Вопросов не было. Эссекс испытующе и с опасением поглядывал на Мак-Грегора, но Мак-Грегор молчал. Сэр Сэмюэл поблагодарил всех за внимание, распрощался и с величественным видом покинул комнату.

Джек Адамс немедленно набросился на Мак-Грегора, стал расспрашивать о Джоне Мелби и прочих московских знакомых и скороговоркой поздравил его с тем, что ему посчастливилось принять участие в этой экспедиции. У Мак-Грегора не было ни времени, ни терпения отвечать на его вопросы. Заметив, что Л. Б. Шо ожидает его, он извинился и отошел от Адамса. Тот устремился к Эссексу, а Мак-Грегор стал беседовать с Шо, просматривая вместе с ним письменную инструкцию о своих обязанностях в Азербайджане. Шо листал страницы, даже не стараясь объяснить их содержание, словно ему было стыдно за свою работу. Он не пытался поддерживать разговор и лишь заметил коротко, что знавал в свое время отца Мак-Грегора, после чего неуверенно добавил, что был изумлен, увидев его сына в этой комнате. Затем он извинился и отошел от Мак-Грегора, пристыженного и расстроенного этим разговором.

Эссекс увлек за собой Мак-Грегора в коридор, а потом и к себе в комнату.

– Пойдемте, обсудим это дело вдвоем, – сказал он. – Я понимаю, как вам неприятно, дорогой мой. Я предвидел, что эта затея вам не понравится, и старался не впутывать вас до поры до времени.

– Весьма вам благодарен, – сказал Мак-Грегор.

– Да, да! Я был уверен, что вам это не понравится, – Эссекс говорил с чувством, серьезным, озабоченным тоном.

Мак-Грегор понял игру Эссекса и решил действовать осторожно. – Предполагалось, что мы отправимся в Азербайджан, чтобы лично, без всякой предвзятости, удостовериться в том, что там происходит. А на деле получается, что мы едем туда с определенной целью – вмешиваться всюду, где только возможно.

Эссекс был не менее осторожен. – Успокойтесь! – сказал он. – Это вовсе не так страшно, как вам кажется. – Эссекс поглядел Мак-Грегору прямо в глаза, чтобы подчеркнуть свое доверие. – Не придавайте слишком большого значения словам нашего друга сэра Сэмюэла. Он думает только о нефти и преувеличивает значение частных вопросов. Эти эксперты не умеют охватить полностью всю картину. Цель нашей миссии шире вопроса о нефти, шире даже, чем вся средневосточная проблема. Это мы и Россия – вот о чем идет речь. Поэтому пусть вас не тревожит вопрос о вмешательстве. По сути дела, мы вовсе не вмешиваемся. Мы просто маневрируем и добиваемся равновесия. Не забывайте, Мак-Грегор, что вы не имеете права увлекаться утопическими идеалами той или иной политической группировки. Вопрос идет о самом нашем существовании как государства, что поважнее местной свары соперничающих между собой политиканов. Во всяком случае, мы окажем большую услугу этой стране, если поможем ей освободиться от опеки России.

– Не верю, чтобы вы говорили это серьезно, – сказал Мак-Грегор.

– Ну, может быть, и не совсем серьезно, – ответил Эссекс. – Во всяком случае, я учел ваши предубеждения.

– Может быть, я и предубежден. – Мак-Грегор вдруг засмеялся почти добродушно. – Но это потому, что я кое-что знаю об этой стране.

– На то вы и эксперт, – согласился Эссекс.

– Поэтому я хотел бы дать вам более правильное представление о ней.

Эссекс улыбнулся. – До сих пор вы даже не пытались это сделать, Мак-Грегор.

– Как можно дать кому-нибудь правильное представление об Иране, просто рассказывая о нем! Чтобы понять эту страну, надо самому ее видеть.

– Правильно! Вот теперь мы ее и увидим.

– С заранее вынесенными решениями и с явной целью вмешательства. – Мак-Грегор говорил очень спокойно. И вообще тон их разговора был беззлобный, в нем чувствовалась скорее своеобразная смесь взаимного уважения и добродушия. – Я хотел бы, чтобы вы сами увидели, что мы вмешиваемся слишком назойливо. Нельзя действовать с предвзятой уверенностью, что Азербайджан находится в руках зловредных людей и опасных большевиков. Такая точка зрения объясняется вашим общим отношением к Ирану. Мне хотелось бы, чтобы вы увидели сами, что иранцы так же серьезно относятся к политике, как и мы, может быть даже серьезнее. Иранцы – самостоятельно мыслящие люди, с определенными взглядами на добро и зло, им причиненное. Легко этим журналистам высмеивать политическую самостоятельность иранцев: ведь они считают их грязными, глупыми, ребячливыми дикарями, которые, разинув рот, глазеют на подносимые им чудеса Запада.

– Так оно и есть, – сказал Эссекс.

– Нет, это неверно! Иранцы вовсе не такие. Как и все люди, они хотят, чтобы у них было нормальное правительство. Они положили на это немало сил, но так ничего и не добились. А мы, со своей стороны, всячески препятствовали им создать настоящее правительство. Мои слова могут вам не понравиться, но факт остается фактом. Мы всегда хотели, чтобы у них были продажные правители. Со времен концессии Рейтера, вот уже шестьдесят лет, мы ведем себя, как американские гангстеры, пускаем в ход угрозы, подкуп, не останавливаемся даже перед военными действиями – одним словом, всячески вымогаем разные концессии и привилегии, что, в конечном счете, равносильно владению всей страной. Одно время мы полностью контролировали правительство, все ресурсы страны, финансы и армию. Просто глупо считать иранцев аполитичными. Достаточно вспомнить, как быстро мы должны были отказаться от всего этого. Вся страна, как один человек, восстала против нас. Мы быстро уступили, но нам удалось уцепиться за наши нефтяные концессии.

– И не примени мы во-время силу, – напомнил ему Эссекс, – мы потеряли бы и это. А что бы мы делали без иранской нефти, Мак-Грегор?

– Не знаю. Я допускаю, что нефть нам нужна, но нельзя вмешиваться в иранские дела только ради нее.

