Кэтрин спросила, что там такое.

– Идите сюда,- повторил он не оборачиваясь.

Она застегнула свою вязаную кофточку и в одних чулках пошла к двери посмотреть, что так поразило Мак-Грегора.

То был высокий горный пик совершенно правильной конической формы. Ярко-белый от снега, он четко выступал на синеве неба. Своим подножием он уходил в долину, расстилавшуюся далеко внизу; там синело маленькое озеро в припорошенных снегом берегах, и на глади озера застыло сине-белое отражение вершины.

– В этих горах есть что-то просто неправдоподобное, сказала Кэтрин. – Такая крутизна – и в то же время такая безупречная форма. Я никогда не видела пика красивее. Что, мы его проезжали вчера вечером?

– Нет. Это, видимо, с северной стороны.

– Давайте выйдем, – сказала она, всовывая ноги башмаки.

Мак-Грегор ждал, глядя, как она надевает шубку и приглаживает волосы, забирая их назад, за уши. Она протянула ему измятую ленточку.

– Завяжите, – попросила она, и он стянул ей волосы на затылке.

– А Гарольда не станем будить?

– Пусть спит, – снисходительно сказал Мак-Грегор, и они вышли из хижины.

Хотя плато, на котором стоял Тахт-и-Сулейман, было со всех сторон защищено горами, оно находилось на такой высоте, что с него видны были горные цепи, тянувшиеся во все стороны. Само селение было наименее примечательной подробностью пейзажа. Десятка полтора глинобитных хижин и шесть-семь палаток из козьих шкур казались крошечными на фоне крутой белой скалы, высившейся над ровной, как поднос, площадкой. Часть жилищ лепилась у самого подножия скалы, остальные были разбросаны ближе к середине площадки. Картину дополняли какие-то древние развалины: несколько обвалившихся башен и остатки внушительного строения в центре, обнесенные полуразрушенной стеной. Часть стены с воротами посредине составляла одну из границ селения.

С того места, где остановились Кэтрин и Мак-Грегор, весь Тахт-и-Сулейман был как на ладони; они постояли немного и пошли дальше к краю плато, откуда открывался особенно живописный вид на глубокую долину, озеро и белую конусообразную вершину напротив.

– Вот бы спуститься на лыжах! – сказала Кэтрин. – Если бы только весь склон был покрыт снегом. Тут, наверно, тысяч пять футов, если считать от вершины до самого озера.

– Неужели, когда вы смотрите на пейзаж, вы непременно должны оценивать его с точки зрения спортивных возможностей? – спросил повеселевший после сна Мак-Грегор.

– А вы как смотрите?

– Просто любуюсь на горы и долины.

– Вот и неправда, – возразила она. – Наверно, прикидываете в уме, как все это образовалось: почему вот здесь горы, а здесь – озеро.

Она угадала, но для Мак-Грегора это было чем-то глубоко личным, чего не объяснишь никому, даже Кэтрин.

– Должно быть, увлекательно так смотреть на природу и понимать ее. – Кэтрин окинула взглядом весь открывавшийся перед нею вид, потом снова перевела глаза на Мак-Грегора.

Его удивило, что она сумела оценить преимущества reoлога в восприятии красот природы. Мало кто из непосвященных понимает то двойное наслаждение, которое испытывает ученый, проникший в тайну этих красот. У Мак-Грегора даже явилось желание что-то объяснить ей, словно бы доверить часть истин, хранителем которых он был.

– Когда знаешь историю земли, – сказал он, – красивые места кажутся еще красивее. – Он пошел даже дальше, заговорил об окружающей их местности языком специалиста. В плиоценовый период здесь, по всей вероятности, было глубокое пресноводное озеро, питавшееся от источника, богатого содержанием извести. Тут и сейчас немало источников кругом. Нужно будет потом походить, посмотреть.

– А эти места обследованы геологами?

– Мало, – ответил Мак-Грегор. – Был здесь один немец, некий фон Шталь, и кое-кто из наших тегеранских профессоров, но настоящая геологическая разведка здесь не ведется, потому что нет людей, у которых для этого нашлось бы время и возможности. – Мак-Грегор обиженно пожал плечами. – Вероятно, и в дальнейшем дело ограничится удовлетворением нужд нефтяных и меднорудных компаний. А жаль! Я иногда думаю, как хорошо было бы самому серьезно заняться здесь разведкой недр. При благоприятных условиях это могло бы стать делом всей жизни для настоящего геолога.

Она рассмеялась. – Вот-вот, очень на вас похоже – всю жизнь прокопаться в этих горах. Тут ваша стихия, Мак-Грегор. Именно в этом основное различие между Гарольдом и вами. В цивилизованном мире вам за ним не угнаться, зато здесь вы вне конкуренции, мой милый. Кстати, о цивилизации. – Она произнесла это слово так, как будто речь шла о чем-то бесконечно далеком. – Решили вы уже, какую позицию займете, когда мы вернемся в Лондон? Решили или нет?

– Это будет зависеть от того, как поведет себя Эссекс.

– Вовсе нет. Это зависит только от вас.

Ему были неприятны эти постоянные разговоры о каком-то важном решении, которое он должен принять. У нее это просто какая-то мания.

– Вернемся в Лондон, тогда посмотрим, – сказал он.

Она заметила, что тогда уже может быть поздно. Ему самому невыгодно откладывать до Лондона решение вопроса о своих разногласиях с Эссексом.

– А любопытно будет поглядеть на вас обоих в Лондоне, – заключила она и больше не возвращалась к этому.

Мак-Грегор думал о том, что не менее любопытно будет поглядеть в Лондоне и на нее. Интересно, превратится ли она опять в московскую Кэтрин или останется вот этой, гораздо более естественной женщиной, с которой ему так просто и легко говорить. А может быть, там появится еще новая, третья Кэтрин.

– Здесь, в этих горах, – сказала она, словно отвечая на его мысли, – у меня возникает такое же чувство, какое, вероятно, испытываете вы. Может быть, если бы я родилась здесь, я была бы другим человеком. – Она взяла его под руку, и они пошли назад, в деревню, уже шумевшую голосами проснувшихся детей, собачьим лаем и суетой отъезжающих всадников.

