— Сейчас не время для таких тонкостей, — сказал Берк.

– Да, ты действительно выглядишь счастливым, – сказала Оснат. – Извини, ошиблась. Пойду тренировать свои клише на ком-нибудь другом.

— Я не могу идти против себя. Чего вы хотите?

Он снова отпил из стакана.

— Не знаю. Но мы в пиковом положении.

— Я не понимаю.

– Нет-нет. В моем случае уже ничего не поделаешь.

— Он хочет сказать, что наше положение безвыходно, — объяснил Нису Стоун. Потом продолжал, обращаясь к Берку: — Нам-то безразлично. Но я его понимаю. Он не может второй раз пойти туда за лодкой. И там теперь, наверно, очень следят.

– А, тогда так и говори, – ответила Оснат. – Для тех, кто в отчаянном положении, у нас отдельная цена.

— Все равно. Вопрос стоит так: или мы берем у кого-то лодку, или остаемся здесь.

— Есть другие пути.

Он снова улыбнулся, а Оснат стала протирать и без того чистый стакан.

— Говори, я слушаю, — сказал Берк.

— Я еще пока не знаю, — сказал Стоун.

– Что случилось? – наконец спросила она.

— Пойдем по деревням, — сказал Нис. — Есть ведь нам надо?

— А в этом вопросе у вас нет угрызений?

– Я влюбился.

— Его угрызения понятны, — мягко сказал Стоун, чтобы прекратить это.

– А она не ответила взаимностью?

Энгес Берк был бит с обеих сторон. Мы самый настоящий триумвират, но я всегда остаюсь в одиночестве. У этих двоих мозги одинаково устроены. Какого черта они думают о таких мелочах, раз это верный путь к спасению. Даже если в деревне теперь полно немцев, стоит рискнуть. Нам известно место, где есть лодки. Значит, надо идти туда и достать лодку.

— Может быть, если бы я не знал, я бы смотрел иначе. — Это сказал Нис, как бы оправдывая Берка.

– Что? Нет. Просто влюбился. Это недостаточно плохо?

— Чего не знал?

— Если б я был в вашей стране, я бы смотрел так, как вы.

– Почему плохо?

— А какая разница?

– Издеваешься? Все. Больше делать нечего. Конец.

— Большая.

– Что?

Берк замолчал, признавая свое поражение.

Еще до рассвета они поднялись на белый утес с той стороны, где было всего ниже, и, следуя за Стоуном, стали спускаться по склону горы, кольцом окружавшей деревню. Все время над ними жужжали ночные самолеты, потому что аэродром Тимбаки был совсем близко. Стоун вел со свойственной ему спокойной уверенностью, но куда — этого не знал никто.

– Я думал, что у меня еще есть время. Боже мой, за что? Есть еще столько девушек! Почему Ты показал мне ее сейчас? Не жалко? – Он покачал головой, как будто не веря. – Ловушка захлопнулась.

– Захлопнулась – и все, дружище, – сказала Оснат. – Захлопнулась – и все.

Берка все еще злила нелогичность того, что они делали, вместе с тем он был удивлен. Он размышлял о непоколебимом спокойствии Стоуна. О том, как мало он вообще говорит. Он служит буфером между ним, Берном, и Нисом. На Берка эта непоколебимая уравновешенность действовала раздражающе. Вот они идут куда-то, неизвестно куда, только чтоб уйти подальше от железноголовых. Да, черт возьми. Ну и что ж из этого? Что? Что? Что? Он понемногу начинал понимать то, что Стоун предвидел с самого начала: нельзя осуществить побег точно по заранее обдуманному плану. Вот теперь пришлось сделать ход, который имеет только негативный смысл, просто переменить место укрытия. Они действуют сейчас без всякого плана. Энгес Берк злился, считая, что логичным было бы идти к Спада за другой лодкой.

Да уж, немало странных типчиков попадается на этой работе…

Стоун не находил причин ни злиться, ни отчаиваться, как Берк. Для него то, что они делали сейчас, было необходимым отступлением. Они на этот раз потерпели поражение и нужно было сберечь себя для следующего раза. Это была негативная необходимость. Стоун умел быть терпеливым.

– Ты здесь впервые, да?