– По-моему, вы понапрасну терзаетесь, Мак-Грегор, – сказал Эссекс. – Не такое уж дурное влияние мы оказываем. Может быть, сами мы и не осуществляем реформ, но, по крайней мере, мы не преследуем людей, которые действительно стремятся улучшить положение в своей стране. Вы должны признать, что мы не противились прежнему шаху, а он, как вам известно, провел достаточно много реформ.

– У нас уже вошло в привычку расточать комплименты по адресу Реза-шаха, – сказал Мак-Грегор, – хотя мы сами же свергли его с престола. Все реформы и улучшения приписываются ему. А он попросту воспользовался завоеваниями народной революции, которой мы в то время всячески противились. Он узурпировал власть, как деспот, и был немногим лучше своих предшественников. Народ здесь по горло сыт деспотами. Он явно хочет добиться лучшего правительства, особенно в Азербайджане. Если бы вы вникли в это сами, вы поняли бы, что я хочу сказать, поняли бы, что восстание в Иранском Азербайджане вовсе не внушено русскими. Это, по существу говоря, продолжение тех пяти-шести революций, которые преследовали одну цель – избавиться от продажных правителей. Теперь им это, кажется, удается. А мы хотим остановить их. Если бы вы могли представить себе, какая коррупция царит в этой стране, вы поняли бы необходимость коренных преобразований в Азербайджане. Государственная машина в Иране продажна сверху донизу, включая двор, полицию и парламент. Правительство – это лишь организованная коррупция. Министры терзают население, как стервятники, они устанавливают налоги, законы, руководят финансовой политикой, вызывают голод – все это для того, чтобы выколотить побольше денег из народа. Реза-шах, может быть, и прогнал кое-кого из них, но сам стал первым взяточником. Он держал в руках грабителей помельче и брал львиную долю себе. К концу своего правления он обладал одной пятой всего достояния страны. Реза-шах вовсе не герой, каким его изображают, и его полицейский режим был не лучше того, что был в гитлеровской Германии. Хотя мы и сотрудничали с Реза-шахом, но ладить с ним было потруднее, чем с другими, и он всегда требовал большего. Однажды он пригрозил нам аннулировать наши нефтяные концессии, но мы откупились от него. От этого шаха всегда можно было откупиться, как и от всех других взяточников.

Эссекс молчал, не зная, кончил Мак-Грегор или нет, а тот обдумывал, как далеко он может зайти. Оба они смотрели друг на друга, взвешивая свои силы.

– Все дело в том, что нам не удается подкупить руководителей партии тудэ, – сказал Мак-Грегор. – Так же, как азербайджанцев. Вот мы и явились сюда спасать положение.

– Вот это верно, – решительно сказал Эссекс.

– Но я с этим ни в коем случае не могу согласиться!

– Перестаньте говорить глупости. Этот мятеж надо остановить во что бы то ни стало. Мы не можем допустить в этом деле неудачи, Мак-Грегор!

– Неудача неизбежна, – сказал Мак-Грегор. – Разве только мы введем войска, а это вряд ли желательно.

– Есть всякие способы и помимо войны. – Эссекс снова был Эссексом. – То, что мы делаем, – это всего лишь первый шаг. Он касается не только Англии и России, он коснется и Америки и прочих союзных стран. Этот спор может быть перенесен на разрешение высших инстанций. Это вас устраивает?

– Это будет только уловкой для того, чтобы достигнуть нашей цели, – сказал Мак-Грегор. – Ничего хорошего из этого не получится.

– Вы ставите себя в затруднительное положение, Мак-Грегор.

– Да?

– Вы, повидимому, против нашей поездки в Иранский Азербайджан. Вам, кажется, вообще не хочется туда ехать.

– Может быть, вы и правы. – Мак-Грегор постарался сказать это как можно небрежнее.

Эссекс не рассердился. – Я должен предостеречь вас от излишнего фарисейства, а до вашей совести мне нет дела. Я просто предлагаю вам принять как можно скорее определенное решение: хотите вы ехать или нет.

– Это очень просто… – начал было Мак-Грегор.

Эссекс не дал ему договорить. Мак-Грегор собирался объявить о своем отказе ехать в Азербайджан. Это было ясно. Но Эссекса это не устраивало. Он нуждался сейчас в Мак-Грегоре больше, чем когда-либо, и ему не хотелось давать Мак-Грегору повод для отказа. Эссекс сам не понимал, как это вышло, что он взял с собой такого строптивого помощника, с которым так трудно ладить.

– Я сейчас ничего не желаю слушать, – сказал он Мак-Грегору. – Я слишком устал и не могу спорить с вами. Идите и позабудьте весь тот вздор, которого мы вдоволь наслушались сегодня утром, и запомните, что сейчас не время для возвышенного морализирования. Вы в трудном положении, Мак-Грегор.

– Я совершенно серьезно…

– Может быть, – снова прервал его Эссекс. – Но временами фарисейства в вас хватило бы на целую ораву пасторов. – Он подвел Мак-Грегора к двери, придерживая его за локоть. – Идите прогуляйтесь по городу и купите чего-нибудь на дорогу. Куда я должен прийти завтракать и в котором часу?

Мак-Грегор записал адрес на полях иранской газеты, оторвал клочок и вручил его Эссексу.

– Вы читаете местные газеты? – спросил Эссекс.

– Да.

– И на местном языке? По-персидски? – Эссекс приглядывался к арабскому шрифту. – Гм! Интересно! И как она называется?

– «Тудэ».

– Вот оно что! Ну-с, так, значит, увидимся за завтраком.



ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ



Мак-Грегор твердо решил, что в Азербайджан он не поедет.

По дороге домой он снова и снова укреплялся в этом решении. Все равно англичанина, хлопочущего об Иране для англичан, из него не выйдет. Их Иран – не его Иран. Эссекс, Пикеринг, Адамс и Л. Б. Шо только испортили ему возвращение на родину. Он не хочет иметь ничего общего с их интригами, а поэтому – к чорту Эссекса, а вместе с ним и его экспедицию.