На полдороге среди снежного плато им повстречался отец Дауд. Он, видимо, был очень обрадован встречей и долго кланялся, сперва Мак-Грегору, а затем и Кэтрин. Выразив надежду, что они спали спокойно, он сообщил, что в палатке Салима их ждет приготовленная для них еда. Им и вчера вечером приготовили поесть, но они сразу же заснули. Мак-Грегор ответил, что они позавтракают позднее, когда встанет посол. А сейчас они хотят осмотреть Тахт-и-Сулейман.

– Это самое сердце Курдистана. – Отец Дауд обвел рукой плато и горы. – Это престол царя Соломона, вокруг которого собирались подвластные ему дивы и джины, – Он указал на величественные развалины в конце плато. – Здесь был Шиз – столица Мидии и колыбель курдов. Тебе об этом известно, брат мой?

– Нет, я не знаю истории этих мест, – признался Мак-Грегор.

– Потом, когда древние греки завоевали город, он стал зваться Ганзака. Он всегда привлекал к себе завоевателей. Даже римляне – Антоний и Помпей – побывали здесь. И арабы тоже. Они дали городу имя Шир и разграбили его дворцы.

– Да, от этих дворцов теперь немного осталось, – сказал Мак-Грегор. Среди развалин можно было различить остатки отдельных куполов, но даже очертания стен не угадывались в нагромождении обломков.

Отец Дауд протяжно вздохнул. – Город постоянно подвергался разрушениям, потому что победить курдов не удавалось никому. Города наши могут рушиться, но мы несокрушимы. Вот, взгляни. – Он указал на высокую скалу, осенявшую плато. – Под этой скалой были выстроены великие храмы культа Авесты. Здесь родился Зороастр, и отсюда он возвещал миру свое учение. И здесь же стоял храм огнепоклонников, в котором был провозглашен царем Хосров; храм этот разрушил Ираклий. Позднее арабы похитили украшенный драгоценными камнями трон Хосрова и сбросили его в озеро. – Отец Дауд горестно покачал головой, как будто все эти трагические события произошли совсем недавно.

Когда Мак-Грегор перевел Кэтрин пояснения Дауда, она велела расспросить его о белой горе над озером. Наверно, у этой горы тоже какое-нибудь славное прошлое.

– Это Тахт-и-Балкис. – Отец Дауд повернулся лицом к сверкающему белому конусу. – На самой вершине этой горы стоял дворец царицы Савской. – Он улыбнулся Кэтрин и заговорил по-персидски, обращаясь непосредственно к ней: – Царица раз сказала Соломону, что хочет иметь дворец, выстроенный из одних только птичьих косточек, и двести джинов Соломона за одну ночь построили ей такой дворец. Злой дракон напал на этот дворец и хотел испепелить его, но Соломон обратил дракона в камень. Вон он и сейчас виднеется за теми горами. А внизу под горой бездна, в которой Соломон держал своих дивов. Она проходит через огненную сердцевину земли насквозь к Новому свету.

– Вы об этом когда-нибудь слышали раньше? – спросила Кэтрин Мак-Грегора.

– Я слышал, что в этих местах находилась северная Экбатана мидийцев.

– Воображаю, как обрадуется Гарольд. Пожалуй, это вознаградит нас за вчерашнее путешествие. Спросите старика еще про те развалины на вершине скалы.

– Он говорит, что там был дворец Дейока; но кто такой этот Дейок, я понятия не имею. И потом он говорит, что здесь зарыто несколько кладов. Будто бы в одной из этих пещер Кир спрятал сокровища Креза; а вон на тех невысоких холмах под пластами известняка погребены некоторые из сокровищ Авесты.

Между тем отец Дауд уже вел их мимо хижин и палаток к подножию скалы. Здесь, за полуразрушенной оградой, чернели два сводчатых отверстия – это были входы в пещеры, выложенные снаружи камнем и кое-где даже украшенные глазированными плитками. Отец Дауд объяснил, монгольский завоеватель Хулагу-хан выстроил себе здесь дворец близ остатков древнего храма огнепоклонников А дальше, сказал он, указывая на выступ скалы, находится естественное водохранилище с горячими серными источниками, где совершались омовения.

– Там и сейчас есть вода? – спросила Кэтрин.

– Есть.

– Так давайте пойдем туда, я искупаюсь и постираю свое белье. Это можно?

Мак-Грегор передал отцу Дауду желание Кэтрин, и старик сказал, что позовет одну из женщин проводить ее к источникам. Там есть места, отведенные для купанья и стирки. Должно быть, и Мак-Грегор не прочь смыть с себя дорожную грязь. Отец Дауд ласковым движением положил руки на плечи им обоим.

Они повернули назад, к своей хижине, и когда поравнялись с палатками из козьих шкур, раскинутыми у полуразрушенной стены, из этих палаток высыпала детвора и окружила их, забегая вперед, чтобы посмотреть в лицо чужеземцам. Но две совсем маленькие девочки не поспевали за остальными, путаясь нетвердыми ножками в тяжелой, неуклюжей одежде. Они заплакали, и Кэтрин оглянулась посмотреть, в чем дело.

– Это все ты, ханум, – сказал ей Дауд. – Курдские женщины – самые прекрасные на свете, но твоя красота несравненна. Даже дети видят это.

Мак-Грегор перевел его слова, стараясь сохранить их поэтическую интонацию, и Кэтрин тут же ответила по-английски, назвав Дауда добрым другом. То, что Кэтрин обратилась непосредственно к нему, пусть и по-английски, явно польстило старику, и когда Мак-Грегор перевел ее ответ, Дауд поднял руку и отвесил глубокий поклон в знак благодарности. Мак-Грегор отметил про себя умение Кэтрин любой обстановке сказать каждому, что нужно, – умение, которому не мешало даже незнание языка.

Кэтрин, между тем, остановилась и ждала, когда отставшие девочки подойдут поближе. Но они стояли в отдалении, испуганно тараща глазенки и продолжая всхлипывать.

– Что это с ними? – спросила Кэтрин Мак-Грегора.

– Ничего,-сказал он. – Просто оробели.

– Да нет же. Посмотрите, у них лица в болячках.

– В Иране у всех детей болячки, – возразил Мак-Грегор.

Кэтрин присела на корточки и стала звать девочек по-английски. Они слушали, глядя на нее во все глаза, но не трогались с места. Они были в длинных черных шароварах, войлочной обуви, длинных цветных казакинах перехваченных в талии, и пестрых шарфах, накрученных на голове в виде тюрбана, – настоящие курдские женщины, только в миниатюре. Одежда на них была теплая, но очень уж рваная и грязная. Дети постарше, столпившиеся вокруг Кэтрин, не казались такими болезненными. Их кожа, не очень смуглая от природы, приобрела ореховый оттенок под действием солнца и ветра. У всех были черные волосы, ровные белые зубы и живые, прекрасные глаза. Девочки, такие же рослые и крепкие, как мальчики, отличались только большей округлостью черт да длинными косичками, в которых звенели металлические украшения.