Для Ниса это не имело значения. Уехать или остаться — само по себе было несущественно. Он хотел добраться до Египта. Но не видел в этом бегстве настоящего выхода для себя. Отсутствие перспективы здесь — вот что толкало его. Желание быть там, где схватка носила более решительный характер, где шла непосредственная борьба. Здесь, на Крите, борьба не была непосредственной, ее исход зависел от внешних событий. Нет. Нет. Нет, Лучше быть там, где исход решается в открытом бою. Это лучше, чем пинки в зад из-за угла. А тут в сущности все к тому только и сводится. Он понимал чувства, которые за этим кроются, простые и естественные. Но это не решающая борьба.

– Да, – признался он.

И они шли дальше.

Стоун вел, не останавливаясь. Мимо деревни, задами, в обход. Он шел до самого утра. Он знал о местности только то, что вчера удалось разглядеть с вершины утеса, но был уверен, что идет правильно. Он вел их к югу от Тимбаки, стараясь держаться все время параллельно Астерусской горной цепи. Они то спускались, то поднимались по невысоким уступам со стороны Мессарской равнины. Но на равнину не выходили. Чем дальше от моря, тем больше деревьев росло на склоне. И, наконец, войдя в густую чащу кленов и платанов, Стоун остановился.

– Первый стакан пива – за счет заведения, – подбодрила его Оснат.

— Дальше можно не идти, — сказал он.

– Спасибо.

Утро уже брезжило.

Все трое сели молча.

– Но второй – по двойной цене.

— Ну, теперь что? — начал разговор Берк.

– Тогда…

— Вы как думаете? — спросил его Нис.

— Думаю, что надо идти в ту деревню за лодкой.

– Шутка, успокойся, – сказала она. – Пей. И помни, что девяносто процентов людей по всему миру, которые сейчас сидят и пьют пиво, мечтали бы оказаться на твоем месте.

— Перестань, — сказал Стоун.

Бородач в зеленой кепке усмехнулся ей с другой стороны стойки.

Тут вдруг Берк сорвался. Давно уже у него накипало внутри.

— Слушайте, — сказал он. — Ну вас к черту обоих. Я иду в ту деревню и беру там лодку. Идете вы со мной? Да или нет?

– Что, Бижу? – спросила она.

Он встал и принялся счищать мокрые листья, кучками налипшие на подошвы его башмаков.

— Я найду дорогу, — сказал он.

Его действительно зовут Бижу? Ясно, что нет. Но так он представился, когда впервые сюда пришел, и она не стала ничего выяснять.

— Дорогу-то ты найдешь, — с расстановкой заметил Стоун.

– Ты сказала, что к тем, кто в отчаянном положении, отношение особое, – сказал он.

— Да. И с лодкой тоже справлюсь, не сдохну.

— Вы не понимаете, что вы хотите сделать. — На этот раз терпел поражение Нис.

– Ты не в таком положении, Бижу. Мы знакомы достаточно давно.

— Все понимаю, — сказал Берк.

– Я все слышу! – закричали из кухни.

— Нет, не понимаете, — сказал Нис.

– Соус в салате – дрянь! – закричал в ответ Бижу. – Самая настоящая!

— Вам что, — продолжал Берк. — Вы тут в конце концов почти дома. Но я не желаю здесь оставаться. А без лодки отсюда не уйдешь.

– Ты имеешь в виду «Тысячу островов»? – спросила Оснат.

— Ты твердо решил, Энгес? — Стоун открывал ему лазейку.

– Если бы. Тут даже трехсот островов нет, – сказал он. – А кроме того, пусть пока я и не в отчаянии, но если услышу еще одну песню «Пиксиз» – тут же встану и пойду домой, вернусь с огнеметом и сожгу это место со всеми, кто тут сидит!

— Да.

— Можно попытаться в другом месте.

– А откуда у тебя огнемет? – с интересом спросила Оснат.

— Где это? Другого места нет, — сказал Берк. — Сам знаешь.

— Пожалуй, — сказал Стоун уклончиво и нехотя.

– Уж найду, – сказал он. – Может, мне друзья подарят. Сегодня у меня день рождения, – может быть, кто-нибудь сделает мне сюрприз? Я приду домой – а там у двери огнемет в подарочной упаковке?

— В какой деревне ни возьмешь лодку, будет то же самое, — сказал Берк Нису.