И ему так нехватало Кэтрин. Будь она сейчас здесь, рядом с ним, она, наверно, рассеяла бы все его сомнения своим циническим анализом. Почему бы не поехать с Эссексом, зачем приписывать Эссексу то, что, собственно говоря, представляет точку зрения посольства, зачем быть таким щепетильным на этом этапе игры? Но к чему тревожить себя подобными вопросами? Они были бы уместны в устах Кэтрин. Только ее безжалостные обвинения могли бы вызвать его на спор и тем самым прояснить его мысли. Он спросил себя, а сомневается ли когда-нибудь и в чем-нибудь сама Кэтрин? Нет! Но сейчас же возник и другой образ Кэтрин. Ведь этот ее цинизм был основан на тонком понимании политических ситуаций, более тонком, чем его собственное. Это была неожиданная мысль, открывавшая в Кэтрин новые и еще неизведанные возможности; но это не утешило его. Как раз теперь, когда ему так нужны были доводы Кэтрин, он не мог их услышать. И с грустью он признался себе, что вряд ли когда-нибудь снова их услышит.

Единственное его утешение это то, что он дома. Он возвращался к доктору Ака с таким чувством, словно шел к себе домой. Мать его жила в небольшой деревушке Шипборн в Кенте, и во время войны Мак-Грегор считал своим Домом Кент, потому что ему нужно было ощущать себя как-то связанным с Англией. Теперь, очутившись на улицах Тегерана, он понял, что настоящий дом его здесь. Он нарочно выбрал самый сложный маршрут, чтобы пройти мимо знакомых богатых особняков с садами за высокой оградой. В каждом иранце, как бы беден и жалок он ни был, живет любовь к саду. Это у него эстетическая потребность; чтобы понять ее, надо понять что-то коренное в характере иранца, чего никак не объяснишь – во всяком случае, Эссексу. Можно представить себе физиономию Эссекса, если бы с ним вдруг всерьез заговорили о садах.

Мак-Грегор вошел в высокие деревянные ворота старого сада доктора Ака. Он шагал теперь между двух длинных рядов фруктовых деревьев, которые окаймляли дорожку, посыпанную гравием. Каждое дерево здесь было ему знакомо, особенно вон то абрикосовое; мать каждый год варила варенье из его крупных оранжевых плодов. Весной сад одевался бело-розовым цветом слив, персиков, миндаля. Отдельно от других стояло редкое дерево – гладкий персик, подарок издалека, от какого-то профессора Калифорнийского университета.

Казалось, все это – порождение высокогорного воздуха и хорошо прогретой солнцем почвы. Сейчас земля была даже слишком суха, не унавожена и не вскопана. Теплицы тоже находились в забросе, но густые изгороди из рододендрона, лавра, жасмина, шелковицы и роз были хорошо ухожены и не слишком разрослись. Эта живая изгородь окружала небольшой, но глубокий прямоугольный пруд со свежей горной водой, выложенный по берегу кирпичами. Поверхность его была чистая и только с одного края в воде лежали опавшие листья. Мак-Грегор нагнулся, выловил листья и кинул их под кустарник. Сухой воздух и жгучее солнце высушили его мокрую руку раньше, чем он дошел до дому.

Дом, низкий, квадратный, с несколькими верандами, был окружен частым строем высоких эвкалиптов. Он был сложен из древнего саманного кирпича и окрашен в красный цвет, вокруг плоской крыши шли низкие перила. Семья Мак-Грегора прожила в этом доме безвыездно пять лет, деля его со своим старым другом доктором Ака, и сам Мак-Грегор в летние ночи спал на этой крыше под москитной сеткой. Ему вспомнился сухой шорох летнего ветра, который налетал откуда-то с Эльбурса и прорывался сквозь эвкалипты, целыми пригоршнями швыряя на крышу увядший лист. И снова он испытал волнение, которое этот звук вызывал в нем в те теплые ночи. Это было напоминание о поре его юности, когда мир казался ему несравненно проще, чем тому Мак-Грегору, который сейчас вновь входил в этот дом.

Он прошел прямо наверх в свою старую комнату, открыл ставки, лег на низкую тахту и стал разглядывать стеклянный шкаф, в котором до сих пор хранились некоторые из первых образцов пород, собранных им еще пятнадцать-шестнадцать лет тому назад: гранит, гнейс, кристаллический сланец, известняк и песчаник и несколько кусочков битуминозного угля. Они хранились здесь не потому, что кто-то берег их, а просто потому, что о них забыли. На камине лежали два больших зеленых кристалла, все в белых крапинках. Однажды он попытался расплавить их, но его маленький горн взорвался, и взрывом вышибло стекла в летней беседке, где помещалась его лаборатория.

Теперь ему казалось, что он рос на полной свободе, – пытливый, деятельный и на редкость невозмутимый мальчуган. В те дни у него не возникало сомнений в своем будущем, потому что для него существовал только один мир – мир научного исследования. Теперь было с десяток миров, и всего несколько дней назад он едва не отказался навсегда от дела всей своей жизни. Ну, этого больше не случится. Чем терпеть этот чиновничий бюрократизм, он лучше вернется в Англо-Иранскую, по крайней мере, останется тогда в Иране и будет заниматься своим делом. Эссекс подстроил ему ловушку, и если он хоть на йоту уступит планам Эссекса относительно Азербайджана, он снова безнадежно увязнет в этой трясине.

Ему не хотелось поддаваться таким невеселым мыслям, поэтому он встал и пошел вниз, в библиотеку. Там было темно, хотя огонь еще тлел в камине. Он любил эту небольшую, в восточном вкусе комнату, ее низкие диваны, подушки, ковры, резные столики, серебряные подносы. В простенках между книжными шкафами висели на уровне глаз персидские миниатюры, и Мак-Грегор стал внимательно рассматривать их. Он никогда раньше не приглядывался к этим тонким произведениям искусства, потому что еще с мальчишеских лет видел в них нечто привычное. Теперь он понимал, как невежествен он был во всех явлениях культуры, выходивших за пределы его науки. Кроме хорошего чувства рисунка, развитого пристальным изучением строения пород, у него не было критерия для понимания и оценки искусства. Все предметы этой комнаты мало что говорили ему: сасанидские бронзы, древние молитвенные коврики на стенах, обломки циклопических скульптур Персеполя.

Он снова обратился к персидским миниатюрам, почтительно и робко касаясь их пальцами, как будто на ощупь можно было определить то неуловимое, что придавало этим охотничьим сценам такую высокую художественную ценность. Он был так удручен своим невежеством, что стал искать в шкафу книгу по иранскому искусству, но его оторвал от этого занятия приход доктора Ака.

