем клеточкам, из которых состоит мое тело.
Девушка медленно и неуверенно перевела взгляд, будто искала меня глазами и никак не могла найти. Наконец сфокусировавшись, она удивленно подняла брови и открыла рот, собираясь уже что-то сказать, как вдруг замерла в нерешительности. Мне показалось, что она вот-вот улыбнется. К сожалению этого не произошло. Вновь взглянув на несчастного, окружённого толпой зевак, она нахмурилась. Легкий порыв ветра разметал её каштановые волосы. Еле заметный вздох, и на её прекрасном лице (странно, что только сейчас я понял, она действительно прекрасна) воцарилось спокойствие.
Я не знал, когда Наташа захочет в следующий раз расстаться с карточкой и станет ли она вообще это делать, поэтому распорядился ее деньгами на всю катушку. В полночь я сидел в гараже, обложившись своими любимыми классиками научной фантастики.
- Без пяти восемь, - сказала она мелодичным голосом, даже не взглянув при этом на часы.
Какими бы исследованиями и наблюдениями ни занимался человек, для выражения своих наблюдений он обязан под каждым словом разуметь то, что всеми одинаково бесспорно разумеется, а не какое-либо такое понятие, которое ему нужно, но никак не сходится с основным, всем известным понятием. Если можно слово \"жизнь\" употреблять так, что оно обозначает безразлично: и свойство всего предмета, и совсем другие свойства всех составных частей его, как это делается с клеточкой и животным, состоящим из клеточек, то можно также употреблять и другие слова, - можно, например, говорить, что так как все мысли из слов, а слова из букв, а буквы из черточек, то рисование черточек есть то же, что изложение мыслей, и потому черточки можно назвать мыслями.
Нотки металла я уловил мгновенно. Холодно поблагодарив за столь бесценную информацию, я быстрым шагом направился по дороге. Пару минут я шел, ни о чем не думая. Лишь асфальт перед глазами да иногда люди, прущие напролом, только и успевай отскакивать.
Джеззер с Наташей ушли куда-то на вечеринку, оставив меня с иммобилайзером, выставленным на двадцать ярдов. Это означало, что если в доме вспыхнет пожар или в него залезут грабители, я ни черта не смогу с этим сделать. Дерьмо.
Наконец я дошел до развилки. Теперь или направо, или налево. Пришлось посмотреть по сторонам. Местность была до боли знакомой, каждый кустик, каждое деревце. Заблудиться невозможно. И, тем не менее, я стоял в нерешительности. Куда теперь? Куда я вообще иду? На автопилоте взглянул на свои \"монтаны\". По-прежнему без пяти восемь. Стоят, хоть и электронные. Впрочем, с моими часами чего только не происходило. Невесело вздохнув, я вновь поднял глаза вверх. Там стало ещё серей. Не так как обычно, когда всё затянуто облаками. Сейчас это выглядело так, словно на определенной высоте растянули огромный плакат на всё небо. Не хватало лишь номера телефона и кричащей надписи: \"ЗДЕСЬ МОГЛА БЫТЬ ВАША РЕКЛАМА\".
Самое обычное явление, например, в научном мире - слышать и читать рассуждения о происхождении жизни из игры физических, механических сил.
Я слышал, как они вернулись посреди ночи, и уже почти засыпал, когда из дома донеслись его вопли.
Никто из прохожих не обращал внимания на такое необычное атмосферное явление. А меня оно стало всё больше беспокоить. Казалось кромка неба медленно, но неустанно приближалась к земле. И момент, когда она соприкоснётся с верхушками деревьев, уже не за горами.
Потом боковая дверь в гараж распахнулась. За ней стоял Джеззер в модном нижнем белье, с пультом в руке. Другой рукой он протолкнул перед собой Наташу. На ней была шелковая ночная рубашка.