Наутро в праздник Крещения Конрад Ланг тихо встал в четыре часа утра, выскользнул из спальни, надел на каждую ногу по два носка, а поверх пижамы плащ. На голову он натянул меховую шапку Розмари, открыл тяжелую дверь на улицу, вышел в звездную зимнюю ночь и быстро пошел по главной улице в конец деревни. Там он свернул вбок на тропинку, пересек осторожно железнодорожные рельсы и браво зашагал в сторону Шта-церского леса.

Ночь была холодной, и Конрад порадовался, что обнаружил в карманах своего плаща пару перчаток из свиной кожи. Он надел их, не замедляя темпа. Если он будет так все время идти, то через час дойдет. Было еще рано. Он мог себе даже позволить немного задержаться. Ведь он специально поднялся заблаговременно.

Снег в лесу был глубоким, по обеим сторонам дороги высокие снежные заносы, поглощавшие любой звук, можно было и не надевать домашние шлепанцы, его и так никто бы не услышал.

Время от времени ему попадались освобожденные от снега деревянные скамейки. Возле каждой стояла мусорная корзина, и на каждой красовался черный человечек на желтом фоне, бросающий что-то в нарисованную корзину. Но Конрад не поддался на эту удочку. Он туда ничего не бросил.

Все шло по плану, пока он не дошел до развилки. Там он увидел дорожный указатель с двумя желтыми табличками. На одной было написано: «Гюнтрезина в получасе ходьбы», на другой — «Санкт-Мориц в полутора часах ходьбы». К этому он не был готов.

Он остановился и попытался разгадать этот трюк. Ему понадобилось много времени, прежде чем он раскрыл коварный замысел: его хотели заманить и навести на ложный след. Это развеселило его. Он покачал головой и рассмеялся. Его заманить и направить по ложному следу! Когда Розмари проснулась, было еще очень темно. Она почувствовала, что что-то не так. Конрада рядом не было.

— Конрад?

Она встала, зажгла свет, накинула халатик и вышла.

— Конрад?

В холле горел свет. Теплое верблюжье пальто Конрада висело на вешалке, его меховые сапоги стояли рядом на металлической подставке и обсыхали. Значит, он где-то здесь, в доме.

Дверь в тамбур была закрыта, но, проходя мимо, она почувствовала, как тянет холодом. Розмари приоткрыла дверь в тамбур. В лицо ей ударил ледяной ночной воздух. Дверь на улицу была распахнута настежь.

Она вернулась в дом, юркнула в белые меховые сапожки и надела теплое пальто на меховой подстежке. Мехового капора на месте не оказалось.

Она вышла за дверь.

— Конрад?

И потом погромче еще раз:

— Конрад?

Ответа не последовало. Тишина. Она прошла вперед до садовой калитки. Та тоже была открыта. Деревенская улица тихо спала. Дома стояли темные. Часы на деревенской церкви пробили пять.

Розмари вернулась в дом и, открывая дверь за дверью, стала звать Конрада. Потом подошла к телефону и набрала номер полиции.

Геркли Капрец давно уже служил полицейским в Верхнем Энгадине. Он привык, что богатые господа, у которых седина в голову, а бес в ребро, вдруг пропадают по ночам. Но он, естественно, также отдавал себе отчет в том, что обязан относиться к этому с достаточным вниманием — в зимний сезон сюда сплошь наезжают господа, имеющие вес и влияние на те инстанции, которые могут здорово осложнить ему жизнь. Его коллега помладше, правда, еще не обладал такой взвешенностью суждений, но уже усвоил навыки уважительного поведения и не раскрывал рта, когда его не спрашивали.

Капрец в присутствии Розмари тотчас же деловито передал по телефону внешнее описание Конрада Ланга.

— По имеющимся данным, пропавший одет в плащ и пижаму, в шлепанцах на ногах и с дамской нутриевой шапкой на голове.

Полицейский на другом конце провода засмеялся.

— Такого отыскать, пожалуй, труда не составит. Капрец ответил ему сдержанно и тактично:

— Спасибо. — Он положил трубку, посмотрел Розмари в глаза и сказал:

— Меры по розыску приняты, госпожа Хауг.