— Мы там уже одну взяли, — сказал Нис.

– У тебя правда сегодня день рождения? – улыбнулась Оснат. – А что же ты молчишь?

— Какое это имеет значение? — Энгес Берк раздражался все больше.

— Для такой деревушки — большое.

– Ну вот, теперь говорю. Ты подаришь мне то, что я хочу?

— Не знаю почему. Когда за них немцы возьмутся, еще не то будет. Бессмысленно деликатничать там, где другой не знает пощады.

— Я вам в этом не помощник.

– Еще виски, Бижу? В твоем возрасте вредно.

— Черт вас дери. Да хоть вернемся туда. Может быть, там скажут, где еще можно достать лодку. Может быть, удастся переждать там:

Наступило долгое молчание.

– Ерунда. Я могу жить, только если пью виски.

— Что ж, пожалуй, это можно, — медленно сказал Стоун Нису, без убеждения в тоне.

– Правда? – Сейчас будет про Богарта, подумала она.

Нис пожал плечами. Выбора не было. Он видел это и сам не мог предложить ничего другого. Он понимал мысли и чувства своих спутников, хотя они его не понимали в вопросе о лодке. Взять одну лодку в такой деревушке, как Сирнос, или взять две — большая разница. Но деликатничать там, где железноголовые не знают пощады, — в этом Берк был прав.

– Ты знаешь Хамфри Богарта? Слышала о нем – или ты еще слишком молодая?

— Когда льется кровь, надо или пить ее, или умереть, — тихо сказал он по-гречески, повторяя изречение так, как оно ему запомнилось.

— Что? — переспросил Берк.

– Слышала, слышала.

— Это греческие слова.

– Когда он снимался в «Африканской королеве», с Кэтрин Хепбёрн, в пятьдесят первом году, в Африке, только два человека из всей съемочной группы – он и еще один – не заболели дизентерией. Знаешь почему?

— Так идете вы или нет? — решительно спросил Берк.

– Почему?

Нис снова пожал плечами.

– Потому что они не пили воду, как все. Они пили виски.

— Я пойду. Но о лодке говорить не буду.

— Ладно, ладно, идем, — сказал Берк и нетерпеливо зашагал вперед, точно опасаясь, как бы они не передумали.

Оснат вздохнула про себя. Он все время говорит одно и то же. Одними и теми же словами. Но она улыбнулась ему и переспросила:

11

– Что ж, если у тебя и правда день рождения, то тебе полагается подарок. Чего ты хочешь?

Стоун взялся довести их. Хотя путь лежал через людный простор Мессарской равнины, он сказал, что идти они будут и днем и ночью. Они останавливались днем только там, где опасность была явной. Ночью они не останавливались совсем. Стоун ориентировался чутьем, которое у него очень обострилось. Он ни разу не ошибся в направлении, а маршрут приходилось выбирать сложный.

Он с удовольствием потер руки и, прищурившись, посмотрел на нее:

Наконец они пересекли Мессару и снова повернули на север, в тень Иды. В маленькие горные деревушки они отваживались заходить даже днем.

– А то ты не знаешь.

Но однажды они забрели в деревню Сарос, которая оказалась больше других. Там была кофейня. Они спохватились слишком поздно. Кофейня была плохим знаком. Только в больших деревнях попадались кофейни. А почти во всех больших деревнях были немцы.

Оснат изобразила крайнюю степень изумления:

Они шли по каменистой улице, все время держась настороже. Но самая большая трудность возникла из-за цирюльника. Цирюльник расположился прямо на улице, он брил голову толстому критянину в белой рубахе.

— Вот что мне нужно, — сказал Берк остальным. Он говорил тихо, потому что они были уже близко.

– Ты же знаешь, что об этом не может быть и речи!

Критянин сидел на стуле под окнами кофейни, и цирюльник левой рукой мылил ему голову, а правой брил.

— Как по-вашему? — спросил Берк.

– Да ладно, Оснатик, порадуй старичка.

— Насчет этого? — отозвался Стоун, поглаживая свои щеки. — Я, пожалуй, рискнул бы.

– Это идет вразрез со всеми моими убеждениями.

— А платить чем? — спросил Нис.

— Пусть раньше щетину сбреет, а там видно будет, — сказал Берк.