– А, вот ты где, – сказал доктор, включил свет и направился к закрытым ставнями окнам. – Сколько раз я говорил Гассану, чтобы он открывал здесь ставни! Он вбил себе в голову, что дневной свет опасен для моей жизни. И вот лишает меня такой прелести. – При каждом слове доктор сильным движением отпирал и распахивал ставни на окнах. – Так и ходит и закупоривает все комнаты и ждет, что я, того и гляди, мирно скончаюсь в этой темноте. А разве я похож на умирающего? – Доктор Ака остановился перед Мак-Грегором, выпрямившись во весь свой рост. Маленький, крепкий, словно каленый орешек, старик с узкими монгольскими глазами, которые весело поблескивали на хлынувшем в комнату свете. У него была седая борода лопатой, и он воинственно выпячивал ее вперед.

– Нет. – Мак-Грегор улыбнулся; невозможно было не поддаться обаянию этого человека. – У вас вид лучше, чем когда-либо. Щеки румяные.

– Румяные щеки и острые глаза. – Доктор Ака взял Мак-Грегора под руку и померялся с ним ростом. – Помнишь, как ты мальчиком со мной мерялся? Вообще говоря, ты не намного выше меня ростом, просто я уже съеживаюсь от старости.

– Вовсе нет, – сказал Мак-Грегор, – спина у вас прямей, чем у любого молодого человека.

– А мне иначе нельзя. – Доктор Ака с трудом согнулся. – Каждый раз, как я сгибаю спину, мне кажется, что я вот-вот разлечусь на тысячу осколков. Так, должно быть, я и умру. Разлечусь на куски и умру.

Эти слова напомнили Мак-Грегору о Карадоке, и он рассказал доктору Ака про московского клоуна.

– И совершенно напрасно он оставил акробатику, – сказал доктор Ака. – Я вот не хочу мирно погрузиться в забвение, как твой уважаемый отец. Смерть – это взрыв. Ну, а как ты себя чувствуешь? Спишь хорошо?

Мак-Грегор почувствовал испытующий взгляд доктора.

– Я только и делаю, что сплю, – сказал он. – Это, должно быть, горный воздух.

– Я что-то тебя совсем не вижу.

– Я бродил по городу. Странно как-то возвращаться домой при таких обстоятельствах и так неожиданно.

– Вот как! Значит, все-таки домой? – Доктор Ака потер руки, потом помешал угли в камине.

– Да. Это я почувствовал в первую же минуту.

– Это хорошо. Это очень хорошо. Знаешь, я, кажется, совсем забыл, что ты англичанин. Ты всегда был для меня своим, а я ведь иранец. Я рад, что ты дома. – Он нагнулся и подбросил угля в огонь. – Ну и уголь! Гляди, как крошится! Десять кусков хорошего антрацита стоят тонны этой дряни. – Он ворошил угли и тыкал в них кочергой, словно фехтуя с огнем. – Мне очень хотелось узнать, не изменила ли война твои привязанности. Верность стала так необходима во время войны. Ведь ты мог забыть о своей верности Ирану.

– Может быть, я ненадолго и стал англичанином, – сказал Мак-Грегор с гримасой, – но только ненадолго. Я не могу забыть, что родился и вырос тут, так что теперь я перебродил и во мне стало разве чуть побольше английского, чем прежде. Это сделала война.

– Да, война отразилась на всех нас, – отрывисто проговорил доктор. – Никто не избежал этого, а уж люди науки и подавно. Я часто задавал себе вопрос, как чувствуешь себя на войне ты, молодой ученый. Насколько острее ты должен был ощутить свою ответственность. Насколько острее ты чувствуешь ее сейчас.

– Много ли остается в человеке от ученого, когда он шесть лет был вне науки? – сказал Мак-Грегор не без нотки горечи и жалости к себе.

– Не знаю. – Доктор Ака, видимо, был изумлен. – Разве в тебе мало осталось?

– Не много, – сказал Мак-Грегор.

Доктор Ака говорил так, как говорил бы любой профессор с любым студентом.

– Тебе ничего не стоит вернуться к своей работе, – сказал он.

– Я мог бы вернуться в Англо-Иранскую, но меня это вовсе не радует.

– Ну, Англо-Иранская – это совершенно другой вопрос, – доктор Ака махнул рукой. – Само собой, тебе не хочется возвращаться в Англо-Иранскую. Ученый не должен зависеть от нефтяных компаний мира.

– Тогда где же выход? – спросил Мак-Грегор, окончательно подавленный.

– Сын мой! – сказал доктор Ака. – Я не могу посоветовать, что тебе делать, потому что я сам этого не знаю. Могу сказать одно: если ты потерял шесть лет жизни, никто не вернет их тебе, кроме тебя самого. Я хотел бы обладать мудростью, чтобы указать тебе путь, но мудрость старика – это страх. Молодость не знает страха. Чтобы быть достойным самого себя, ты должен поступать бесстрашно, ты должен следовать своим убеждениям и целям. Мир теперь уже больше не мир нефтяных компаний, и пусть это служит тебе отправной точкой, потому что сейчас, более чем когда-нибудь, от нас, ученых, требуется правильный выбор. Мы не должны более служить тем силам, которые способствуют порабощению одной страны другой. Мы открываем новую эру, Айвр. Это страшное новое оружие показало действительную мощь науки и совершенно изменило мир. Теперь ошибки правителей грозят гибелью самому существованию человечества. Вот основная наша забота. Конечно, ты понимаешь это лучше, чем я, потому что ты молод и у тебя вся жизнь впереди. Что я могу тебе сказать? Я живу в отдаленной стране, не имея ни связи с миром, ни влияния. Насколько яснее должны разбираться в этом вопросе великие ученые Запада, особенно те, которые сами совершили этот переворот в науке. Насколько лучше эти ученые должны видеть и понимать. Насколько больше они могут сказать тебе о лежащих перед тобою путях!

– Ничего они не могут! – с горечью сказал Мак-Грегор. – Может быть, кто-нибудь из них и знает, что будет дальше, но большинство в таком же смятении, как и я.

– Они не имеют на это права, – сказал доктор Ака, потрясая маленьким сухим кулачком. – Человек науки несет большую ответственность, чем прочие люди, потому что его работа дает ему лучшее понимание объективного мира. Если он не может понять, что судьба человечества стала в науке решающим фактором, тогда он не имеет права быть ученым!