Фаусто Бертини ехал на санях под No 1 ранним утром к ремонтной мастерской извозной конторы, где он подрабатывал в зимний сезон. Полозья с одной стороны отошли, надо было их подремонтировать перед выходом на маршрут. Сезон был в разгаре. Сани шли нарасхват. Через каждые несколько метров из-за неисправности полозьев сани кидало в сторону и они сбивали шаг лошади. Бертини чертыхался.

На развилке кобыла упрямо встала.

— Но! — закричал на нее Бертини. — Пошла! — И когда это не возымело действия, в сердцах обругал ее: — Porca miseria! — И еще добавил: — Va fan culo! (Итальянские ругательства.)

Лошадь не двигалась с места. Бертини только собрался вытащить кнут, который редко брал в руки, потому что, несмотря на ругань, свирепостью не отличался, как вдруг увидел шкуру зверя, зашевелившегося в снегу возле дорожного указателя. Кобыла всхрапнула.

— Тпру, стоять, — приказал Бертини. Лошадь успокоилась, он осторожно слез с козел и тихонько направился к зверю.

Но зверь оказался обыкновенной меховой шапкой, сидевшей на голове пожилого господина, заваленного снегом.

— Кажется, я отморозил себе ноги, — сказал тот.

Но ноги Конрад Ланг не отморозил. Однако пришлось ампутировать два пальца на левой ноге и один на правой. Если не брать этого в расчет, то в остальном он остался цел и невредим. Ему спасло жизнь то, что он зарылся в снег, сказали врачи. Он ничего не помнил до момента, пока не услышал позвякивание колокольчика на дуге. Когда Бертини затаскивал его в сани, он нес всякую чепуху. В больнице в Самедане, куда его доставили, он дважды терял сознание. Но сейчас все случившееся, казалось, беспокоило его значительно меньше, чем Розмари. Его главной заботой было поскорее выбраться из больницы.

Поскольку Розмари не являлась ни родственницей, ни женой, она не имела прав распоряжаться его судьбой, но, к великому счастью, у нее были хорошие отношения с начальством больницы, и она упросила главного врача отпустить Конрада лишь после того, как его осмотрит невропатолог.

Через два дня в Самедан прибыл доктор Феликс Вирт.

Феликс Вирт был одним из немногих друзей по второму браку, с кем Розмари еще поддерживала контакт. Он учился вместе с ее мужем, и они в свое время не потеряли друг друга из виду, хотя оба специализировались в разных областях: муж — хирург, а Феликс Вирт — невропатолог. Во время бракоразводной баталии Феликс неожиданно встал на ее сторону и даже свидетельствовал в суде против ее мужа.

Феликс Вирт всегда откликался на все ее просьбы. То, что она раньше не посоветовалась с ним, объяснялось только тем, что, как и Конрад, она не придавала значения происходящему. Феликс Вирт тотчас же согласился обследовать Конрада Ланга, не подчеркивая, что делает это ради нее.

Она встретила его в аэропорту. В такси по дороге в больницу доктор Вирт все время расспрашивал Розмари. В состоянии ли больной самостоятельно побриться? Интересуется ли он тем, что происходит вокруг него? Может ли он делать маленькие покупки один? Способен ли продолжить беседу с того места, где она была прервана?

— Он еще не в старческом возрасте. У него просто провалы памяти, о которых я тебе рассказывала по телефону.

— Извини, но я вынужден задавать эти вопросы.

—Они молчали, пока такси не остановилось перед больницей. Розмари сказала:

— Боюсь, что у него болезнь Альцгеймера. Доктор Вирт прижал ее к себе. Затем вышел.

— Вы специалист по болезням головного мозга? — спросил Конрад Ланг после того, как доктор Вирт закончил задавать вопросы для составления анамнеза.

— Можно и так сказать.

— И вы связаны врачебной тайной?

— Конечно.

— Я не хочу никому причинять беспокойства, но опасаюсь, что у меня болезнь Альцгеймера.

— То, что вы сами мне сейчас об этом говорите, господин Ланг, свидетельствует, по сути, против такого диагноза. Нарушения памяти могут иметь различные причины.

— Тем не менее для меня было бы лучше, если бы вы обследовали меня именно на этот предмет. Госпожа Хауг и я, мы, собственно, собираемся пожениться.

Это сообщение застало доктора Вирта врасплох. Ему потребовалось время, чтобы вновь обрести свою профессиональную деловитость.

— К сожалению, по сей день нет точного определения такой болезни, как альцгеймеровская деменция. Единственное, что мы можем попробовать, это исключить другие причины атрофии мозга.