– Но ты же обещала… – прошептал он. – Помнишь? Два месяца назад? Ты обещала…

— Может быть, он одолжит нам бритву, — сказал Стоун.

— Сомневаюсь, — язвительно возразил Нис.

Оснат посмотрела на него долгим взглядом и позволила себе улыбнуться:

— Предложим ему изюму, — сказал Стоун.

– Народ! Можно просьбу? Пожалуйста, все послушайте меня!

— Хотите сразу же выдать себя?

— Ничего. Рискнем, — сказал Стоун и улыбнулся. — Куда ни шло.

Она подняла руки, и воцарилась полная тишина.

— Хорошо, — сказал Нис. — Постараюсь ему объяснить.

— Как же объяснить? — отрывистым шепотом спросил Берк.

– Это Бижу, наш постоянный клиент. Он милаха – и сегодня у него день рождения. Поэтому, во-первых, аплодисменты!

— Как-нибудь, — ответил Нис.

Посетители паба захлопали, а Бижу встал и слегка поклонился.

Был севильский цирюльник, цирюльник Гиббоне, который отрезал головы семнадцати клиентам; цирюльник — король Алжира. И это тоже был цирюльник, и перед ним стояли три человека: один — ярко-рыжий, высокий, настоящий великан, с квадратным лицом; другой — небольшого роста, с бородой как из проволоки, никакая бритва такую не возьмет; третий — плотный, почти круглый, и волос у него — одно удовольствие, тонкий и мягкий.

— Калимера, — сказал Нис цирюльнику.

– Бижу выбрал себе подарок – возможность выбрать песню. А вы же все знаете, как я слежу за музыкой, которая у нас играет…

— Калимера, — ответил тот. Он был в очках с овальными стеклами и походил на сфакийского крестьянина. Цирюльник на Крите — вечный странник. Он самый непоседливый, самый беспокойный из людей.

Короткое молчание. Цирюльник усердно брил старика в белой рубахе, пальцами натягивая кожу.

– Ты просто диктатор! – закричал Нати из кухни.

— Вам угодно? — сказал он, поднимая голову.

— Да, — сказал Нис. — Нам угодно побриться.

– И не зря. – Оснат сделала вид, что не слышит его. – Не всякое дерьмо нужно слушать. Но поскольку сегодня у Бижу день рождения, он может решить, какую песню мы сейчас будем слушать. Но только один раз! Давай, мужик.

— Сию минуту отпущу клиента, — сказал цирюльник.

– «Макарену», – сказал Бижу с довольным видом.

Он снова намылил голый череп критянина. У него была широкая английская бритва, которой он проворно водил по голове. Все трое стояли молча и смотрели, как он работает. Он покончил с головой, выбрил щеки, затылок, дважды прошелся по подбородку. Потом обтер бритву о ладонь, сложил и спрятал в маленький холщовый чехольчик. Провел рукой по голове клиента и объявил, что все готово.

– Что?! – воскликнула Оснат. – Да ну… Это уже слишком!

Старик в белой рубахе встал, поглядывая на трех спутников. Пощупал выбритую голову. Потом порылся в небольшом кошельке и достал несколько желтых монеток — драхм. Помедлил еще с минуту, повернулся и вошел в кофейню.

— Мы из Дикте, — вежливо сказал Нис.

– Ты сказала, я могу выбрать, что хочу! – сказал Бижу и обратился к тем, кто сидел в пабе: – Хотите «Макарену»?

— Стаял уже снег на Ласити?

— Да. — Потом: — У нас нет мелочи.

Посетители радостно загудели в ответ. Он обернулся к Оснат, пьяный и от виски, и от победы, которую только что одержал:

— И ничего нет?

– Давай!

— Мешочек изюму.

Оснат недоверчиво покачала головой и направилась к компьютерному столику.

— Побрить надо всех троих?

– Ты убьешь меня. Просто убьешь. Я даже не уверена, что у нас это есть.

— Да.

— Где ваш изюм?

– Есть-есть, точно есть, – сказал Бижу и поднял руки, услышав первые звуки песни. – Опа!

Обратиться к Стоуну Нис не мог, а мешок висел у Стоуна на поясе. Нис запустил ему руку под рубашку и нащупал мелкие твердые шарики в мешке. Тогда он кивнул Стоуну, и тот отвязал мешок.