– Айвр, скажите им, пусть они подойдут, – попросила Кэтрин, указывая на двух маленьких.

Мак-Грегор обратился к девочкам по-курдски, но они только испуганно попятились. Тогда с ними заговорил отец Дауд; как им не стыдно бояться, сказал он, ведь его-то они знают и любят. Но они все так же боязливо озирались, хотя и не убегали от него. Тогда отец Дауд подхватил обеих на руки и понес к Кэтрин. Девочки судорожно в него вцепились. Мак-Грегор с интересом наблюдал за Кэтрин – отшатнется ли она от их изъеденных болячками рожиц и грязной одежды. Но Кэтрин спокойно взяла одну из девочек пальцами за подбородок и приподняла ее лицо, чтобы лучше разглядеть.

– Ведь это же, должно быть, ужасно больно, – сказала она, разглядывая гноящиеся язвы на лице ребенка. – Отчего это у них?

– В такой грязи может возникнуть все, что угодно.

– А это не сифилитические язвы?

– Сифилис среди курдов встречается редко, – сказал Мак-Грегop. – Просто грязь и совершенно антисанитарные условия. Посмотрите, в какой нищете они живут, в каком убожестве. У них у всех полно вшей. Здесь можно ожидать тифа, оспы, даже чумы. Ни врачей, ни больниц нет, питание плохое, жилье – рассадник заразы. Нечем уберечь детей от болячек и нечем лечить их. Не прикасайтесь к ним, – предостерег он Кэтрин.

Но Кэтрин не обратила никакого внимания на его слова и занялась вторым ребенком. Это была совсем еще крошечная девочка; когда Кэтрин протянула руку к ее головному убору, она судорожно обхватила ручонками длинную шею Дауда. Кэтрин сдернула тюрбан. На лбу и за ушами у девочки все было усыпано гнойными прыщиками. Под волосами виднелись струпья и болячки. Девочка, не переставая, жалобно ныла, как ноют дети, которых беспокоит постоянная тупая боль.

– Почему ее не вымоют? – сердито спросила Кэтрин. – Не удивительно, что она все время плачет.

– Бог с ней, – сказал Мак-Грегор.- Не трогайте ее руками.

Кэтрин снова надела ей тюрбан. Девочка стала вырываться из рук Дауда, и ему пришлось опустить ее и ее подружку на землю. Обе отбежали к стене и оттуда поглядывали на чужих, все еще всхлипывая, словно жалуясь на свое невеселое, отравленное болью существование.

– Ханум рассердилась? – спросил отец Дауд Мак-Грегора.

– Ей неприятно видеть все эти болячки и грязь. ■ Дауд опечалился.

– У нас прекрасные дети, – сказал он, – но мы живем в темноте и убожестве, хоть и принадлежим к благородному и богатому преданиями народу. Только большой переворот может изменить нашу жизнь. Прошу тебя, скажи это ханум, чтобы наша жизнь стала ей понятнее.

– Она понимает и так, – сказал Мак-Грегор.

– Если ты и твой народ все поймете, мы можем надеяться на такие решения в политике, которые изменят наше будущее.

Дауд снова обнял их обоих за плечи, и они пошли дальше. Неподалеку стояла кучка молчаливо-любопытных женщин. В их высоких, осанистых фигурах чувствовалось то же сочетание природной силы с болезненной истощенностью, что и у детей. На приветствие Дауда женщины ответили дружно, но таким тоном, который подчеркивал, что они не склонны признавать мужское превосходство.

Мак-Грегор и Кэтрин расстались с Даудом и пошли в свою хижину собрать что нужно для купанья. Но тут Мак-Грегора ожидало непредвиденное обстоятельство, которому суждено было значительно осложнить их взаимоотношения с племенем мукри. В хижине они застали Амир-заде Он стоял у самой двери и что-то говорил на своем ломаном английском языке внимательно слушавшему его Эссексу. Увидя Мак-Грегора, Амир-заде вскинул на него свои пронзительные голубые глаза и быстрым шагом вышел из хижины.

– Что он тут делал? – спросил Мак-Грегор.

– А мы с ним немножко поболтали, – ответил Эссекс. – По-английски он говорит несколько странно, но понять можно.

Мак-Грегор уже успел позабыть об угрозах Амир-заде, но сейчас они сразу ожили в его памяти. Эта неожиданная дружба с Эссексом заставляла насторожиться, напоминая о том, что Амир-заде опасен, а Эссекс питает слабость к интригам. От подобного сочетания хорошего ждать не приходилось, но Мак-Грегор тут же решил пока ничего не говорить Эссексу об Амир-заде.

– Как вы себя чувствуете, Гарольд? – Кэтрин присела на топчан рядом с Эссексом.

Эссекс взял ее под руку и вздохнул. – Я одно из терпеливейших созданий господа бога, – сказал он. – Я грязен и голоден, но настроение у меня превосходное.

Кэтрин встала. – И у вас ничего не болит?

Небритый, в измятой одежде, Эссекс все же сохранял относительно опрятный вид. – Все болит, но я мог бы сейчас сесть в седло и начать сначала. – Он с интересом смотрел, как Кэтрин и Мак-Грегор раскрывают на полу мешок и достают полотенца. – Почему вы меня не разбудили утром? – спросил он Кэтрин.

– Мы хотели дать вам отоспаться.

Такая заботливость вовсе не понравилась Эссексу. С самого Тегерана Кэтрин все чаще и чаще стала обращаться с ним, как с добрым дядюшкой, и в то же время она все больше и больше внимания уделяла этому меднолобому Мак-Грегору. Слишком быстро она с ним во всем соглашалась, слишком близко к сердцу приняла его злополучную неудачу в губернаторском поместье. Впрочем, Эссекс утешал себя тем, что это у нее временное увлечение. Пусть только они выберутся из этих гор, и Кэтрин перестанет интересоваться Мак-Грегором. Пусть только приедут в Лондон, и она снова сделается прежней Кэтрин. Но, наблюдая Мак-Грегора, со стороны, Эссекс не мог не отметить совершившуюся в нем перемену к лучшему. Здесь, в горах, в нем появилась какая-то свобода и уверенность, которые невольно импонировали Эссексу.