Мак-Грегор почувствовал, что его личные сомнения померкли перед жаркой тревогой доктора Ака за судьбу всей науки и всего человечества. Доктор не дал ему возможности рассказать более подробно о себе, потому что тема ответственности ученого была коньком старика: только тронь его, и тогда не удержишь. Между тем такая общая постановка не покрывала вопроса Мак-Грегора.

– Одно дело понимать важность судеб человечества для науки, – сказал Мак-Грегор, – а другое дело ответить, как должен поступать человек в этих обстоятельствах.

– Каждый честный человек скоро поймет, что поступки определяются убеждениями. Предполагается, конечно, что все ученые – честные люди.

– Одной честности недостаточно, – возразил Мак-Грегор. – Нужна еще какая-то основная установка, которая объясняла бы ему человеческие отношения и вскрывала бы суть любых поступков.

– Ну, тут уже область политических теорий! – Доктор Ака считал это границей, переступать которую он не хотел. – Честности вполне достаточно для начала, – сказал он. – Честность плюс научная объективность и естественное стремление человека жить среди людей. В одиночку ничего не достигнешь. Мы не можем жить вне общества, это я говорю как биолог. Наши личные проблемы только часть проблем всего общества, и это первое, что нужно понять.

Мак-Грегор не хотел продолжать эту дискуссию, но ему требовался собеседник, с которым можно было бы поспорить, и он сказал доктору Ака, что не поедет с Эссексом в Азербайджан.

– А почему? Почему? – Доктор в изумлении всплеснул руками.

Мак-Грегор сказал о своем отвращении к планам посольства.

– А почему ты так тревожишься? – спросил доктор. – Неужели так важно то, что делает этот Эссекс?

– Это может быть решающим, – сказал Мак-Грегор.

– А на него можно воздействовать или он безнадежен?

– Нет, он не совсем безнадежен.

– Тогда поезжай с ним. Вытащи этого Эссекса из Тегерана, а потом начнешь учить его уму-разуму. Чего ты от него хочешь?

– Очень немногого. Только честной оценки существующих здесь трудностей.

– Поезжай с ним, – сказал доктор Ака. – Используй свое влияние.

– Мое влияние ничего не стоит. У него обо всем предвзятое мнение. Иран его совершенно не интересует. Он заинтересован только в закреплении английских позиций на Среднем Востоке и в том, чтобы избавиться от русских. А до этой страны ему нет никакого дела.

– Ну, тогда он безнадежен. Пусть его едет, а ты оставайся со мной.

Мак-Грегора такой ответ не устраивал. Он не хотел, чтобы ему советовали остаться.

– Не беспокойся ты! – Доктор Ака придержал Мак-Грегора за плечо. – Все равно он ничего не сможет сделать в Азербайджане.

– Я далеко не уверен в этом, – сказал Мак-Грегор. – Посольство сейчас решает, какие порядки должны быть в этой стране, и поездка Эссекса – это составное звено их планов. – Мак-Грегор был удивлен и разочарован, что старик не понимает важности происходящего.

– Ты, кажется, говорил, что он придет завтракать? – спросил доктор.

– Да, я пригласил его в надежде, что вы его чему-нибудь научите. Он воображает, что находится среди дикарей, которые не способны управлять своей страной.

– Так мне, значит, надо показать свою культурность, да? – Доктор Ака прошелся по комнате взад и вперед, словно культурность требовала энергии.

– Он в общем неплохой человек, – сказал Мак-Грегор.

В глазах доктора Ака заплясали огоньки. Он решил позабавиться. Занятый этой мыслью, он остановился у окна и стал глядеть в сад. Так его и застал Гассан, чернолицый араб из Кувейта, вошедший объявить о прибытии Эссекса. – Его светлость англичанин, – сказал Гассан, и Эссекс тотчас же появился в дверях.

– Доктор Ака, – сказал Эссекс, когда старик повернулся к нему, – прошу извинить меня за то, что я так опоздал, но меня, к сожалению, задержали. – Эссекса сразу взяло сомнение, достаточно ли этого. – К тому же мой шофер не сразу нашел ваш дом, – добавил он. – Надеюсь, я не причинил вам неудобства? – Они обменялись рукопожатием.

– А, Мак-Грегор! – Эссекс приостановился, словно ожидая, что Мак-Грегор будет переводить его слова.

– Дорогой лорд Эссекс, – сказал доктор, и его английская речь прозвучала, как у чистокровного англичанина. – Значение времени – это первое, что вы должны постигнуть в нашей стране. Для нас время означает вечность, не меньше. Вы очень хорошо начали.

Последовал обмен туманными репликами на тему о времени, а потом доктор пригласил Эссекса занять место у огня.

– Я все смотрю на вашу библиотеку, – сказал Эссекс. Книги заполняли полки вдоль стен, а кое-где громоздились и на полу. – Настоящая библиотека биолога.

– Больше половины из них не имеет отношения к биологии, – усмехнулся доктор Ака.

Эссекс увидел, наконец, и миниатюры на стенах и подошел поближе, чтобы рассмотреть их.

– Боже праведный! – воскликнул он. – Неужели это подлинники?

– Да. – Доктор Ака попросил Мак-Грегора посветить настольной лампой, чтобы Эссексу было виднее. – Вот та, которую вы рассматриваете, это Бехзад.

– О! – сказал Эссекс, словно перед ним открылась сокровищница. – Какой же вы счастливец, что обладаете такой прелестью! Какой счастливец!

– Им место в музее, – сказал доктор Ака. – А мне осталось еще несколько лет, чтобы наслаждаться ими, вот я и держу их временно здесь.

– А вот та? – Эссекс перешел к следующей.

– Это на сюжет из Шах-Намэ, – ответил доктор.

Эссекс не сводил глаз с маленьких шедевров из слоновой кости и красок.

– Как они достигали такой прозрачной синевы? – спросил он. – Я еще никогда не видел подлинного Бехзада.

– Лучшее собрание иранских миниатюр было в музее изящных искусств в Берлине, – рассказывал доктор Ака. – Надеюсь, что оно не уничтожено. – Казалось, он возлагал ответственность за это на Эссекса. – Мы очень хотим, чтобы их вернули нам. В конце концов, это довольно скромное требование, не правда ли?