Цирюльник распустил тесемку, которой он был стянут, и заглянул внутрь. Потом вынул одну изюминку, разжевал и проглотил вместе с косточками.

Нати подошел к окошку, встал позади Оснат и сказал:

— По вкусу похоже на виноград с Юктас.

— Он с Ласити, близ Кастелли, — сказал Нис.

– Не верю своим ушам.

— Всех троих? — повторил цирюльник, держа мешочек в руках.

– А твои уши ничего не слышат, – ответила ему Оснат, не оборачиваясь. – Это тебе только кажется.

Он обращался к Стоуну и Берку и смотрел прямо на них. Смотрел пристально. Энгес Берк подумал: я пою в опере и вот сейчас меня освищут и прогонят со сцены.

— Эти люди мусульмане, — сказал Нис, чтобы объяснить, почему его спутники молчат и только таращат глаза. — Дервиши. Они говорят по-турецки.

– Я был уверен, что ты скорее спрыгнешь со скалы, чем дашь кому-нибудь выбрать песню, – сказал он.

— Я их как-то видел в Кастелли, — сказал цирюльник.

— Этих?

– Это называется бейсджампинг[2], дурак, – отрезала она нетерпеливо. – И в следующий раз ты пойдешь со мной.

— Ведь они обнажают голову перед солнцем?

— Да.

– Прости, я не участвую во всех безумствах, которые ты устраиваешь.

— Значит, этих, — уверенно сказал цирюльник. Он держал в руке мешок с изюмом и думал о бороде, которая как из проволоки, и улыбался всем троим.

— Пусть рыжий садится первым. Я его запомнил очень хорошо. Замечательно исполнял воинскую пляску — пиррихий.

– Это не безумство. Это называется жить. Попробуй как-нибудь, – подвела она итог, развернулась к нему и показала язык.

Нис указал Стоуну на стул. Стоун сел и почувствовал, как смит-вессон вдавился ему в бок. Плетеное сидение прогнулось под его тяжестью. Цирюльник снял очки и достал из чехольчика ножницы с тупыми концами. Он захватывал волосы между пальцами и отрезал их. Стоун посмотрел на Берка и заметил у него под буркой личный знак солдата, висевший на шее. Было жарко, и с Берка лил пот.

— Я всегда считал, что они не в своем уме, — сказал цирюльник Нису.



— Это кто как смотрит.

— А ты сам — не мусульманин?

Бижу был один из самых безвредных (хотя и странноватых) клиентов, с которыми Оснат пришлось иметь дело за годы работы в «Неустойке».

— По отцу — да. Но я исповедую религию матери.

— По-моему, любая религия достойна уважения, если это религия родителей.

— Мудрые слова, — сказал Нис.

Со временем она научилась делить посетителей на категории, которых становилось все больше – пока она не перестала их фиксировать. В большинстве случаев достаточно было пары фраз или короткого наблюдения, чтобы понять, кто перед ней.

— Ты тоже дрался в Дикте?

— А кто дерется? Я ничего не знаю.

— На Ласити инглези еще воюют с итальянцами. Они пока держатся там, к востоку от Ласити.

Например, были молодые люди, которые приходили шумными компаниями и рассказывали те же шутки, что и в прошлый раз. Это безосновательная групповая солидарность, которая подпитывается сама от себя: помните, как мы в прошлый раз тут сидели? помните, что мы делали в поездке? Все их общение было построено на общности, которая, может, действительно когда-нибудь существовала. На ее основе они продолжали дружить – по инерции и из страха перед внешним миром, уверенные, что алкоголь не только убережет их от всех напастей, но и не даст даже задуматься о смерти, о сердечных драмах, неудачах, бессмысленности бытия, превратит все эти размышления в неясное воспоминание, не больше горошины, которое затолкали куда-то в подсознание.

— Первый раз слышу. Что же, это серьезные бои или только стычки?

— Нет, настоящие бои.

Близко к ним на этой шкале были посетители, которых заставляла прийти сюда ностальгия непонятного происхождения. Когда-то они сидели в барах у стойки или на рассохшейся скамейке где-нибудь в парке, и им казалось, что жизнь должна выглядеть именно так, а теперь они пытались вернуть этот момент, вместо того чтобы двигаться дальше и испытывать что-нибудь новое. Они сидели у стойки, пробовали воссоздать реальность по нечеткой копии, которая была у них в душе, и после этого уходили, разочарованные, сбитые с толку, уверенные, что им не хватило совсем чуть-чуть – а в следующий раз уж точно получится.