— Тогда приступайте к последовательному исключению остальных причин. Доктор Вирт сел рядом с постелью, открыл свой чемоданчик и начал тестирование больного.

В результате Конрад Ланг получил низкий балл. Конрад Ланг заработал восемнадцать очков из тридцати возможных. Результат был катастрофическим.

Феликс Вирт дал Розмари Хауг настоятельный совет поместить Конрада Ланга для более тщательного обследования в университетскую клинику.

— Если так тебе будет спокойнее, — согласился Конрад, когда Розмари предложила ему это.

Через три дня Конрад Ланг лежал в одноместной палате университетской клиники.

Через две недели после того, как кучер нашел его с отмороженными пальцами ног в сугробе в Штацерском лесу, Конрад Ланг лежал в больничной рубашке на обтянутых клеенкою носилках и дрожал от холода.

Ассистентка накинула на него одеяло и вдвинула носилки в овальное жерло компьютерного томографа. Цилиндр начал вращаться. Медленно, быстрее, еще быстрее.

Конрад Ланг погрузился в голубой туман. Вокруг пустота.

Где-то очень далеко голос произнес:

— Господин Ланг? И еще раз:

— Господин Ланг? Искали какого-то господина Ланга.

Чья-то легкая рука коснулась его лба. Он отбросил ее и сел. Когда он захотел встать с носилок, то заметил, что ступни его ног перевязаны.

— Я хочу выбраться отсюда, — сказал он Розмари, когда она вошла в его палату. — Они здесь отрезают пальцы на ногах.

Она подумала, что он шутит, и засмеялась. Но Конрад откинул одеяло, размотал бинты и торжествующе показал ей на совсем еще свежие рубцы на ногах.

— Вчера не было двух пальцев, а сегодня уже трех.

В тот же день Конрада Ланга выписали из университетской клиники. Результаты проведенного клинического обследования исключали возможность большинства других заболеваний, кроме болезни Альцгеймера.

Доклад Шеллера ошеломил Эльвиру Зенн.

— Клиническое обследование? — переспросила она еще раз.

— Они исследуют там его мозг. У него симптомы нарушения памяти. Деменция, другими словами — старческое слабоумие.

— Старческое слабоумие? Это во сколько же? В неполных шестьдесят пять?

— Или перестреляете друг дружку с перепугу, — подтвердил тощий диггер. — Ну ладно. Хватит трепа. Все переоделись?

— Да, но он немножко помог себе. — Шеллер опрокинул в себя невидимую стопку.

— Все, — ответил старлей.

— С этим можно как-то бороться?

— Тогда пошли.

— Если это, к примеру, Альцгеймер, то нет.



— А именно это имеется в виду?

Шли гуськом. Спецназовцы тревожно вглядывались в темноту сквозь приборы ночного видения.

— По-видимому, да.

— Давай-давай, пехота! — насмешливо крикнул им Сергей. — Кто потеряет задницу — искать не станем.

Эльвира Зенн задумчиво покачала головой.

— За своей задницей лучше следи, — угрюмо отозвался старлей. И тихо добавил: — Пока я тебе ее не отстрелил.

— Держите меня в курсе.

— Берегите ножки! — снова крикнул диггер. — Сейчас будет влажновато.

Когда Шеллер вышел из кабинета, она встала и подошла к полке с книгами, где стояло несколько старых фотографий. На одной она была изображена молоденькой девушкой рядом с Вильгельмом Кохом, основателем концерна, пожилым господином с непроницаемым лицом. На другой — под руку с Эдгаром Зенном, ее вторым мужем. Посредине стояла фотография Томаса Коха примерно в возрасте десяти лет.

Под ногами зачавкала какая-то жижа. Спецназовцы продвигались в глубь подземелья, воды становилось все больше и больше. Сначала она дошла до щиколоток, а затем поглотила и колени.

Эльвира достала с полки фотоальбом и принялась листать его. На одном снимке, где Томас и Конрад были запечатлены детьми на площади Сан-Марко, она на мгновение задержалась. Еще совсем недавно Конрад испугал ее своими неожиданными и такими точными воспоминаниями о Венеции. Неужели это возможно, что благосклонная к ней судьба приступила теперь к окончательному вытеснению из его памяти — раз и навсегда — этих воспоминаний?