Услышав от Кэтрин о купанье, Эссекс тоже засуетился в поисках полотенец и более или менее чистого белья.

– Вам обоим, наверно, нужно постирать что-нибудь, – сказала Кэтрин.

– Уж не хотите ли вы предложить свои услуги? – спросил Мак-Грегор.

– Да, представьте себе.

Мак-Грегор отрицательно покачал головой.

– Воображаю, что бы из этого получилось! – сказал он и принялся свертывать грязное белье в узелок.

Вернулся отец Дауд и с ним Пируза. Она-то и должна была служить им проводницей. Приплясывающей походкой она повела их через все плато, затем им пришлось некоторое время лезть вверх по высеченной в скале крутой лестнице, и наконец извилистой узкой тропинкой они спустились к небольшому озерцу. Ярко-голубое, оно было так красиво, что они остановились, залюбовавшись, но нетерпеливая Пируза торопила их. Скоро они дошли до пещеры на берегу, и Пируза велела Эссексу и Мак-Грегору войти туда, а сама пошла с Кэтрин дальше, к другой пещере.

В пещере Мак-Грегор сразу увидел серные источники, о которых говорил отец Дауд. Вода вытекала откуда-то из глубины, застаивалась бочажками в выемках каменистой почвы и оттуда постепенно уходила в озеро. Сталагмиты поднимались со дна пещеры к ее сводам, в узких просветах вверху виднелось небо. Мак-Грегор спустился к одному из бочагов, положил свой узелок и рукой попробовал воду.

– Теплая? – спросил Эссекс.

– Даже горячая, – ответил Мак-Грегор.

Оба, не мешкая, разделись и влезли в воду. Стоя по пояс в воде, они принялись за стирку белья, пользуясь выступами скал, как стиральными досками. Мак-Грегор счел момент подходящим, чтобы завести разговор об Амир-заде.

– О чем это вы толковали с Амир-заде? – спросил он.

– С кем?

– Ну вот с этим рыжим курдом.

– А… Который говорит по-английски?

– Да.

– Он мне кое-что рассказывал о курдах. Свирепого нрава субъект, но настроен довольно дружелюбно.

– Дружелюбно? – переспросил Мак-Грегор.

– Он мне рассказывал о совещании, которое было у них в Сеннэ. Повидимому, все эти курдские князьки решили создать тут что-то вроде независимой территории и им нужна поддержка. Любопытный факт, между прочим. – Эссекс взял рубашку и стал намыливать воротник.

– О какой же поддержке идет речь?

– Он пока не уточнял, – уклончиво ответил Эссекс. – Что-то у него есть на уме. – Эссекс принялся полоскать рубашку в горячей воде. – Только вы, пожалуйста, не вмешивайтесь, Мак, – сказал он. – Никаких поучений и наставлений.

– А во что тут вмешиваться? – спросил Мак-Грегор с мудрой настороженностью старшего брата по отношению к младшему.

– Пока еще не во что. Но возможно, что этот курд именно такой человек, какой нам нужен, и тогда это дурацкое приключение может обратиться в серьезное и полезное дело. А потому не вмешивайтесь. – Эссекс, насвистывая, полоскал в воде пару носков.

– Как я могу вмешиваться, если я даже не знаю, что вы затеяли.

– Тем лучше. Вы пока выясняйте, что нужно от нас этому Салиму и долго ли он намерен держать нас в этих дебрях.

– Вас, кажется, не слишком огорчает эта задержка, – заметил Мак-Грегор.

– Как и вас, голубчик. Как и вас.

Мак-Грегор опасался сделать промах и тем только способствовать сближению Эссекса с Амир-заде, но необходимо было предостеречь Эссекса.

– Вы, конечно, не можете знать, – сказал он, – ваш новый приятель вчера очень настаивал на том, чтобы нас отправили к праотцам.

– Как это? – Эссекс явно решил оставаться невозмутимым.

– Он держится того взгляда, что всякий курд должен грабить и убивать в свое удовольствие. Он непременно хотел покончить с нами без промедлений.

– Это он вас просто пугал, – сказал Эссекс. – Вероятно, денег хочет.

Мак-Грегор усердно шлепал рубашкой о выступ скалы.

– Что ж, он меня действительно напугал. И я вам настойчиво советую держаться от него подальше. Вы имеете дело с человеком опасным и злым. Ему ничего не стоит перерезать вам горло.

Эссекс расхохотался, смывая мыло с покрытых рыжеватыми волосами рук.

– Да, малый, конечно, темпераментный, но он обучался в английской школе в Ираке, и мне даже сдается, что он связан с одним из местных агентов нашей Интеллидженс сервис. Впрочем, в этом я пока не уверен.

– И вы еще жалуетесь на русских, – заметил Мак-Грегор.

– А кто, как не ваши друзья-русские, заварил эту кашу?

– Пока мы ни одного русского здесь не встретили.

– Да, но они здесь есть. И вмешательство идет вовсю. Даже тут, среди курдов.

– Откуда вы это взяли?

Амир-заде кое-что рассказал мне о русских.

– Вот как?

– Их агентом здесь является второй родственничек, этот низенький, уродливый, как его?

– Лорд Гордиан Непобедимый?

– Вот-вот, лорд Гордон. Так что русское вмешательство налицо.

– Это Амир-заде вам так сказал?

– Более или менее.

– Если Гордиан – русский агент, так и я тоже, – сказал Мак-Грегор.

– Что ж, очень может быть, – ответил Эссекс, явно тешась этим разговором.

Мак-Грегор барахтался в воде и фыркал.

– Если бы вы понимали, о чем эти люди говорят между собой, – сказал он, – вы бы не стали доверять Амир-заде. Раз уж вам понадобилось заводить связи cpeди курдов, поговорите лучше с Гордианом.

– Да ведь и он тоже хотел бы от нас избавиться, – возразил Эссекс.

– Да, но он, по крайней мере, не жаждет нашей крови Повидимому, между ним и Амир-заде идет борьба за власть. Амир-заде хочет сделать из племени мукри шайку воров и разбойников, а Гордиан, во всяком случае, стоит за некоторое обуздание их нравов и за сотрудничество с другими курдскими племенами. Он думает не об убийствах, его больше интересует вопрос о независимости курдов.