— Я считал, что все уже кончилось, — сказал Нис.

— Нет. Инглези хорошо дерутся. Они там еще держатся.

И они были одиноки, эти лузеры, которые все еще не поняли, что они лузеры, или поняли, но думали, что они легко смогут все исправить, без посторонней помощи. Сидят поодиночке у стойки, пытаются играть героев, которых видели где-то в фильмах. Или группой – вокруг какого-нибудь человека, который пожалел их и пригласил к своему столику, но не учел, что они будут сидеть оцепеневшие, как зайцы при виде приближающихся автомобильных фар, и общаться с ними – все равно что разговаривать на языке племени, к которому не принадлежишь. Это люди, рядом с которыми не захочешь сесть в автобусе – и не потому, что они плохие, а просто потому, что их присутствие вызывает какое-то неуловимое неприятное ощущение, которое происходит от неосознанного понимания разницы между вами, и она станет слишком очевидной, если вы сядете рядом. Эти люди толком и не живут. Они подробно излагают свое мнение тем, кто совершил ошибку и изъявил готовность выслушать их из вежливости. Они всегда обдумывают какой-нибудь секретный революционный проект, который не осуществится никогда. Они в отчаянии прислоняются ухом к стене, чтобы услышать, как соседи занимаются сексом, – когда те всего лишь запускают стиральную машину. И она скрипит. В определенном ритме. Ах, какая иллюзия.

— Ничего не знаю про это, — повторил Нис.

— Да ведь сами жители Дикте тоже, говорят, дают отпор железноголовым.



— Понемногу, — осторожно ответил Нис.

Постепенно Оснат научилась распознавать клиентов разных типов.

— Дальше больше будет, — сказал цирюльник.

За разговором он обкромсал ножницами всю рыжую бороду Стоуна. Он обмакнул кисть в каменный кувшин с водой и потер ее о кусок простого оливкового мыла. Потом стал намыливать кирпично-красные щеки Стоуна. Делал он это не спеша, выписывая кистью крутые спирали, а под носом прошелся легкими, короткими мазками. Он мылил долго и тщательно, каждый раз макая кисть в каменный кувшин. Потом он надел очки и поточил бритву на ремне. Брить он начал не со щек, а с подбородка, как все греческие парикмахеры. Он три раза побрил Стоуна, затем подстриг ему волосы.

Нервные от отчаяния. Беззаботные, которые даже не носят часов. Слегка пьяные. Самовлюбленные. Пытающиеся выглядеть скромными. Все они сидели у стойки.

— Все, — сказал он Стоуну по-гречески.

Нис посмотрел на Стоуна, и Стоун встал.

Цирюльник взялся за Энгеса Берка и повторил ту же процедуру. Тщательно и не спеша и не глядя на то, что Берк не снял своей войлочной бурки, хотя и обливался потом. Снять ее Берк не мог, потому что на шее у него висел еще личный знак. Цирюльник не заводил разговора и только раз сказал Нису:

— Я и этого помню, он танцевал за женщину.

Нис кивнул с серьезным видом, но слова цирюльника вызвали в нем какое-то ироническое сочувствие к Берку.

Но была и другая группа, отчетливо выделяющаяся, о которой ее предупредили в подробностях, когда она только начала работать в «Неустойке».

Нис и Стоун дожидались, следя за тем, что происходит на улице. Один раз проехал мимо грузовик и затормозил неподалеку. Они с удивлением заметили, что машина греческой марки.

— Там, верно, сидит дух самого Метаксаса, — сказал по этому поводу цирюльник. — Бензина нигде нет. Железноголовые и метаксистов не очень-то балуют бензином.

Нис промолчал. Цирюльник кончил брить Берка, и его твердые, красноватые от загара щеки так и блестели.

— Они достаточно добра награбили, — сказал цирюльник, когда на стул уселся Нис.

— Да. — Нис рассеянно следил за тем, как из допотопной машины вылезали люди.