— Ну как, пехота? — осведомился бородатый диггер, высвечивая фонарем дорогу. — Никто не потерялся? Глядите, чтобы под водой вас никто не цапнул. Здесь много крокодилов.

Она поставила альбом на прежнее место. Уже стемнело. Включив свет, она подошла к окну. Задергивая шторы, она на миг увидела в окне свое отражение — оно улыбалось ей.

Диггеры рассмеялись. Спецназовцы недовольно закряхтели. Бравые парни не привыкли к подобному обращению и с удовольствием размазали бы глумливых диггеров по стенке, но вынуждены были терпеть. Они были чужаками на этой территории.

Весной Розмари поехала с Конрадом на Капри. Она знала, что поездка будет для нее мучительной — здоровье Конрада заметно ухудшалось. Но в последнее время он только и говорил о Капри, причем так, будто они уже бывали там вместе. И тогда у нее родилась идея собрать «общие» воспоминания о Капри.

Минут через двадцать диггеры остановились, и один из них скомандовал:

Она взяла напрокат просторный «мерседес» с шофером. Правда, ей самой показалось, что она ведет себя как сноб, но теперь поездки с Конрадом даже на трамвае требовали от нее столько душевных сил, что ей захотелось избежать того нервного напряжения, которое сулило ей путешествие на поезде или самолете.

— Ну все, бойцы, привал!

Конрад знал на Капри каждую тропочку и каждую бухточку. Он привел Розмари к руинам виллы Тиберия, ел с ней бобы в какой-то траттории под лимонными деревьями, водил ее по вилле Ферзена, обескураженный ее полным запустением.

— Как привал? — не понял старлей. — Мы же только что вышли.

«Ты помнишь?», «А ты не забыла?» — спрашивал он ее беспрестанно. Когда она говорила ему: «Мы никогда здесь не были вместе», он смотрел на нее непонимающим взглядом и бормотал: «Да, конечно, извини». Но тут же спрашивал опять: «А это ты помнишь?», «Еще не забыла?»

Бородатый посветил на старлея фонарем и сказал:

В конце концов Розмари сдалась и перестала его поправлять. Она научилась предаваться чужим воспоминаниям. Они оба еще раз пережили счастливы дни на острове их первой большой любви.

— Не знаю, как ты, командир, а я сегодня еще не завтракал.

Розмари Хауг сидела в гостиной и читала газету, в ней сообщалось, что Урс Кох, 32 лет, введен в Совет правления концерна Кохов и уже принял на себя руководство фирмой по производству электроники. Томас Кох, 66 лет, полностью отошел от дел, непосредственно связанных с производством.

Старлей нахмурился и посмотрел по сторонам.

В комментариях это трактовалось как первый шаг на пути передачи власти в управлении концерном. И притом не от отца к сыну, как хотели заставить думать непосвященных Кохи, а от неродной бабушки к внуку. Эльвира Зенн твердой рукой руководила концерном сначала как председатель совета правления, а потом в качестве серого кардинала.

— Где же тут завтракать? — недоуменно спросил он. — Тут ведь везде вода.

Вскоре после возвращения с Капри Конрад в первый раз проиграл Розмари в триктрак. Прошло совсем немного времени, и он с трудом уже понимал, как вообще играют в эту игру.

— Везде да не везде. Ну-ка, Андрюх, давай покажем этим ребятишкам, как завтракают диггеры!

И готовить он тоже перестал. Он все чаше беспомощно стоял посреди кухни, не зная, что и в какой последовательности делать.

Диггеры высветили на стене глубокую нишу и дружно туда запрыгнули. Места хватило только для двоих. Спецназовцы остались стоять по колено в воде.

Какое-то время они еще ходили в ресторан. Но Конраду становилось все труднее разобраться в меню. Он очень медленно ел, и это выбивало официантов и поваров из привычного ритма, так что от посещения ресторанов пришлось отказаться.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал бородатый диггер. — Теперь мы быстренько перекусим и пойдем дальше.

К роялю они тоже не прикасались. «Мне это ни о чем не говорит», — заявлял Конрад, если она предлагала ему сыграть вместе одну из его любимых вещей из репертуара времени их первого знакомства.

— А потом перекусить нельзя? — осведомился старлей.

Как-то она пришла из магазина с покупками и застала его в тот момент, когда он отчаянно пытался воспроизвести один из своих виртуозных пассажей одной рукой. Это звучало так, будто на рояле бренчит маленький ребенок. С тех пор она уже больше не заговаривала о рояле.