– Это я уже слышал. – Эссекс махнул рукой. – Мне нет дела до соперничества этих двух джентльменов. У меня свои задачи. Раз уж мне не удалось попасть в Сеннэ, попробую кое-что сделать здесь. Амир-заде мне кажется подходящим человеком.

– Кто угодно, только не Амир-заде! Если он узнает, что у вас есть деньги, он будет соглашаться на все, что вы ему ни предложите, но при первом удобном случае прирежет вас из-за этих денег. Будьте осторожны. Если бы не страх перед Салимом, он бы давно уже разделался с нами.

– Какая несусветная чепуха, – кротко сказал Эссекс. – Вы становитесь чересчур впечатлительным, мой мальчик. Вспомните, ведь вы не перс, вы англичанин.

Ответить на это можно было Только в оскорбительном тоне, поэтому Мак-Грегор промолчал.

– Я не сомневаюсь в вашей искренности, Мак-Грегор, но вы как-то утратили перспективу.

– Не нужно никакой перспективы, чтобы понимать, что Амир-заде вор и разбойник. – Мак-Грегор вылез из воды, вытерся и стал одеваться. – Вы всегда ошибаетесь в выборе людей. Гордиан, тот хотя бы старается чего-то добиться для курдов, как Гочали старался чего-то добиться для азербайджанцев.

– Вас слишком уж беспокоят чужие проблемы, заметил ему Эссекс. – Вот вернемся в Англию, вам все представится в другом свете. Поверьте мне. Вы сразу увидите, в чем заключаются наши интересы.

– А в чем, собственно, они заключаются?

Эссекс ответил не колеблясь: – Нам нужен здесь человек, на которого мы сможем опереться. Человек, способный влиять на ход событий в Курдистане. Амир-заде – это как раз то, что нам нужно.

Мак-Грегору было слишком противно. Он ничего не ответил и стал подбирать обломки различных горных пород.

– Кстати, – добавил Эссекс, – я думаю, Кэтрин обо всем этом рассказывать незачем.

– А почему?

– Чтобы ее не тревожить.

– Она уже достаточно встревожена. – Мак-Грегор не желал лишаться союзника. – Она в курсе того, что происходит.

– А я считаю, что наш долг оградить ее от лишних волнений.

Мак-Грегор решил не спорить ни насчет Кэтрин, ни насчет Амир-заде. Но он тут же дал себе слово сделать все возможное, чтобы помешать Эссексу стакнуться с Амир-заде. Он обратится к Гордиану или даже к самому Салиму и с их помощью сорвет опасную затею Эссекса. О солидарности англичанина с англичанином снова было позабыто.



ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ



Испытываемое обоими истинно английское удовольствие от ощущения чистоты словно сблизило Эссекса и Мак-Грегора. Чистые, с посвежевшими лицами, они сидели в шатре Салима, удобно расположась на подушках, и дожидались Кэтрин.

Их привел сюда отец Дауд; сам он сидел на толстом ковре между Гордианом и Амир-заде, курившими кальян, держа в руках длинные чубуки. Курды молчали. Англичане изредка обменивались замечаниями о домотканных коврах, медной утвари, узорных шелковых занавесях, украшавших шатер из козьих шкур. На медных подносах лежали горки инжира и чернослива, стояли чаши с легким виноградным вином розовых и пурпурных оттенков. Но голодных путешественников не соблазняли сласти, их ноздри щекотал запах более существенных яств, доносившийся из-за занавески, где хлопотали две ворчливые стряпухи. Салима в шатре не было. Мак-Грегор не знал, где он, но догадывался, что это отсутствие связано с мучившей его болезнью.

Мак-Грегор уже решил, что пойдет его разыскивать, но в это время появилась Кэтрин.

Сначала в шатер вприпрыжку вбежала Пируза. За ней, улыбаясь во весь рот, точно школьница, шла Кэтрин с ребенком на руках. Она посмотрела на Эссекса и Мак-Грегора, явно рассчитывая на эффект, и повернула ребенка к ним лицом. Мак-Грегор узнал давешнюю девочку с болячками. Но теперь она не плакала и только крепко держалась одной ручонкой за воротник котиковой шубки Кэтрин, а другой – за ее нежную шею. Она застенчиво улыбнулась отцу Дауду, который был удивлен не меньше Эссекса и Мак-Грегора.

– Это как понимать? – спросил Эссекс.

– Правда, прелесть? – Кэтрин улыбнулась малышке, но та спрятала лицо.

– Что вы с ней сделали? -спросил Мак-Грегор.

– Видите, она уже не плачет.

– Очень мило, – сказал Эссекс, все еще ничего не понимая.

Кэтрин поднесла девочку ближе к ним, но та упорно отворачивалась, изо всех сил цепляясь за Кэтрин. Ловко придерживая ребенка одной рукой, Кэтрин по-английски уговаривала его взглянуть на смешных английских дядей. Пируза тем временем рассказывала отцу Дауду, что ханум вымыла девочку в источнике и натерла ей лицо и голову душистым маслом из серебряной бутылочки. В первый раз за много месяцев девочка перестала плакать, уверяла она.

– Чем это вы ей мазали голову? – спросил Мак-Грегор.

– Ах, этот чертенок уже успел доложить вам? – Кэтрин оглянулась на Пирузу, которая не выпускала из рук полы ее шубки, словно желая чувствовать себя частью Кэтрин. – Просто жидкий крем, который я употребляю для рук. Он размягчил корочки, и они отвалились. Айвр, вы бы объяснили этим людям, что ребенка нужно держать в чистоте.

– Да ведь они подумают, что все дело в вашем креме.

– Я могу оставить им флакон. Если головка будет чистая, все пройдет. Но ведь у нее и на теле болячки. А мордашка чудесная, правда? Я таких глаз никогда не видала.

– Что это у нее за прыщи? – решился наконец спросить Эссекс.

– Просто болячки, – ответила Кэтрин.

– Ничего заразного, я надеюсь?

– Думаю, что нет.

– Все-таки стоит ли так рисковать, Кэти? – сказал Эссекс.

– Пустяки. – Кэтрин подбросила девочку на руках, и весело засмеялась. Все кругом тоже засмеялись. В это время в шатер вошел Салим, и Пируза, бросившись к отцу, схватилась за край его шелкового бурнуса и затараторила, видимо рассказывая про подвиги Кэтрин. Салим выслушал ее молча, но внимательно поглядел на Кэтрин, несколько смущенную его внезапным появлением. Она наклонилась и передала ребенка Пирузе, которая тут же умчалась с ним из шатра.