Они могли выглядеть как угодно, быть любого телосложения, носить любую одежду и прическу. Но их выдавал взгляд: он был голодным. Это люди, которые в жизни видели всего ничего, но хотели куда больше.

— В Смиросе железноголовые забрали все масло со склада. Я был там.

— А маслины?

— Тоже. Люди бы целый год кормились.

Они приходили – и просили рюмку виски «Рекведо», или бокал вина «Эмбирия», или бутылку колы «Моушн». Оснат хорошо знала ассортимент напитков в пабе, но никогда не слышала о таком вине, о таком виски и уж точно – о такой коле. Поиск в Интернете тоже ничего не дал.

— И все смолчали?

— Нашлись пятеро, которые взяли да и разлили несколько бочек масла.

Мадам Вентор ее предупреждала: если кто-нибудь придет и закажет напиток, которого у них нет, пусть Оснат позвонит ей – ведь она живет прямо над баром, – и она спустится и лично поговорит с посетителем. И хотя по большей части мадам Вентор отсутствовала, но почему-то всякий раз, когда приходили такие клиенты, она оказывалась дома, отвечала на звонок, спускалась – и клиенты были просто счастливы, когда она приглашала их к себе в квартиру, чтобы подать заказ «вдали от всей этой суеты».

— И что же?

— Их расстреляли. В Дафнии железноголовые увезли весь урожай. Такой пшеницы одиннадцать лет не было. Знаешь, я тебе что скажу. Железноголовые все забирают, до последнего каика, до последней маслины. Но не везде это просто.

Когда стихли последние звуки «Макарены» и Бижу перестал плясать, дверь открылась. В паб вошел высокий мужчина с проницательными зелеными глазами, с короткими черными волосами, одетый в голубую рубашку поло, которая красиво облегала его тело, – он был отлично сложен, как супергерой из комиксов.

— Ну?

— Верно. В долине проще. Там народ никогда не умел за себя постоять. Но в Белых горах или в Дикте — другое дело. Да ведь ты из Дикте, сам знаешь.

Очень, очень мило. Это самая приятная часть работы.

— Да. Там им труднее приходится.

Он сел у стойки, и Оснат подошла к нему.

Цирюльник стал брить бороду, которая была как из проволоки. Он видел, как обнажились чистые, энергичные черты, видел стариковские морщины на молодом лице и умный, почти немигающий взгляд. Он тщательно выбрил Ниса, потом посмотрел и сам удивился новому облику этих трех странных людей.

– Готовы заказать? – улыбнулась она.

— Готово, — сказал цирюльник, кончив бритье.

– Мартини, – сказал он тихо, смотря ей прямо в глаза.

— Мне жаль, что нам нечем заплатить тебе, кроме изюма.

— Изюм превосходный.

– О, мартини, – ответила Оснат. – Это у нас заказывают нечасто… Смешать или взболтать, мистер Бонд?

— Спасибо тебе.

— Если пойдете дальше, не ходите на Сфакийское побережье и в Мессару. Там на всех дорогах и в деревне полно гостей. Все ищут младших инглези.

– Не важно, – ответил он. – Главное, чтобы в правильном бокале.

— Мы туда не пойдем, — сказал Нис, — Адио, и прими мою дружбу.

— Охотно. Передай мусульманам, что я никогда не видал лучших плясунов.

Она поставила перед ним бокал, аккуратно налила мартини и спросила:

— Передам.

Тогда цирюльник взял мешок с изюмом, который он повесил на спинку стула, и протянул его Стоуну. Нис запротестовал, и не только для приличия. Цирюльник снял очки и засмеялся.

– Оливку?

— Для меня это удовольствие, — сказал он. — Я уважаю таких людей. Адио, — сказал он.

— Адио, — ответили они все трое.

– Нет, – ответил он и улыбнулся. Какая улыбка! – Только мартини. А что, вы кладете себе в мартини оливку?

Потом они медленно прошли по главной улице Сароса и снова углубились в горы.

Когда они вышли на открытый склон Иды, Берк сказал:

— Ловко у вас вышло.

– Нет, не кладу, – она равнодушно пожала плечами, – ни во что.

— Что вы ему говорили?

В первый раз за все время Стоун увидел смешок в глазах у Ниса — спокойный смешок без улыбки.

— Про вас говорил. Сказал, что вы дервиши.

— Дервиши на Крите?