Андрей покачал головой:

Лето подходило к концу, и Конрад Ланг превращался в больного, которому нужен постоянный уход. Конрад, всегда такой элегантный, особенно с тех пор, как они познакомились, начал у нее на глазах опускаться. Он не менял одежду до тех пор, пока Розмари сама не отдавала ее в прачечную или чистку. Брился теперь неаккуратно и делал это все реже и реже.

— Нет. Под землей нельзя спешить. А мы с Сержем всегда, когда спускаемся под землю, устраиваем маленький пикник. Это такая традиция, и ее нельзя нарушать.

Вот уже несколько дней она находила по всей квартире в самых неподобающих местах его кальсоны. Иногда они были мокрые. Именно к этому с некоторых пор ее готовил Феликс Вирт. «С того момента, как он начнет мочиться в штаны, тебе определенно потребуется сиделка», — сказал он.

— Нарушишь традицию — быть беде, — подтвердил бородатый.

Вначале она гнала от себя эту мысль. Стоило ей только подумать, что в квартире будет кто-то чужой, как ей становилось не по себе. В последнее время она все чаще испытывала ощущение, что он не знает, кто она такая. Дело было не только в том, что он путал ее имя (он называл ее то Элизабет, то Эльвира), случалось, что он смотрел, уставясь на нее, как на совершенно незнакомую женщину.

Тощий достал из прорезиненного рюкзака сверток с бутербродами и две банки пива. И диггеры как ни в чем не бывало принялись жевать бутерброды и запивать их пивом, даже не взглянув на мокнущих в воде спецназовцев.

Из таких ситуаций он умел искусно выходить с помощью обычных, ничего не значащих фраз: «Целую ручку, милостивая госпожа!», или «Не знакомы ли мы с вами еще с Биаррица?», или «Small world!», надеясь, что она сама поможет ему дальше. Чаще всего она так и делала. И лишь иногда, когда ей становилось невмоготу, она оставляла его без ответа.

— Эй, — тихо, но с угрозой в голосе, окликнул их старлей. — Вы что, с ума сошли? Что это еще за театр?

— Это не театр, — ответил тощий, — это пикник.

Розмари Хауг пошла посмотреть, куда подевался Конрад. Войдя к себе в спальню (с недавнего времени они спали в разных комнатах — мера, которую Конраду практически невозможно было объяснить), она услышала, как он дергает изнутри ручку ванной комнаты. Попасть туда можно было отсюда или из коридора. Дверь в свою спальню она теперь запирала, потому что Конрад иногда бродил ночами по квартире и уже несколько раз неожиданно вырастал перед ней, когда она лежала в кровати.

— Пикник на обочине, — скаламбурил бородатый и хохотнул.

— Здесь закрыто, Конрад, — крикнула она, — воспользуйся другой дверью!

Старлей обернулся и посмотрел на угрюмые злые лица спецназовцев. «Еще минута, и мои парни их разорвут», — подумал он. А вслух сказал, обращаясь к диггерам:

Вместо ответа Конрад начал дико барабанить в дверь кулаками. Розмари повернула ключ и открыла дверь. Конрад стоял на пороге ванной с красным лицом. Увидев ее, он набросился на нее и повалил на кровать.

— Вы сильно рискуете, пацаны. У моих ребят нервы не железные.

— Проклятая ведьма, — выдохнул он. — Я точно знаю, кто ты. И ударил ее по лицу.

— Да ну? — нагло осведомился тощий. — И что вы нам сделаете? Переломаете ноги?

— Даже если бы он был твоим мужем, этого все равно нельзя допускать, — сказал Феликс Вирт. Она позвонила ему сразу после случившегося, и он немедленно приехал, ввел Конраду успокаивающее.

— Если дойдет до этого, я сделаю это с удовольствием, — честно ответил старлей.

— Но он чуть не стал мчим мужем. Мы хотели пожениться летом. Однако он даже это забыл!

Диггеры усмехнулись.

— Твое счастье.

— А вы сумеете найти дорогу назад? — спокойно спросил Андрей. — Нет? Ну а если нет, то стойте и потейте. — Он показал своему товарищу на мокнущих в воде спецназовцев и насмешливо произнес: — Полюбуйся, Серж, — менты в дерьме. Нечасто такое увидишь, да?