Эссекс и Мак-Грегор, привставшие, чтобы приветствовать Салима, снова опустились на подушки. Кэтрин тоже села на большую подушку, пододвинутую ей Салимом. Осунувшееся лицо Салима казалось еще суровее, черные глаза смотрели все так же нелюдимо. На шее у него свободно висел шарф из плотного белого шелка. Тюрбан тоже был белый, с золотой каймой, красные сапоги были разукрашены медными бусинками. За широким зеленым кушаком торчали два вполне современных стальных кинжала.

Его появление послужило сигналом к началу трапезы. Стряпухи внесли блюда с пловом, сыром, кебабом и тушеным мясом – угощение куда более роскошное, чем накануне в пещере. Когда они принялись есть, отец Дауд наклонился к Салиму и что-то сказал ему вполголоса. Салим не ответил, но Дауд, видимо, и не ждал ответа. Все ели молча, пока в шатер не вернулась Пируза. На ней красовалась пестрая косынка, которую Мак-Грегор не раз видел у Кэтрин. Пируза и Кэтрин отлично приспособились беседовать каждая на своем языке и при этом не пытаясь понять, что говорит другая. И обе оставались довольны; но сейчас даже Пируза присмирела, почувствовав торжественность царившей в шатре тишины.

А в этом зловещем безмолвии повинны были, в сущности, Амир-заде и Гордиан. Их вражда словно нарастала с каждой минутой, и казалось, вот-вот должна наступить развязка. Несомненно, присутствие иностранцев еще подливало масла в огонь. Мак-Грегор чувствовал это и думал о том, что нужно выбираться из Тахт-и-Сулеймана как можно скорее. Его тревожила эта неожиданная тишина; у курдов в обычае оживлять трапезу смехом и беседой. Надо было как-то разрядить атмосферу.

Мак-Грегор прямо приступил к делу, приведя слова муллы До-Пиаза о том, что молчаливая трапеза – это трапеза мыслителей, неспособных проглотить собственные мысли. Это был наполовину упрек, наполовину вызов, но он достиг цели, потому что все сейчас же стали наперебой вспоминать разные другие определения муллы До-Пиаза. Впрочем, большинство определений принадлежало вовсе не мулле, а самим собеседникам, так как всякому хотелось процитировать определение, никогда не слышанное другими.

Первым подхватил реплику Мак-Грегора отец Дауд. Не жалея ради красного словца самого себя, он дал определение ангела: небесный сплетник. Тогда Гордиан, чтобы польстить Дауду, сказал, что один ангел на земле стоит четырех в небесах. Дауд рассмеялся и ответил определением льстеца как человека, избравшего доходное ремесло. Вспомнив подходящие к случаю слова муллы, Мак-Грегор возразил, что не любящий льстить есть человек правдивый, а потому в нем каждый видит врага. Амир-заде тоже не захотел остаться в стороне от этого маленького состязания и сказал, что единственный всеми признанный друг – кубышка с золотом. Гордиан, разумеется, с этим не согласился. Золото, сказал он, это пот земли. Земля, сказал он, это кровь солнца. А солнце, сказал он, это крохотная слезинка, пролитая небесами. Но Амир-заде не смутился. Язык поэта, возразил он, это нищий, выпрашивающий слова. Желая унять расходившихся соперников, Дауд сказал, что спор – это ошибка, допущенная при сотворении мира. Но тут и Салим вставил свое слово. В сотворении мира, сказал он с бледной улыбкой на губах, повинны курды: нужны были курды, и потому пришлось сотворить мир.

Все похвалили Салима за удачный ответ, но тут снова вмешался Амир-заде. Он не стал приводить новых определений, а раздраженно пожаловался, что хотя мир и существует ради курдов, но много ли земли дано курду в этом мире? Непосредственно взывая к Салиму, он спрашивал, неужели курду суждена участь трусливых пастухов, смиренных крестьян, жалких ремесленников – рабов политики?

– Разве ты ничего лучшего не ждешь от курдов? – спросил Гордиан.

– Это ты от них не ждешь ничего лучшего, – сердито возразил Амир-заде. – Ты хочешь, чтобы мы растрачивали свое время на советы, решения и политическую болтовню. Разве это жизнь для курда? Только что мы вернулись с совета в Сеннэ и уже собираемся на новый совет в Соудж-Булаге. Так ли должны проводить свои дни воины мукри?

Безобразное лицо Гордиана искривилось в насмешливой гримасе. – Так как же, превратимся мы в шайку воров, – спросил он Салима, – или будем жить, как люди?

Споря, они оба все время обращались к Салиму. Мак-Грегор видел, что Салим одинаково внимательно выслушивает обоих, и понимал, что все это – продолжение давней борьбы за влияние на Салима. Сейчас эта борьба особенно обострилась.

– Разбойниками мы были и разбойниками остались, – горячо выкрикнул Амир-заде. – Да, мы привыкли проливать кровь, затевать драки, сеять беспорядок и смуту. Мы – грабители, головорезы, насильники и злодеи и можем гордиться этим; человечность и сострадание нам чужды, и мы презираем убогие одежды мирной мудрости. Таковы курды и таковы мукри. Бог создал нас разрушителями, и, волей бога, наш удел – разрушать.

– Моему родичу запали в душу глупые слова из «Бустан эс Сиака», – сказал Гордиан. – Но там говорится также, что мы народ храбрый, не знающий страха, гостеприимный, непревзойденный в правдивости и чести, что лик наш ясен и черты приятны и мы наделены всеми дарами красоты и добронравия. Я утверждаю, брат, что наша жестокость – плод ошибки и наши опустошительные набеги – следствие заблуждения. Уж если нам и есть чем гордиться, так скорее нашей независимостью, унаследованной от предков, независимостью всех курдов. Никому и никогда не удавалось покорить курдов – ни персам, ни ассирийцам, ни парфянам, ни грекам, ни римлянам, ни арабам, ни монголам, ни туркам. Во все века мы сохраняли свой язык и свою культуру, и мы должны стремиться к тому, чтобы сохранить их и впредь путем объединения всех курдов…

Гордиан был настолько сильнее в споре, что Мак-Грегору на мгновение даже стало жаль Амир-заде. Рыжий курд был словно большой красивый ребенок, пытающийся справиться с тем, что ему не под силу. Он должен был приноравливать свои доводы к возражениям Гордиана.