– Да, да, вы совершенно правы, – говорил Эссекс, переходя от одной миниатюры к другой в сопровождении Мак-Грегора, который светил ему лампой. Мак-Грегор недоумевал, когда же прекратится этот спектакль и начнется то, ради чего он позвал сюда Эссекса. Он чувствовал себя глупо, так как был полным невеждой в вопросах, о которых они говорили. Здесь Эссекс имел над ним преимущество. В его оценках миниатюр чувствовалось знание дела.

– А эта? – спросил Эссекс о последней.

– Это неизвестный художник – предшественник гератской школы. Вот вам лучший образец импрессионизма. Эль Греко испытывал на себе влияние наших миниатюристов именно этого периода, как и Ван-Гог, и даже в большей степени, чем это обычно признают.

Эссекс выпрямился. – Я часто жалею, что наши ранние английские миниатюристы занимались только портретом, – сказал он. – Подумайте, как благотворно повлиял бы этот вид искусства на живописцев более позднего времени.

– Нет, нет! – с живостью возразил доктор. – Достижения ранних английских портретистов несравненны, и они оказали огромное влияние на портретную живопись, особенно раннее творчество Хиллиарда, основные работы Плоумена и отдельные вещи Гольбейна.

– У меня был небольшой Плоумен, – сказал Эссекс. – Я подарил его музею Виктории и Альберта. У меня и сейчас есть два Косвея, оба подписные.

– А! Косвей! Изучая наших миниатюристов, он научился их плоскостной трактовке цвета. – Доктор и Эссекс попрежнему стояли у стены, а Мак-Грегор попрежнему светил им лампой. – Из всех ваших художников Косвей – единственный человек с воображением. Его подцвеченные рисунки непревзойдены, но все же Смарт выше его. Смарт всегда давал законченные работы, хотя иногда они у него несколько грубоваты. Оба они превосходные мастера. Только французы могут сравниться с ними. Французы вносят в рисунок больше жизни и живописности, не правда ли? Я считаю, что заставки рукописи о галльской войне не уступают нашим жанровым миниатюрам.

– По правде говоря, я никогда не видал этой рукописи, – признался Эссекс.

– А вы оксфордец, лорд Эссекс?

– Да.

– Тогда вы, конечно, знакомы с коллекцией эмалей в Университетской галерее.

– Разумеется.

– Она все еще существует?

– Вероятно.

Разговор продолжался в том же духе, и Мак-Грегор не знал, что ему делать. Перешли к сасанидским бронзам, к барельефам из Персеполя, к настенным коврикам. Мак-Грегор впервые услышал, что кусок парчи на стене – работа римлян, из тех, что были захвачены в плен Шапуром Первым и переправлены на юг на постройку плотины Шапура, но вместо этого основали там ткацкое производство; оттуда пошли и мохнатые коврики Мекки. Вышло так, что поучаться пришлось Мак-Грегору, а не Эссексу. Мак-Грегор совсем не участвовал в их оживленном разговоре. Ко времени завтрака они успели перейти на литературные темы. За столом заговорили о Колридже. Доктор Ака считал его безнадежным мистиком, а Эссекс настаивал, что не важно, мистик Колридж или нет, но поэт он хороший. Кофе был подан в той же комнате. Они не спеша прихлебывали черную густую жидкость из маленьких чашечек, а доктор Ака тем временем носился с ними по угодьям литературы, как носится охотник со сворой гончих через изгороди и канавы. Наконец он коснулся Омара Хайама, которого считал скорее астрономом, чем поэтом. Иранцы ставят Омара Хайама много ниже Саади, Фердоуси и Гафиза – истинных великих поэтов Персии. Омар Хайам, в сущности, создан прекрасным английским переводчиком Фитцджеральдом. На этом закончился второй час их беседы.

– Боюсь, что мы забыли настоящую цель моего визита, – сказал Эссекс вставая. – Мак-Грегор хотел, чтобы я почерпнул у вас сведения об Иране.

– Я ничем не могу быть вам полезен, – ответил доктор и собрал в морщины свое сразу постаревшее скуластое личико. В такие минуты он говорил по-стариковски: высоким, срывающимся голосом. – Вы умный человек, и если собственный опыт не научил вас, едва ли чужие слова тут помогут.

– Надеюсь, что вы не откажетесь пообедать со мной, когда я вернусь из Азербайджана, – сказал Эссекс. – Тогда мы и продолжим наш разговор.

– В моем возрасте трудно загадывать, – ответил доктор Ака.

– У меня есть одна вещица, которая может заинтересовать вас.

Эссекс рассказал ему о портрете с надписью Джеронимо и признался, что не может определить ни художника, ни изображенное лицо.

– Вы читаете Стендаля? – спросил доктор Ака.

– При случае.

– В «Красном и черном» есть беглое упоминание об одном испанском или итальянском певце, по имени Джеронимо. Должно быть, это он самый.

– Вот единственный ключ к разгадке, – сказал Эссекс и с почтением пожал руку доктора. Доктор лукаво покосился на Мак-Грегора, как бы спрашивая, достаточно ли культурности им проявлено. Однако далеко не все из происшедшего было игрой, и Эссекс и доктор Ака явно остались довольны друг другом.

– Вы со мной, Мак-Грегор? – спросил в дверях Эссекс.

– А я вам для чего-нибудь нужен?

– Нет, не нужны.

– Тогда, если вы не возражаете, я приду попозже, – сказал Мак-Грегор.

Они шли по дорожке, усыпанной гравием.

– Только не позже пяти, – сказал Эссекс. – Я вас вот о чем попрошу. Потрудитесь рассказать Джеку Адамсу о нашем пребывании в Москве. Он рвется с нами в экспедицию.

Мак-Грегор принял это как предупреждение Эссекса, что найдутся и другие люди, способные выполнить его обязанности. Эссекс хотел услышать от Мак-Грегора, что он согласен ехать в Азербайджан. Мак-Грегор ничего не сказал. Он все еще не изменил своего решения, но для окончательного ответа оставалось еще достаточно времени. Можно было тянуть до последней возможности и ждать, пока обстоятельства сами не толкнут его в ту или другую сторону.