— И не говори, — подтвердил бородатый. — Обычно они нас стараются в дерьмо загнать. Ничего, пусть постоят, подумают.

— И тем не менее некоторым образом я его жена. Мне иногда кажется, что мы знаем друг друга целую вечность.

— Кстати, ребята, — сказал тощий, обращаясь к спецназовцам, — рекламная акция окончена.

— Какая рекламная акция? — не понял старлей.

— Он ударил тебя, Розмари. И он снова это сделает.

— Ну как же, мы вас довели до коллектора? Довели. Сделали это бесплатно? Бесплатно.

— И что? — не понял старлей.

— Он меня с кем-то спутал. Это самый мирный и мягкий человек, какого я только встречала.

— А то, что это была рекламная акция, — с ухмылкой сообщил бородатый. — Теперь, если хотите, чтобы мы вели вас дальше, платите деньги.

У спецназовцев вытянулись лица.

— Он снова тебя с кем-то спутает. Ты слишком поздно появилась в его жизни. Воспоминание о тебе отложилось в том участке мозга, который первым вышел из строя. Он скоро не будет знать, лето сейчас или зима, день или ночь, не сумеет сам одеться, сам вымыться. Ему понадобятся пеленки, и его надо будет кормить с ложки, он не будет никого узнавать, не будет понимать, где он находится и под конец даже кто он такой. Позволь мне подыскать для него место в инвалидном доме. Окажи ему и себе такую милость.

— То есть как это? — не понял старлей.

— А вот так. Мы на шару корячиться не подписывались. Мы на вас свое время тратим, а оно денег стоит.

— По какому праву? Я ему не родственница и не жена. Я же не могу взрослого дееспособного мужчину взять и просто так, за здорово живешь, засунуть в инвалидный дом.

— И сил, — добавил бородатый, отхлебнув пива. — Я бы мог эти силы на что-нибудь полезное потратить.

Старлей прищурил светлые глаза.

— Сколько же вы хотите? — глухо спросил он.

— Я напишу тебе врачебное заключение, согласно которому его в самое ближайшее время признают недееспособным.

— По штуке баксов на рыло, — ответил тощий диггер. — Это будет справедливо.

— Точняк, Андрюх, — подтвердил бородатый. — За меньшее я и с дивана не встану.

Какое-то время они молча смотрели на освещенную террасу.

Тощий насмешливо посмотрел на старлея и сказал:

— Так что, думай, братишка. Решай. Платишь деньги — идем вперед. Нет — возвращаемся назад.

Поднялся ветер, он трепал лозу дикого винограда, обвившую балюстраду.

— А пока думаешь, мы перекусим, — заявил бородатый, подмигнув тощему.

— Я знал женщин, жен, проживших со своими мужьями по тридцать, сорок лет, вообще не представлявших себе жизни без них, которые, однако, говорили мне: «Если я не избавлюсь от него в ближайшее время, я его возненавижу».

И диггеры снова принялись за свои бутерброды.

Розмари ничего не ответила.

Старлей снял с пояса рацию.

— Ты любишь его? Розмари, помолчав, сказала:

— Семенов, твои диггеры требуют плату! — рявкнул он в шуршащий микрофон рации.

— Целый год я была очень сильно влюблена в него.

— Этого недостаточно для того, чтобы пять лет подтирать ему зад. Ветер бросал тяжелые капли дождя в стекло террасы.

— Что? Какую плату?

— Ты плохо выглядишь.

— Спасибо.

— Штука баксов на рыло!

— Я говорю это, потому что мне не безразлично, как ты выглядишь. Розмари посмотрела на него и улыбнулась.

— Возможно, я возьму сиделку в дом. Хотя бы ночную.

— Это что, шутка? — пробился сквозь шуршание рации недоуменный голос капитана Семенова.

Конрад Ланг проснулся, вокруг было темно. Он лежал в чужой постели. Она была узкой и высокой, и Элизабет рядом не было. Он захотел встать, но у него ничего не вышло. С обеих сторон кровати оказались решетки.

— Эй! — закричал он. И потом еще громче: — Эй! Эй! Эй!

— Нет. Это всерьез!

Никого. И кругом темнота.

Последовала пауза. Затем далекий, нечеткий, смазанный помехами голос Семенова произнес:

Он вцепился в решетку и начал ее трясти.

— Денег нет и не будет. Так им и передай.