– Если уж нам добиваться объединения курдов для какой-то цели, – сказал Амир-заде, – так объединимся чтобы вместе ударить на луров к югу и на азербайджанцев к востоку.

Но Гордиан уже тоже кипел от гнева. – Послушай меня Салим, – сказал он. – Нам и думать нельзя о том, чтобы, трогать новую власть в Азербайджане. Их восстание – это начало нашего восстания, и мы должны помочь им утвердить свою самостоятельность.

– Если нам водить дружбу с азербайджанцами, почему же не водить ее с персами, с англичанами? – не унимался Амир-заде.

– Азербайджанцы теперь наши братья, – сказал Гордиан. – А персы и англичане попрежнему наши враги. Половина курдов находится в подчинении у персов, а другая половина – в подчинении у англичан в Ираке. На совете в Соудж-Булаге мы должны принять решение о том, что в независимый Курдистан войдут и наши иракские братья. Англичане нам такие же враги, как и персы.

Амир-заде уже чувствовал свое бессилие перед стройными доводами Гордиана.

– Я всех их презираю, – сказал он, – и англичан, и персов, и русских, и турок. Но англичане хотят сейчас выбрать одно сильное курдское племя, которое бы действовало заодно с ними и помогло навести порядок среди остальных. Англичане богаты, они дадут этому племени золото и оружие. Вот случай для мукри сделаться самым сильным и самым могущественным племенем в Курдистане. Если англичане так глупы, что хотят платить за это, тем лучше. Мы будем служить им постольку, поскольку это нам выгодно. Где еще найти такой случай для возвышения мукри?

– Это англичане смутили твой разум, – закричал Гордиан. – Подобно своим агентам в Сеннэ, они явились сюда сеять предательство.

Амир-заде торжествовал. – Так почему же ты так заступался за их жизнь, ведь я десять раз предлагал с ними покончить.

– Я не хочу видеть их среди нас, – возразил Гордиан, но у меня нет желания перерезать им горло. Прогоним их. Пусть уходят вместе со своим золотом и своими хитрыми происками.

– Зачем же упускать золото? – нетерпеливо сказал Амир-заде. – Лучше убьем их и возьмем золото себе или же сторгуемся с ними.

Мак-Грегор понимал, что этот спор еще более усугубляет грозящую им опасность, и выжидательно глядел на Салима, не скажет ли тот слово в их защиту. Он знал, что только Салим может обуздать неистовство Амир-заде, но шейх мукри безмолвствовал, как всегда. Его черные глаза смотрели на всех пустым взглядом человека, который знает, что скоро умрет, и равнодушно относится к тому, что и других может постигнуть та же участь. Он не прикоснулся к еде, и по его напряженной неподвижности можно было догадаться, что он испытывает приступ жестокой боли. И Мак-Грегор понял, что от него самого, от его, Мак-Грегора, быстроты и находчивости будет зависеть, удастся ли им выбраться отсюда. Нужно добиться, чтобы Салим понял положение, в котором они находятся, и отпустил их. И нужно помешать этому сумасшедшему Эссексу завести слишком далеко свою игру с Амир-заде.

– Почему вы замолчали? Переводите, – напомнил Мак-Грегору Эссекс.

– Да, да, – подхватила Кэтрин. – Что они говорят?

Мак-Грегор уже пересказал им слова Амир-заде, ничего не опустив даже ради Кэтрин. Теперь он стал переводить злые реплики Гордиана и его требования независимости для курдов.

– А эти грандиозные планы независимого Курдистана затрагивают и наши нефтеносные районы в Ираке? – шопотом спросил Эссекс, не решаясь поверить этому.

– Да, конечно, – также шопотом ответил Мак-Грегор.

– Это становится серьезным. – Эссекс отодвинул от себя чашу с изюмом. – И на этом совещании, о котором и толкуют, будут, значит, курды с наших иракских территорий?

– В Соудж-Булаге ожидаются представители всех курдских племен, – сказал Мак-Грегор.

– На какой день назначено это совещание?

– Не знаю.

– Так узнайте.

– Я считаю, что такое любопытство с нашей стороны сейчас вряд ли уместно, – возразил Мак-Грегор и тут же добавил: – Уж не собираетесь ли вы отправиться в Соудж-Булаг? – Он сам был удивлен резкостью своего тона.

– Надо же что-нибудь предпринять. Это становится серьезным.

– А вы думали, здесь шутки шутят. Я ведь вас предупреждал относительно Амир-заде.

– Ну, это пустые угрозы.

– Напрасно вы так уверены.

В пылу спора они настолько забылись, что заговорили в полный голос. Курды замолкли, прислушиваясь.

– Англичане что-то замышляют, – сказал Гордиан с угрозой и удивлением в голосе.

Но Дауд поднял руку и произнес несколько слов, которые разрядили атмосферу.

– Что он сказал, этот старый чорт? – спросил Эссекс.

– Он говорит, что, может быть, англичане желают высказаться.

Прежде чем Мак-Грегор успел помешать, Эссекс поднялся с места. Он обратился к курдам так, как обращаются на конференции к делегатам враждебной страны. – Да, – сказал он. – Я желаю высказаться.

Салим движением руки водворил тишину.

– Я представитель тех англичан, о которых вы тут говорите, – начал Эссекс, – и я считаю своим долгом предупредить вас, что всякая попытка нарушить порядок в Ираке будет решительнейшим образом пресечена правительством его величества короля, независимо от того, будет ли это набег или политическое выступление. – Мак-Грегор хотел было переводить, но Амир-заде уже повторял Салиму по-курдски слива Эссекса. – Стремление курдов к независимости, культуре и суверенитету – очень благородное стремление, – продолжал Эссекс, – и английское правительство готово оказать ему всяческую поддержку. Но вопрос о вмешательстве в дела Ирака стоит совершенно особо. Иракские курды входят в состав Ирака и пользуются гораздо большей самостоятельностью, чем иранские или турецкие. Никто не вправе вмешиваться в их внутренние дела, и английское правительство позаботится о том, чтобы предотвратить такое вмешательство. Мы будем охранять их интересы всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами. Более того, английское правительство рассматривает любое совещание курдов, затрагивающее дела Ирака, как совещание с враждебными целями. Иракских курдов ваши планы борьбы за независимость и автономию не должны касаться. Мы ничего не имеем против того, чтобы племя мукри приобрело силу и власть в Иране, но мы оставляем за собой право принять срочные меры, если совещание, о котором тут говорилось, поставит под угрозу британские интересы в Ираке. Вы меня поняли?