– Не забудьте про Адамса, – сказал Эссекс, усаживаясь в машину.

– Нет, не забуду. – Мак-Грегор отошел от машины. Он не был завистлив, но мысль, что Адамс поедет в Азербайджан, раздражала его. – Я скоро приду, – сказал он вслед уезжающему Эссексу.



ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ



В четыре часа Мак-Грегор сидел в комнате Эссекса, дожидаясь хозяина. Вдруг он услышал женский смех, от которого у него вся кровь прихлынула к лицу. Только одна женщина на свете могла так смеяться.

Он подошел к тяжелой дубовой двери и прислушался, собираясь с духом, прежде чем открыть и посмотреть, кто это. Он все еще стоял в такой настороженной позе, как вдруг дверь распахнулась, и Кэтрин, едва не налетев на него, остановилась в изумлении.

– Мак-Грегор! – воскликнула она. – Фу, как вы меня напугали!

Мак-Грегор и сам растерялся от этого неожиданного столкновения на пороге.

– Что это вы тут делаете под дверьми? – Она захлопнула за собой дверь.

– Мне послышался ваш смех, но я не был уверен, что это вы, – сказал он, приходя в себя. – Но как вы-то сюда попали?

– Я здесь по дороге домой.

– В Англию?

– Да. Шел самолет американского посольства, и мы с Джебом Уилсом воспользовались случаем. Хочу сшить себе несколько платьев в Каире. Знаете, в Лондоне теперь на двадцать четыре талона не оденешься. Еще хочу хоть немножко солнца после этой ужасной зимы. Ну как, достаточно причин? – Она высоко вскинула свои прямые брови и весело, но испытующе посмотрела на него.

Мак-Грегор взял ее протянутую руку.

– Когда вы прилетели? – спросил он, сознавая, что ему не скрыть своей радости.

– Час назад.

– Эссекса видели?

– Нет еще. Я думала, он здесь. Вы его ждете?

– Да, но я очень рад, что вместо него опять вижу вас!

– Берегитесь, – предостерегла она, касаясь его плеча рукой, – и не слишком радуйтесь!

– Мне кажется, я скорее слишком осторожен, – сказал он, все еще охваченный радостью.

Она поглядела так, словно собиралась одернуть его одним из своих едких замечаний, но тут же отказалась от этого намерения. – Сводили бы вы меня куда-нибудь выпить чаю. Мы вылетели безбожно рано, я вся грязная и хочу есть. Представляю, какой у меня тощий вид!

– Вы прекрасно знаете, что вид у вас всегда такой, словно вы чисто вымылись, хорошо поели и всласть выспались.

Кэтрин засмеялась и взяла его под руку; ей, видимо, была приятна его радость.

– Я еще пока без крова, – сказала она, когда они вышли. – Джек Адамс ищет мне сейчас пристанище на несколько дней. Все помещения посольства переполнены, потому что сюда понаехала уйма всякого народа с юга. Что тут у вас происходит?

– Можно сказать, объявлена настоящая кампания.

– Так, значит, снова начались ваши муки? – сказала она. – Бедный Мак-Грегор!

– Пока еще не начались, – ответил он, но не стал уточнять.

Они вышли за ворота, и Кэтрин остановилась посмотреть на горы.

– Мне кажется, я полюблю эту страну, – сказала она. – Какие величавые пики! А легко до них добраться?

– До подножий нетрудно, – сказал он. – Туда и обратно можно обернуться за один день.

– Может быть, я еще успею там побывать.

Они пошли дальше. Мак-Грегор спросил, что сказал Дрейк по поводу ее отъезда.

– Ну что он мог сказать?

– Мне казалось, он не хотел, чтобы вы уезжали.

– Он был так рад избавиться от вас, что это помогло ему перенести удар.

– Мне его жалко!

– Ладно, нечего злорадствовать, – сказала Кэтрин. – Что это там продают? – Она показала через дорогу на тележку, в которой сидели двое продавцов и во все горло нараспев расхваливали свой товар.

– Каштаны, – ответил Мак-Грегор.

– Люблю каштаны, – сказала она. – Мы потом купим, хорошо?

– В Тегеране сотрудники посольства не едят каштанов на улице.

– Ах, вот как? – Она готова была уничтожить его за это замечание, но смилостивилась и расхохоталась.

Он не понял, какая опасность ему угрожала, но все же решил держаться осторожнее. Ему не хотелось ссориться Кэтрин. Он все еще наслаждался неожиданностью встречи и в то же время старался подавить свою радость. Он помог Кэтрин перебраться через сточную канаву, и они пошли дальше, пробираясь сквозь суетливую уличную толпу. Он повел ее в русскую чайную, где в большой витрине были выставлены конфеты, пирожные, торты и всякого рода шоколадные изделия. Кэтрин остановилась перед витриной. Это зрелище привело ее в восторг, который она не замедлила выразить вслух. Мак-Грегор сказал, что владелец чайной – русский и ходят сюда по преимуществу русские из советского посольства, вон из того дома напротив, за кирпичной оградой. Они вошли и уселись за мраморный столик в углу полутемной комнаты, подальше от шумной компании армян, расположившейся у самой эстрады для оркестра. Кэтрин потребовала полный обед, и Мак-Грегор заказал его по русскому меню. Они с минуту посидели, молча глядя друг на друга.

– Я думала, вы с Эссексом уже в Азербайджане, – сказала Кэтрин. – Ведь ваша поездка не отменена?

– Сейчас еще не совсем ясно. – Он облокотился на стол и потер затылок. – Видите ли, я дал понять Эссексу, что не поеду. – Ему все время хотелось сказать ей об этом, и теперь он ждал, что она ответит.

Кэтрин приняла его слова спокойно, только упрекнула его: – Вы покидаете экспедицию, которую сами же и затеяли?

– Я затеял? – Он перестал тереть затылок. – Да, пожалуй. – Его позабавила парадоксальность положения. – Что ж, выходит, я породил чудовище.

– Но в чем же теперь дело? – спросила она, видимо, уверенная, что он от нее ничего не скроет. – Что тут у вас происходит?

– Любопытная затея, – сказал Мак-Грегор. – План создания оппозиции местным политическим организациям, которые якобы угрожают нам со всех сторон. Мы с Эссексом должны составить в Азербайджане своего рода разведывательную группу, чтобы выяснить, осуществим ли там наш план.

– И поэтому вы не хотите ехать? – Она намекала на его обидчивость, и снова он почувствовал в ее тоне пренебрежение, как это не раз бывало и в Москве. Ему захотелось поправить дело. – Я еще не отказался окончательно.

– А почему? – спросила она насмешливо.

– Я не могу так сразу бросить Эссекса, – ответил он и добавил, что ему самому хочется побывать в Иранском Азербайджане. – Я уже давно не был на севере страны, а Эссекс думает проникнуть и в горные районы.

Кэтрин тотчас же забыла про все его сомнения. – А там высокие горы? – спросила она.

– Маршрут, который нам предложен, проходит вдоль хребта Загрос – почти сплошь по горам.

– Высокие горы с крутыми склонами, как те чудесные пики, которые мы видели с улицы? – Кэтрин так захватила эта мысль, что Мак-Грегор перестал думать о своих заботах и поддался ее увлечению.

– Да. Высокие хребты и глубокие долины, – сказал он.

– Какой вы счастливец, Айвр, что можете побывать там! Я облазила все горы Австрии и Швейцарии, но они не произвели на меня впечатления. Слишком конфетно-красиво, аккуратно и обжито. Здесь совсем другое: дикая страна. Вы проедете тем хребтом, над которым мы пролетали сегодня утром?

– Нет. Мы возьмем западнее. Но там еще интереснее.

– А на чем вы поедете?

– У нас специальный форд.

– А дороги там есть?

– Есть грунтовые горные дороги.

– И вас будет только двое, вы с Гарольдом?

– Ну и шофер, разумеется.

– И сколько это займет времени?

– Две-три недели.

– А что если бы и я с вами поехала?

В эту минуту он искал глазами замешкавшегося официанта, но, услышав ее слова, сразу же оглянулся. Она, видимо, ожидала этого и состроила такую равнодушную мину, что ему захотелось побить ее.

– А зачем? – спросил он внешне невозмутимо, но с ноткой подозрения в голосе.

– Я давно мечтаю о такой поездке.

– Это ведь не пикник… – начал он.

– Не злитесь! В самом деле, можно мне поехать?

– Кэти, – сказал он, – почему вы спрашиваете меня? Спросите Эссекса.

– Ну, ну, Мак-Грегор! Ведь это ваша экспедиция.

Тут он впервые поверил, что это его экспедиция; но все же ему казалось, что за этим что-то кроется.

– Вы говорили с Хэмбером? – спросил он недоумевая.

– Нет. А какое он имеет к этому отношение?

– Никакого. – Мак-Грегор еще с минуту подумал. – Вам надо спросить Эссекса. – Он решил не церемониться с ней.

– Ну что ж, может быть, и спрошу, – сказала Кэтрин, и это убедило Мак-Грегора, что она что-то задумала. Совсем не такого отношения он от нее ожидал.

Официант принес Кэтрин тарелку борща, и она сразу принялась за еду, нисколько не смущаясь присутствием Мак-Грегора. Она как будто забыла, о чем они говорили, и была занята только борщом. Однако Мак-Грегор возобновил разговор.

– Я думаю, Эссекс не захочет взять вас с собой. – Он старался разозлить ее. – Вы нарушите стиль его поездки, а он, повидимому, относится к ней весьма серьезно.

– Так вы опасаетесь, что я нарушу его стиль? – Она проглотила плававший в борще желток и скорчила при этом гримасу.

– Я только предвижу его опасения.

– Горы горами, – сказала она, не поднимая глаз от тарелки, – но ведь вы едете не за тем, чтобы любоваться ими. Что вы намерены там делать, Мак-Грегор?

– Я, может быть, не поеду. – Он все еще надеялся разозлить ее.

– Вы должны ехать, – спокойно сказала она.

– Почему?

– Гарольд все равно поедет и будет делать, что ему нужно. Сидя здесь, в Тегеране, вы ничего не измените. – Она все еще не смотрела на него и говорила самым безразличным тоном, но говорила именно то, что он хотел слышать.

– Вы что же, думаете повлиять на него? – спросил он. – Потому хотите ехать?

– Я хочу ехать просто для того, чтобы повидать горы. – Она посмотрела на него и увидела, что он облизывает сухие губы.- Забавно вы облизываете губы. Словно вы все еще в пустыне. Вам нравилась пустыня?

– Да… Нет… Не всегда. Только пока я там был. – Он все еще никак не мог приспособиться к скачкообразному ходу мыслей Кэтрин.

Официант принес солидную порцию беф-строганова.

– Вот мне едва ли понравилась бы Ливийская пустыня, – сказала Кэтрин. – А когда вы должны выехать в Азербайджан?

– Завтра. Если вы хотите обработать Эссекса, времени у вас в обрез.

– Времени вполне достаточно, – сказала она. – А знаете, это меня начинает занимать. Блестящая идея!

– На вашем месте я бы не слишком надеялся, – возразил Мак-Грегор, прихлебывая чай. – Эссекс скажет, что это слишком сложно, а может быть, и опасно.

– А это в самом деле опасно?

– Не думаю.

– А сложно?

– Не знаю. – Он поймал себя на том, что говорит об се поездке, как о чем-то вполне вероятном. – Могу сказать только одно: Эссекс едва не согласился взять с собой Хэмбера и Стайла. – Мак-Грегор почувствовал себя завзятым интриганом.

– И они едут?

– Нет. Нечего им гуда соваться. Уж этого-то я добьюсь!

– Вы просто предубеждены против них.

– Именно предубежден. – Неожиданно для самого себя он сделал еще один ловкий ход. Кэтрин ожидала, что он станет горячо оправдываться, и, как ни странно, ему стало легче от того, что, соглашаясь с ней, не пришлось кривить душой. – Эта парочка кого угодно предубедит против себя.

– Браво! – сказала она. – Превосходный беф-строганов. Не помню, когда я так вкусно обедала. Вот спасибо, что вы привели меня сюда!

– Это было ваше собственное желание.

– А вы уж сразу на попятный! Боитесь собственной непосредственности? – Кэтрин разделалась со вторым и занялась блинчиками с медом и сметаной. Насытившись, она откинулась на спинку стула.

– Как вы думаете, Адамс найдет вам комнату? – спросил он.