Старлей повесил рацию на пояс и повернулся к диггерам:

— Денег не будет, — сухо сказал он. — Придется вам поработать бесплатно.

— Пусть твои парни бесплатно работают, — пробурчал с набитым ртом бородатый диггер. — А мы не скот.

Диггеры переглянулись, отсалютовали друг другу алюминиевыми банками и, ухмыляясь, отхлебнули по глотку.

Один из спецназовцев, хмурый парень с плоским носом, подошел к старлею и прошептал ему на ухо:

— Старлей, эти щенки над нами издеваются.

— Вижу, — хмуро ответил тот. — А что я могу сделать? Без них мы заблудимся.

Спецназовец помолчал, обдумывая ситуацию, потом сказал:

— Можно я с ними поговорю?

Старлей пристально на него посмотрел. Потом пожал плечами:

— Валяй. Только не слишком.

— Не бойся, все будет оʼкей.

Спецназовец подошел к жующим диггерам.

Бородатый оглянулся и насмешливо спросил:

— Что, браток, тоже хочешь? Извини, но для тебя ланч не предусмотрен. Ланч только для белых людей. А для тебя…

Спецназовец, ни слова не говоря, протянул руку и схватил парня за нижнюю губу.

— А-а… — взвыл тот.

— Знаю, это очень больно, — сказал спецназовец. — А теперь слушай меня внимательно, парень: мы сюда пришли не в игры играть. Не знаю, чем тебя достали менты, если честно, мне на это плевать. Но если ты еще раз позволишь себе хоть одну хамскую реплику, я оторву тебе губу. Даю слово. Ты мне веришь?

— На помощь!.. Эй! Эй! Эй!.. На помощь!

— Верю, — простонал бородатый диггер. Из глаз его потекли слезы.

— Вот и молодец.

Дверь открылась; и в Ярко освещенном дверном проеме появилась массивная фигура. В комнате зажегся свет.

Спецназовец отпустил бородатого и повернулся к тощему. Тот сидел с хмурым видом.

— Что случилось, господин Ланг?

— Ну? — спросил спецназовец. — С тобой тоже нужно провести воспитательную работу, или ты уже выучил урок?

Конрад Ланг стоял на коленях, обхватив руками прутья низкой решетки.

— Я все выучил, — ответил тощий. Он был бледен и напряжен.

— Меня заперли в клетку, — прохрипел он.

Спецназовец посветил ему в лицо фонарем и сказал:

Сиделка подошла к кровати. На ней был белый фартук, а на мощной груди болтались на шнурке очки для чтения. Она молча опустила решетку.

— Тогда повтори.

— Никто вас не запирал. Это сделано для того, чтобы вы больше не падали с кровати. Когда вам захочется, вы всегда можете встать. — Она показала ему на кнопку звонка. — Вам надо только позвонить. Криком вы разбудите госпожу Хауг.

— Если мы будем хамить, вы нас изуродуете, — угрюмо отозвался тощий.

Конрад Ланг не знал никакой госпожи Хауг. Он попытался выбраться из кровати.

Спецназовец улыбнулся:

— Вам надо в уборную?

— Молодец, понял.

Конрад не ответил. Он пойдет сейчас искать Элизабет. Он уже пошел к двери, но женщина схватила его за руку и остановила. Он хотел вырваться. Но она держала его крепко.

— А я всегда был понятлив, — тихо проговорил тощий, глядя на спецназовца ненавидящим взглядом.

— Отпустите, — сказал он вполне миролюбиво.

— Верю. А теперь, пацаны, слазьте со своего шестка — и вперед. У нас мало времени.

— Куда вы направляетесь, господин Ланг? Сейчас два часа ночи.

Спецназовец повернулся к старлею, подмигнул и, взбивая ногами воду, занял свое место в шеренге.

— Отпустите.

Диггеры выбрались из ниши и надели рюкзаки.

— Будьте столь любезны, господин Ланг. Сейчас вы опять заснете, поспите еще часочка два, а потом, когда будет светло, вы пойдете гулять.

— Идите прямо за нами. Никуда не сворачивая, — сказал тощий. — Если потеряетесь — ваши проблемы.

Конрад вырвался и побежал к двери. Сиделка бросилась за ним и ухватила его за рукав, тот оторвался с оглушительным треском. Конрад отбивался и попал женщине по лицу. Она ударила его в ответ — дважды.