Гордиан повернулся к Салиму и вскричал: – Вот видишь!

И тут же Амир-заде и Гордиан сцепились так яростно, что если бы не окрик Салима и не вмешательство отца Дауда, дело, вероятно, дошло бы до драки. Но водворить порядок полностью так и не удалось. Гордиан, исчерпав запас проклятий по адресу Амир-заде, обратил свой гнев на Эссекса и Мак-Грегора, называя их псами, ублюдками и подлыми сеятелями предательства и измены. Потом он выбежал из шатра, и Амир-заде устремился за ним, тоже с бранью и насмешками.

– Скорей, – сказал Мак-Грегор своим спутникам. – Идем отсюда.

– Господи, Гарольд, – упрекнула Кэтрин Эссекса. – Вы забыли, в каком веке вы живете.

Смысл этого замечания не дошел до Мак-Грегора, но зато на какой-то момент он сам невольно почувствовал восхищение перед Эссексом. Не задумываясь о себе, предъявить такой ультиматум в подобных условиях! Это была либо невероятная смелость, либо еще более невероятное непонимание существующей опасности.

После минутного раздумья Мак-Грегор решил, что разговор с Салимом нельзя откладывать.

– Ступайте с Эссексом и не оставляйте его одного, – шепнул он Кэтрин, вместе с ней выходя вслед за Эссексом из шатра. – Смотрите, чтобы он не слонялся по селению, и не подпускайте к нему Амир-заде.

Кэтрин взяла за руку Пирузу. – А вы что задумали?

– Я буду говорить с Салимом. – Салима уже не было в шатре, но Мак-Грегор обратился к Пирузе. – Золотые ушки, ты можешь проводить меня к твоему отцу?

– А ханум тоже пойдет?

– Нет, но ханум будет ждать тебя в том доме, где мы провели ночь.

– Вы сегодня уже уедете из Тахт-и-Сулеймана? – спросила Пируза.

– Сам не знаю, – произнес Мак-Грегор по-английски.

Он оставил Кэтрин на попечение отца Дауда, а сам последовал за Пирузой протоптанными в снегу грязными тропинками к длинному низкому шатру, стоявшему в ряду других.



ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ



Мак-Грегор думал, что Салим ушел к себе, чтобы лечь и отдохнуть, как следовало больному, но в просторном низком шатре его не оказалось. Пируза повела Мак-Грегора дальше, и они долго кружили между палатками, пока наконец не дошли до глинобитного сарая, служившего конюшней; там они и увидели Салима. Он стоял среди курдов, которые с криком и спорами седлали лошадей и складывали в кучу у входа винтовки и одеяла. Пируза тотчас же вырвала свою руку у Мак-Грегора и убежала к Кэтрин. Мак-Грегор переступил через кучу снаряжения и остановился позади Салима, властным голосом отдававшего приказания своим людям. Речь шла о том, скольким всадникам ехать, какой дорогой, когда выезжать и когда возвращаться назад. Курды спорили, говорили все сразу, и Мак-Грегор не мог уловить, куда они так спешат, но он не замедлил спросить об этом Салима, когда тот его заметил и вместе с ним вышел из конюшни.

Они дошли до ворот Тахт-и-Сулеймана, потом Салим повел Мак-Грегора вверх по крутым ступеням, вырубленным в каменистом склоне.

– Это самые быстрые мои всадники, – сказал Салим. – Они скачут в Тавриз.

– А почему такая спешка? – спросил Мак-Грегор.

– Наши политические дела не терпят промедлении. Салим через плечо оглянулся на Мак-Грегора. Ему как будто стало легче от движения на воздухе; взгляд был не такой мертвенный, и в нем даже теплилось дружелюбие.

– Не речь ли посла тому виной? – спросил Мак-Грегор.

Ступени кончились; дальше подъем шел прямо по оголенному склону и можно было идти рядом.

– Посол для нас ничего не значит, – сказал Салим.

– Вот как?

– Для нас, – продолжал Салим, – важнее ты сам. Мак-Грегор промолчал, одолевая последние несколько ярдов подъема. Они очутились на вершине скалы, нависшей над Тахт-и-Сулейманом. Внизу, у подножия, белели запорошенные снегом палатки. Шестеро всадников, сдерживая лошадей, выехали из городских ворот и понеслись по заснеженному склону, вздымая за собой белые облака снега. Мак-Грегора не удовлетворил ответ Салима, не объяснявший, зачем понадобилось посылать людей в Тавриз. Но допытываться он не стал и задал Салиму другой вопрос.

– Ра-ис, – сказал он, глядя на белый пик, высившийся по ту сторону долины. – Откуда у твоих людей английские военные винтовки?

– Достались в набеге, – спокойно ответил Салим. – Англичане незаконно вооружают южные племена, чтобы держать в страхе иранских рабочих на своих нефтяных промыслах. А мы иногда совершаем набеги на южные племена и так получаем эти винтовки. Это справедливо. Я думаю, ты согласишься со мной, хотя ты и англичанин.

– Да, я понимаю, – коротко ответил Мак-Грегор.

– Это хорошо, что ты понимаешь. Нам нужно понимание. – Салим, не отрываясь, глядел на горы. – Оно нужно нам во всех наших делах, – добавил он.

Мак-Грегор чувствовал, что Салиму хочется поговорить с ним, быть может, не меньше, чем ему хочется поговорить с Салимом.

– Я хотел бы знать, зачем нас привезли сюда, – сказал он.

– Разве это так важно?

– Важно, – сказал Мак-Грегор. – Знали вы, кто мы такие, когда встретили нас в горах?

– Я знал только одно: что вы не курды и не персы.

– И потому вы налетели на нас, точно стая демонов?

Салим пожал плечами. – Таков обычай курдов в родных горах. Ведь вам не причинили зла.

– Но зачем нас задержали и привезли сюда?

– Дауд сказал мне, что вы важные англичане и направляетесь в Сеннэ. Все англичане, приезжающие в Курдистан, – агенты. Я задержал вас, чтобы узнать вам цену.

– То есть как? Какую цену?

– Бывают времена, когда каждый человек имеет цену, – неопределенно ответил Салим.

Мак-Грегор настаивал: -Ты хотел нас сделать заложниками?

Салим прикрыл веками свои неулыбающиеся глаза.

– Нет, – сказал он. – Я только хотел узнать, что делают важные англичане в наших курдских горах. Всегда нужно знать что делают англичане.