Диггеры повернулись, включили фонари и зашагали вперед. На этот раз молча и гораздо резвее, чем прежде.

В этот момент дверь отворилась, и на пороге перед ними появилась Розмари.



— Элизабет, — сказал Конрад. И заплакал.

Путь назад оказался не таким легким, как можно было предположить. Группа то и дело сбивалась с дороги. Девушки смертельно устали. Да и старший сержант Пахомов тоже. С момента похищения заложники передвигались только со связанными руками, и это здорово их вымотало.

Это была уже вторая сиделка, которую увольняла Розмари. Первую ей, правда, не. удалось застукать, когда она била Конрада. Но однажды утром Розмари увидела на его плече кровоподтеки, а под глазом синяк. Женщина уверяла, что он поскользнулся в ванной. Конрад ничего не помнил.

Первой не выдержала Катя:

Управляющая из службы по уходу за больными отказалась прислать замену. «Господин Ланг — агрессивный больной, и всегда может случиться, что кто-то даст ему сдачи», — сказала она.

— Все, — заявила она, останавливаясь. — Я больше не могу. Идите куда хотите, а я останусь здесь.

И снова ей помог Феликс Вирт. Он знал одну бывшую медсестру, двое ее детей уже выросли, и теперь она подумывала снова начать работать. Хорошо оплачиваемое место частной ночной сиделки вполне ее устраивало.

— Дура, — спокойно сказал ей Гром. — Думаешь, одной будет легче?

Ее звали Софи Бергер, и она была готова прийти в тот же вечер.

— Одну тебя здесь в пять минут крокодильчики обглодают, — глупо пошутил Костя.

Стройная, высокая, рыжеволосая женщина лет сорока пяти. Приступив к обязанностям, она показала себя Конраду с лучшей стороны в первый вечер.

— С твоим шизанутым чувством юмора тебе лучше не вылазить, — ядовито ответила Катя. Она хотела сесть, но Ольга ей не дала.

— Small world! — воскликнул он и принялся оживленно болтать с ней, и вел себя при этом как радушный хозяин.

— Кать, надо идти, — жалобно проговорила она. — Пропадешь здесь одна.

Когда он отправился спать, Софи Бергер сказала ему, что останется здесь сегодня на ночь и в случае, если понадобится ему, он может без стеснения звонить. Он подмигнул и заявил:

— Да что вы меня лечите! Я сама знаю, что мне делать. Я устала, я хочу посидеть. И вообще, я в туалет хочу!

— Можешь не сомневаться, так оно и будет.

— Садись прямо здесь, мы подождем, — сказал Гром.

— Двусмысленности и фамильярность вообще-то совершенно не свойственны ему, — извинилась за него Розмари, как только Конрад вышел.

Катя скорчила гримасу:

— Ну, это же первый вечер, — засмеялась Софи Бергер.

— У меня при вас не получится.

Но, несмотря на хорошее начало, ночь превратилась в настоящий кошмар. Без конца хлопали двери, Розмари слышала голос Конрада и то, как он трясет металлическую решетку кровати.

— Давайте я ее провожу! — предложила Ольга и взяла подругу за плечо. — Мы отойдем всего на десять метров. Давайте, а?

В конце концов она не выдержала, встала и пошла в его комнату. Конрад забился в угол кровати и закрыл, словно защищаясь, голову руками. Сестра не приближалась к нему, и в глазах у нее стояли слезы.

Гром пожал могучими плечами и небрежно согласился:

— Я даже пальцем до него не дотронулась, — сказала она, когда Розмари вошла в комнату, — ни волосочка не упало с его головы. А Конрад сидел и твердил только одно:

— Черт с вами, только быстрее.

— Пусть мама Анна уйдет. Хочу, чтобы мама Анна ушла.

Ольга и Катя двинулись к пандусу, где заметили темную нишу.

На следующий день Конрад Ланг исчез. За завтраком он поел с особым аппетитом. Ночную сиделку не упомянул ни единым словом. Розмари помогла ему одеться и проделала все то, чему ее научили, чтобы восстанавливать его адекватное отношение к действительности.

— Все, дальше я сама. — Катя зашла за пандус. Расположившись за пандусом, она сняла трусики и присела.

— По-настоящему прекрасный осенний день, так тепло для конца октября, — сказала она и спросила: — Что у нас сегодня, вторник или среда? Он ответил как всегда в последнее время: