19 Juin

Chère tante! Enfin, hier j’ai reçu la première lettre¹ de vous depuis mon départ. Et je vous avoue qu’excepté le plaisir d’avoir lu et relu votre bonne et excelente lettre, la vue seule de votre écriture m’a tranquillisé sur votre compte, sur lequel je commençais à devenir vivement inquiet. Vous avez donc fait tout ce qui dépendait de vous pour le bien de Dmitri — с. à d. pour l’engager à rester à la campagne et ce n’est pas vous, mais lui qui l’a quitté le premier. Je me dis souvent: si nous autres, pauvres égoistes, espérons avoir un petit coin au paradis, quelle grande et belle place vous y est réservé — à vous, qui ne vivez que pour faire du bien aux autres. Vous vous plaignez, chère tante, de mon silence et vous avez raison, ce qui n’empêche pas aussi que je n’aye eu presque raison aussi en écrivant peu. Ce n’est pas par paresse — c’est une raison, que j’ai donné trop souvent et qu’il devient ridicule de donner à mon âge, mais c’est pour ne pas être obligé de mentir dans mes lettres — et non seulement de mentir, mais être obligé de me taire sur quelque chose, qui m’intéressait et qui par conséquent devait vous intéresser aussi. Il y a près de 2 mois, que je suis tombé assez sérieusement malade et pendant ma maladie, quoique je me suis mis plusieurs fois à vous écrire, je n\'ai jamais pu le faire sans parler de la chose qui m’occupait le plus — de ma maladie — ce que je ne voulais pas faire pour ne pas vous donner d’inquiétudes. Après mon rétablissement je suis tout de suite allé au camp de Silistrie.² De là j’ai eu les mêmes raisons pour ne pas écrire. Ce n’est qu’à présent, que je le fais avec plaisir et toute franchise. Quoique peut être je ne dise rien, à force d’avoir trop à dire, mais au moins j’ai l’idée qu’à présent il n’y a rien que j’aye besoin de vous cacher. Que vous dirai-je au sujet de moi? Pour le moment malheurease[ment] rien de trop agréable: ma santé n’est pas encore tout à fait bonne, — il m’est resté un peu de faiblesse; mes occupations ne vont pas du tout à cause du genre de vie déréglé que je suis obligé de mener — tantôt au camp, tantôt en marche. Et les affaires financières vont mal, l’argent fond comme de la neige sans que je sache où il passe et pour le moment je suis tout à fait à sec.

Adieu, chère tante. Voilà une lettre bien sotte, mais que j’aime mieux envoyer que de déchirer, comme je viens d’en avoir eu l’envie. Je compte par la même poste écrire à Dmitri. Je baise bien tendrement vos mains.

Chère tante, voilà une lettre pour Dmitri que vous aurez la bonté de lui envoyer à Moscou, le plutôt possible.³



На конверте:

Ея высокоблагородію Татьянѣ Александровнѣ Ергольской въ

г. Тулу. Въ сельцо Ясные Поляны.

19 июня.

Дорогая тетенька! Вчера, наконец, я получил ваше первое письмо, с моего отъезда.¹ Сознаюсь, что кроме удовольствия, которое я испытал, читая и перечитывая ваше доброе и чудесное письмо, один вид вашего почерка меня успокоил, а я начинал очень о вас беспокоиться. Итак, вы сделали всё, что от вас зависело, для Митеньки, т. е. уговорили его жить в деревне и не вы, а он уехал первый. Часто я себе говорю: ежели мы, несчастные эгоисты, надеемся на уголок в раю, какое же прекрасное место предназначается там вам — вам, живущей только для других. Вы жалуетесь, милая тетенька, на мое молчание, и, конечно, правы, но, знаете, я не вполне виноват, что редко вам пишу. Не из лени; это причина, которую я слишком часто приводил, и которая становится уже смешной, в мои года. Дело в том, что я не хочу лгать в своих письмах, — и не только лгать, а даже и умалчивать о том, что для меня имеет важное значение и поэтому близко касается и вас. Вот уже почти 2 месяца, что я довольно серьезно заболел. За это время я принимался было вам писать, но не мог я не говорить о том, что больше всего меня озабочивало — о своей болезни; а сказать о ней, я напугал бы и взволновал вас. Как только я поправился, я уехал в лагерь под Силистрию.² А оттуда я не мог писать по той же причине. Зато теперь пишу с радостью и совершенно откровенно. Может быть ничего не скажу потому, что слишком много надо сказать, но по крайней мере знаю, что могу ничего не скрывать. Что вам сказать о себе? К сожалению, порадовать вас нечем: здоровье мое неважно — я еще слаб; заниматься я не могу — жизнь для этого неподходящая: либо лагерь, либо поход. И денежные мои дела плохи; деньги тают, как снег, куда уходят не вижу, а сейчас их и совсем нет.

Прощайте, дорогая тетенька. Письмо вышло совсем пустое; но предпочитаю послать его, нежели изорвать. Хочу этой же почтой написать Митеньке. Нежно целую ваши ручки.

Дорогая тетенька, будьте добры переслать, как можно скорее, это письмо Митеньке в Москву.³



Печатается по автографу, хранящемуся в АТБ. Публикуется впервые. Год определяется почтовыми штемпелями «Букарест, 22 июня, 1854» и «Получено 1854, июля 5».



¹ Это сохранившееся письмо от 21 апреля 1854 г.

² Под крепость Силистрию Толстой приехал в последних числах мая.

³ Письмо Льва Николаевича гр. Дм. Н. Толстому не сохранилось. На него Дмитрий Николаевич ответил письмом от 20 октября 1854 г.: «Любезный друг и брат Лев! Последнее твое письмо, которое ты мне писал вместе с тетенькой Татьяной Александровной, я получил в Москве. Странно, как ты не получал моего письма из Щербачевки, где пишу тебе, что я еду в Москву и для чего я еду. Итак, начну теперь с этого времени; я приехал в Москву в мае, чтоб кончить как-нибудь с Доктур[овым] потому что, как ты сам знаешь, его тогда не было в Москве. Я прожил в Москве всё лето и никак с ним не кончил; кончилось тем, что я буду ему по возможности выплачивать. С Машей я рассчитался и расстался навсегда. Долгов у меня осталось всего 6800 р. с. Но считая, что мне должны до 4 т. р. с., то остается 2800 р. сер. Вот тебе мое внешнее положение, моральное же мое положение еще в большем беспорядке; еще не изгладились дурные впечатления моей гадкой жизни в Москве, и вообще я еще не покоен духом, притом здоровье мое не так-то хорошо. Проездом из Москвы в сентябре я был у сестры в Покровском, где прогостил недели две. При мне получено твое письмо, где ты пишешь Валерьяну, что вам остается два перехода до границы; я не оправдываюсь перед тобой, что не писал тебе, но впрочем частью причиною тому твой неопределенный адрес. Теперь пишу тебе по тому, который ты дал Валерияну. Я никак не могу проехать Ясной, чтоб в нее хоть на минуту не заехать; именно: ехавши в мае в Москву (тетенька Татьяна Александровна оставалась в Покровском), я свернул на почтовых с шоссе, подъехал к флигелю и оттуда в сопровождении Максима обошел сад и выставку, где тогда всё было в отличном цвету, и это мне доставило такое удовольствие, что я уже вплоть до Москвы ехал с приятным впечатлением. На обратном пути я тоже заезжал в Ясную; там была тогда тетенька, я с ней пробыл два дня, ел груши, которых нынче у тебя изобилие; братьев не было ни в Никольском, ни в Пирогове; они в отъезжем поле. С 23 сентября я сижу в Щербачевке, сажаю сады, строю, собираю деньги, плачу долги; чем всё это кончится и к чему приведет, бог один знает. Одно, что меня еще поддерживает, и почему я не прихожу в отчаяние, — это то, что я не скучаю: хозяйство мое меня занимает. Мне скорее сделается грустно, чем скучно, и грустно оттого, что я один, что я не то, чем бы я мог быть и что, наконец, всё как-то не то. — Это мне часто приходит на мысль, и отчего это всё как-то не то, в том я не могу себе дать отчета, но по крайней мере мне так кажется.

Что Горчаков сделан главнокомандующим я этому очень рад, а что в Крыму неприятель, это нехорошо. Что-то будет дальше? — это все очень меня интересует. —

Планов у меня нет почти никаких; думаю я нынешнею зимою кой-куда недалеко съездить на своих; к братьям может быть заеду, так, чтобы время зимнее провести, а к весне опять возвращусь к себе хозяйничать. Вот тебе, друг мой, описал всё, что есть на душе откровенно. Прошу тебя прислать мне свой новый адрес, потому что вероятно тебя уже переместили опять, и тогда я тебе буду писать еще. Хоть и не предвижу ничего нового, но напишу всё, что будет; затем прости, будь здоров, остаюсь всегда любящим тебя, брат и друг твой Г. Д. Т. 1854 г. октября 20-го.

Если ты будешь зимой на постоянном месте, то я и к тебе хочу приехать; напиши мне об этом». (Письмо не опубликовано; подлинник в АТБ.)

Доктур[ов] — майор, сын сенатора, Федор Николаевич Дохтуров (р. в 1828 г.), которому Дмитрий Николаевич выдал 24 ноября 1852 г. вексель на 4500 р., из которых при своей жизни уплатил 1400 р. Об этом см. еще т. 61. Маша — «гражданская» жена гр. Д. Н. Толстого, взятая им из публичного дома. Впоследствии они опять сошлись, и Дмитрий Николаевич умер на ее руках. Упоминаемого письма Льва Николаевича к гр. Валер. Петр. Толстому не сохранилось. Максим — очевидно садовник.

* 88. Т. А. Ергольской.

1854 г. Июля 5. Бухарест.



Chère et excellente tante!

Figurez vous, que ce n’est que hier j’ai reçu votre lettre e celle de Dmitri du 14 Avril et écrites encore de Koursk.¹ Ré pondre à toutes les lettres que je reçois est devenu pour moi une habitude et répondre aux votres c. à d. penser à vous, causer avec vous est pour moi l’un des plus grands plaisirs. Comme je v-s ai écris, je crois dans ma dernière lettre, je suis pour le moment à Bucharest et y mène une vie tranquille et agréable. Je vais vous parler donc du passé — de mes souvenirs de Silistrie. J’y ai vu tant de choses intéressantes, poétiques et touchantes que le tems que j’y ai passé ne s’effacera jamais de ma mémoire. Notre camp était disposé de l’autre côté du Danube c. à d. sur sa rive droite, sur un terrain très élevé au milieu de superbes jardins apartenant à Moustafa-Pacha, le gouverneur de Silistrie. La vue de cet endroi est non seulement magnifique; mais pour nous tous du plus grand intérêt. Sans parler du Danube, de ses iles et de ses rivages, les uns occupés par nous les autres par les Turcs, on voyait la ville, la forteresse et les petits forts de Silistrie comme sur la main. On entendait les coups de canons et de fusils, qui ne cessaient ni jour ni nuits et avec une lunette d’aproche on pouvait distinguer les soldats Turcs. Il est vrai que c’est un drôle de plaisir que de voir des gens s’entretuer et cependant tous les soirs et matins je me mettais sur ma повозки et je restait des heures entières à regarder et ce n’est pas moi seul qui le faisait. Le spectacle était vraiment beau, et surtout la nuit. Les nuits ordinairement nos soldats se mettaient aux travaux des tranchées et les Turcs se jettaient sur eux pour les en empêcher, alors il fallait voir et entendre, cette fusillade. La première nuit que j’ai passé au camp ce bruit terrible m’a réveillé et effrayé, je croyais qu’on allait à l’assaut et j’ai bien vite fait seller mon cheval; mais ceux qui avaient déjà passé quelque tems au camp me dirent que je n’avais qu’à me tenir tranquille, que cette canonade et fusillade était une chose ordinaire et qu’on appelait en plaisantant «Allah». — Alors je me suis recouché, mais ne pouvant m’endormir je me suis amusé ma montre à la main, à compter les coups de canons que j’entendais et j’ai compté 100 explosions dans l’espace d’une minute. Et cependant tout ceci n’a pas du tout de près l’air aussi effrayant que cela le parait. La nuit quand on n’y voyait rien, c’était à qui brulerait le plus de poudre et avec ces milliers de coup de canons on tuait tout au plus une 30-ne d’hommes de part et d’autre. Vous me permettrez chère tante de m’adresser dans cette lettre à Nicolas; car une fois que je me suis mis à donner des détails de la guerre je voudrais continuer et m’adresser à un homme qui me comprenne et vous puisse donner des explications sur ce que vous paraitra obscure. — Ceci donc est le spectacle ordinaire que nous avions tous les jours et dans lesquels quand on m’envoyait avec des ordres dans les tranchées je prenais aussi ma part; mais nous avions aussi des spectacles extraordinaires, comme celui de la veille de l’assaut, quand on a fait sauter une mine de 240 poudes des poudres² sous l’un des bastions de l’ennemi. Le matin de cette journée le Prince³ avait été aux tranchées avec tout son état major (comme le Général⁴ auprès du quel je suis en fait partie j’y ai aussi été) pour faire les dispositions définitives pour l’assaut du lendemain⁵ le plan — trop long pour que je puisse l’expliquer ici — était si bien fait tout était si bien prévu que personne ne doutait de la réussite. A propos de cela il faut que je vous dise encore que je commence à avoir une admiration pour le prince (au reste il faut en entendre parler parmi les officiers et les soldats — non seulement je n’ai jamais entendu dire du mal de lui mais il est généralement adoré). Je l’ai vu au feu pour la première fois pendant cette matinée. Il faut voir cette figure un peu ridicule avec sa grande taille, ses mains derrière le dos, sa casquette en arrière, ses lunettes et sa manière de parler comme un dindon. — On voit qu’il est tellement occupé de la marche générale des affaires que les balles et les boulets n’existent pas pour lui; il s’expose au danger avec tant de simplicité qu’on dirait qu’il n’en a pas l’idée et qu’involontairement l’on a plus peur pour lui que pour soi même et puis donnant ses ordres avec tant de clarté et de précision et avec ça toujours affable avec chacun. C’est un grand homme c. à d. un homme capable et honnête comme je comprends ce mot, un homme qui a voué toute sa vie au service de sa patrie et pas par l’ambition mais par le devoir. Je vais v-s raconter un trait de lui qui se lie à l’histoire de cet assaut manqué que j’ai commencé à raconter; l’après diner du même jour on a fait sauter la mine et près de 500 pieus d’artilerie ont fait feu sur le fort qu’on voulait prendre et ont continué ce feu pendant toute la nuit, ceci était un de ces coups d’oeil et une de ces émotions qu’on n’oublie jamais. Le soir de nouveau le Prince avec tout le tremblement est allé coucher aux tranchées pour diriger soi même l’assaut qui devait commencer à 3 heures de la nuit. — Nous étions tous là et comme toujours à la veille d’une bataille nous faisions tous semblant de ne pas plus penser à la journée de demain qu’à une journée ordinaire et tous j’en suis sûr au fond du coeur ressentaient un petit serrement de coeur (et pas même un petit mais un grand) à l’idée de l’assaut. Comme tu sais Nicolas que le tems qui précède une affaire est le tems le plus désagreable, c’est le seul où on a le tems d’avoir peur et la peur est un sentiment des plus désagreables. Vers le matin plus le moment approchait plus le sentiment diminuait et vers trois heures quand nous attendions tous à voir partir le bouquet de fusées qui était le signal de l’attaque, j’étais si bien disposé que si on venait me dire que l’assaut n’aurait pas lieu cela m’aurait fait beaucoup de peine. Et voila que juste une heure avant le moment de l’assaut arrive un aide de camp du Maréchal avec l’ordre d’ôter le siège de Silistrie. Je puis dire sans craindre de me tromper que cette nouvelle a été reçu par tous — soldats officiers et généraux — comme un vrai malheur, d’autant plus qu’on savait par les espions, qui nous venaient très souvent de Silistrie et avec lesquels j’avais très souvent l’occasion de causer moi-même — on savait que ce fort pris — chose dont personne ne doutait — Silistrie ne pouvait tenir plus de 2, 3 jours. N’est ce pas que si cette nouvelle devait faire de la peine à quelqu’un ce devait être au Prince, qui pendant toute cette campagne ayant fait toutes choses pour le mieux au beau milieu de l’action a venu [?] venir le maréchal sur son dos pour gater les affaires et puis ayant la seule chance de réparer nos revers par cet assaut il reçoit un contre ordre du Maréchal au moment de la commencer. Eh bien le Prince n’a pas eu un moment de mauvaise humeur, lui qui est si impressionable, au contraire il a été content de pouvoir éviter cette boucherie dont il devait porter la responsabilité et tout le tems de la retraite qu’il a dirigé lui même ne voulant passer qu’avec le dernier des soldats qui s’est faite avec un ordre et une exactitude remarquable il a été plus gai qu’il ne l’a jamais été. — Ce qui contribuait beaucoup à sa bonne humeur c’était l’emigration de près de 7 000 familles Bolgars que nous prenions avec pour les sauver de la férocité des Turcs, férocité à laquelle malgré mon incrédulité j’ai été obligé de croire. Dès que nous avons quitté les différents villages Bolgars que nous occupions les Turcs y sont venus et excepté les femmes assez jeunes pour un harem ils ont fait main basse sur tous ce qu’il y avait. Il y a un village dans lequel je suis allé du camp pour y prendre du lait et des fruits qui a été exterminé de la sorte. — Alors dès que le Prince avait fait savoir aux Bolgars que ceux qui le voulaient pouvaient avec l’armée passer le Danube et devenir sujets Russes, tout le pays s’est soulevé et tous avec leur femmes, enfants, chevaux, bétail arrivaient au pont, mais comme il était impossible de les prendre tous le Prince a été obligé de refuser à ceux qui sont venus les derniers et il fallait voir comme cela le chagrinait; il recevait toutes les députations qui venaient de ces pauvres gens, il causait avec chacun d’eux, tâchait de leur expliquer l’impossibilité de la chose, leur proposait de passer sans leur chariots et leur bétails et en se chargeant de leur moyens de subsistance jusqu’à ce qu’il arrivassent en Russie, payait de sa propre bourse des vaisseaux particuliers pour les transporter, en un mot faisant tout son possible pour faire du bien à ces gens. Oui chère tante je voudrais bien que votre prophetie se réalise. La chose que j’ambitionne le plus est d’être l’aide de camp d’un homme comme lui qui j’aime et qui j’estime du plus profond de mon coeur. Adieu chère et bonne tante, je baise vos mains. Dites je vous prie à Valérien que je le prie d’ecrire à Пятигорск, au Docteur Drosdoff chez lequel j’ai laissé mon télescope pour le prier de me l’envoyer ici. Je le prie aussi de joindre à cette lettre celle que je lui ai laissé pour Drosdoff⁶ et l’argent que peuvent couter les frais de poste.

5 Juillet. Bucarest.

Je félicite Serge sur son jour de naissance. Dites lui je vous prie que c’est mal à lui de ne m’avoir écrit jusqu’à présent. Quoique jusqu’à présent j’ai fait la même chose, je suis plus excusable. 1) parceque je suis seul à écrire à tous et 2) parceque quoique je ne lui écrive pas à lui il lit toujours mes lettres, à vous, à Nicolas ou à Valérien tandis que moi je n’ai de lui d’autres nouvelles qu’il se porte bien et qu’il est allé à Lébédiane. Au reste j’espère, que Nic. Serge et Basil⁷ penseront à moi quand ils seront ensemble à Béresovka⁸ et que je recevrai d’eux tous une lettre de là. —



На конверте:

Eя Высокоблагородію Татьянѣ Александровнѣ Ергольской въ

г. Тулу.

Дорогая и чудесная тетенька!

Представьте себе, что я только вчера получил ваше и Митенькино письмо от 14-го апреля, писанное еще из Курска.¹ Отвечать на все получаемые мною письма, вошло в мою привычку; но отвечать на ваши — т. е. думать о вас, с вами беседовать, одно из величайших моих удовольствий. Как я уже писал вам кажется в своем последнем письме, я в Бухаресте живу покойно и приятно. Итак, рассказывать я буду о прошедшем — свои воспоминании о Силистрии. Столько я видел интересного, поэтического и трогательного, что время, проведенное мною там, никогда не изгладится из моей памяти. Лагерь наш был расположен по ту сторону Дуная, т. е. на правом берегу, на возвышенной местности, среди великолепных садов, принадлежащих Мустафа-Паше, губернатору Силистрии. Расстилающаяся перед глазами местность, не только великолепна, она представляла для всех нас огромный интерес. Не говоря о Дунае, его островах и берегах, одних занятых нами, других турками, как на ладони видны были город, крепость и малые форты Силистрии. Слышна была пушечная пальба и ружейная, не перестающие ни днем, ни ночью, и в подзорную трубу можно было различить турецких солдат. По правде сказать, странное удовольствие глядеть, как люди друг друга убивают, а между тем и утром и вечером я со своей *повозки* целыми часами смотрел на это. И не я один. Зрелище было поистине замечательное, и, в особенности, ночью. Обыкновенно ночью наши солдаты работали на траншеях, турки нападали, чтобы препятствовать этим работам, и надо было видеть и слышать эту стрельбу! В первую ночь, которую я провел в лагере, этот страшный шум разбудил и напугал меня; думая, что это нападение, я поспешил велеть оседлать свою лошадь; но люди, проведшие уже некоторое время в лагере, сказали мне, что беспокоиться нечего, что и канонада такая, и ружейная стрельба вещь обычная, прозванная в шутку «Аллах». — Я лег, но не мог заснуть и стал забавляться тем, что, с часами в руках, считал пушечные выстрелы; насчитал я 100 взрывов в минуту. Вблизи однако всё это не так страшно, как кажется, ночью в полной темноте точно соревновались между собой, кто больше потратит пороха и тысячами пушечных выстрелов убито было самое большое человек 30 с той и другой стороны.

Вы мне позволите, милая тетенька, обратиться в этом письме к Николеньке; начав рассказывать о подробностях войны, я хотел бы продолжать обращаться к мужчине, который поймет меня и сможет разъяснить то, что вам покажется неясным. — Итак, вот что происходило перед нашими глазами ежедневно, а когда меня посылали с приказами в траншеи, и я принимал в нем участие; но бывали у нас и необычайные зрелища, как например, накануне штурма, когда при одном из неприятельских батальонов взорвали мину в 240 пудов пороха.² В этот день, поутру, князь³ был в траншеях со всем генеральным штабом (так как генерал,⁴ к которому я прикомандирован, состоит в генеральном штабе, то и я был там) и делал окончательные распоряжения для штурма на следующий день;⁵ план — было бы слишком длинно его здесь описывать — был так хорошо составлен, и всё в нем было предусмотрено, что никто не сомневался в успехе. По поводу этого должен вам сказать, что я становлюсь поклонником князя (впрочем, надо послушать, как говорят о нем офицеры и солдаты, — не только я никогда не слышал о нем плохого слова, но все его обожают). Под огнем я его видел впервые в это утро. Надо видеть эту слегка комичную фигуру — большого роста, с руками за спиной, фуражкой на затылке, в очках и с чем-то от индюка в манере говорить. Видно, что он так погружен в общий ход дела, что ни пули, ни бомбы для него не существуют, он подвергается опасности с такой простотой, точно он ее не сознает, и невольно делается страшнее зa него, чем за себя; приказания отдает ясные, точные и при этом всегда приветлив со всеми и с каждым. Это великий человек, т. е. способный и честный, как я понимаю это слово — человек, который всю свою жизнь посвятил службе отечеству и не из честолюбия, а по долгу. Расскажу вам одну подробность о нем, в связи с историей этого неудавшегося штурма, о котором я начал рассказывать. После обеда того же дня, взорвали мину и около 500 артиллерийских орудий [?] стреляли в форт, который собирались взять. Стрельба продолжалась всю ночь напролет; этого зрелища и испытанного волнения забыть невозможно. Ночевать князь отправился со всей свитой [?] в траншеи, чтобы лично распоряжаться штурмом, назначенным на три [часа] ночи. — Мы все были там и, как всегда накануне сражения, делали вид, что завтрашний день озабочивает нас не более, чем обычный, но я уверен, что у всех сердце немножко сжималось (и даже не немножко, а очень сильно), при мысли о штурме. Ты знаешь, Николенька, что время, предшествующее сражению, самое неприятное, это единственное время, когда есть досуг для страха, а страх — одно из самых неприятных чувств. К утру, с приближением момента действия, страх ослабевал, а к трем часам, когда ожидалась ракета, как сигнал к атаке, я был в таком хорошем настроении, что ежели бы пришло известие, что штурма не будет, я бы очень огорчился. И вдруг, как раз за час до назначения штурма, приезжает адъютант фельдмаршала, с приказом снять осаду Силистрии. Могу сказать, что это было принято всеми — солдатами, офицерами, генералами, как настоящее несчастие, тем более, что было известно от шпионов, которые часто являлись к нам из Силистрии и с которыми мне самому приходилось говорить — было известно, что когда овладеют фортом, — а в этом никто не сомневался — Силистрия не сможет продержаться более 2, 3 дней. Полученный приказ должен был больше всех других огорчить князя, не так ли? Во время всей кампании он сделал, что мог, для успеха дела и вдруг в разгар действий является фельдмаршал, который всё разрушает; к тому же, этот штурм был единственной возможностью исправить наши неудачи, а приказ его отменяющий явился за минуту до его исполнения. И что же? Князь не выказал и тени раздражения, а он так впечатлителен, наоборот, он был доволен, что избежал бойни, за которую ответственность ложилась бы на него, и во всё отступление, которым он сам распоряжался, объявив, что двинется лишь за последним солдатом, порядок и замечательная точность были не нарушены, и он казался веселее, чем когда-либо. — Его радовала в особенности — эмиграция 7000 болгарских семей, которых мы уводили с собой, чтобы спасти от жестокости турок, жестокости, которой и при моей недоверчивости мне пришлось поверить. По мере того, как мы покидали болгарские селения, являлись турки и, кроме молодых женщин, которые годились в гарем, они уничтожали всех. Я ездил из лагеря в одну деревню за молоком и фруктами, так и там было вырезано все население. — И только что князь дал знать болгарам, что желающие могут с нашей армией перейти Дунай и стать русскими подданными, весь край поднялся и с женами, детьми, лошадьми и скотиной двинулись к мосту. Вести всех было немыслимо; князь был принужден отказать тем, которые подходили последними. И надо было видеть, как это его огорчило, он принял все депутации от этих несчастных и лично говорил с каждым из них, старался втолковать им, что это невозможно, предлагал им бросить телеги и скотину, обеспечивая им пропитание до прихода их в Россию, оплачивал из собственных денег частные суда для их переправы, словом делал, что мог, в помощь этим несчастным. Милая тетенька, хотелось бы, чтобы ваше предсказанье сбылось. Мое сильнейшее желание быть адъютантом человека, как он, которого я люблю и почитаю от глубины души. Прощайте, дорогая и добрая тетенька, целую ваши ручки. Скажите, пожалуйста, Валерьяну, что я прошу его написать в Пятигорск доктору Дроздову, у которого я оставил мой телескоп, чтобы просить его выслать мне телескоп сюда. Прошу его также отправить и то мое письмо Дроздову,⁶ которое я ему раньше передал, приложив деньги на почтовые расходы.

5 июля. Бухарест.

Поздравляю Сережу со днем его рождения. Попеняйте ему за то, что он не написал мне до сих пор. Положим, что и я не писал, но мне это извинительно.

Во 1-х) потому, что я один пишу всем, а во 2-х) потому, что, хотя я ему и не пишу, он читает всегда мои письма к вам, к Николеньке или Валерьяну, я же о нем знаю только, что он здоров и поехал в Лебедянь. Впрочем, я надеюсь, что Ник., Сережа и Васенька⁷ вспомнят обо мне, когда они соберутся в Березовке,⁸ и оттуда я от них от всех получу письмо. —



Печатается по автографу, хранящемуся в АТБ. Впервые отрывок из письма напечатан (по-французски и в переводе) П. И. Бирюковым в Б, I, 1906, стр. 233—237; в несколько большем виде (только в переводе) дано П. А. Сергеенко в ПТС, I, стр. 37—41 (с неверной датой «июль 4»). Год определяется почтовым штемпелем: «Тула 1855. февраля 8» и «получено 1855». и пометой на конверте рукой Т. А. Ергольской: «Получила 18 февраля 1855 года»; рукой неизвестного на конверте написано: «За выездом в Чернь в сельцо Покровское графа Толстого». На обороте конверта неизвестной рукой: «В Симферополь».



¹ Письма эти не сохранились.

² Толстой, очевидно, имеет в виду взрыв 7 июня в 5¹/₂ ч. дня бруствера Арабского форта, но у М. И. Богдановича в «Восточной войне 1853—1856 гг.» сказано, что в первой группе зарядов было 105 пудов пороха, во второй — 48 пудов и в третьей — 15 (т. II, изд. 2, стр. 97).

³ Кн. Мих. Дм. Горчаков.

⁴ Адам Осип. Сержпутовский. См. о нем прим. 3 к п. № 86.

⁵ Штурм укреплений Араб-Табия и Песчаное был назначен в ночь с 8 на 9 июня. Об отмене штурма Богданович так рассказывает: «Все приготовления к штурму были окончены, и войска уже двинулись на указанные им места, как вдруг около полуночи прибыл адъютант кн. Варшавского, гвардии ротмистр Протасов с предписанием фельдмаршала — немедленно снять осаду и перейти со всеми силами на левую сторону Дуная. Каруца (местная повозка), на которой он мчался под Силистрию, сломалась, и он был принужден пройти пешком несколько верст, отчего приказание об отмене приступа было получено некоторыми войсками только за четверть часа до ракеты — сигнала кровопролитной сечи. Никогда вестник самого бедственного события не был встречен так неприветливо, как встретили наши офицеры и солдаты Протасова. Конечно, отменою штурма были сохранены тысячи храбрых, но они, не помышляя о себе, изъявляли сожаление о товарищах своих, павших в продолжение осады и не отмщенных покорением Силистрии» (т. II, изд. 2, стр. 98—99).

⁶ Иван Ефремович Дроздов (ум. в 1868 г.), штаб-лекарь, помощник главного врача в Пятигорске. В воспоминаниях сына его И. М. Дроздова говорится, что Толстой часто бывал у Дроздовых и, уезжая в Севастополь, в знак памяти, оставил подзорную трубу, которая долго у них хранилась («Русский архив» 1896, № 10, стр. 223).

⁷ Вас. Степ. Перфильев. О нем см. прим. 4 к п. № 6.

⁸ Березовка — имение Перфильевых Тамбовской губ., Лебедянского уезда.

На это письмо Т. А. Ергольская отвечала в приписке от 26 июля в письме, начатом 20 июля.

* 89. T. A. Ергольской.

1854 г. Октября 17—18. Кишинев.



Кишиневъ



Chère tante!

1854. 17 Октября.



Il у a des siècles que je ne vous ai écrit. Pourquoi ce silence? je ne saurai[s] vous dire, il y a eu plusieurs raisons. La plus grave, c’est que je n’avais pas de bonnes nouvelles, à vous donner sur mon compte. J’ai été sans argent pendant plus de 3 mois et c’est pour la première fois que j’ai éprouvé jusqu’à quel point cet état [est] désagréable; mais une fois que c’est passé je ne vous en parlerai plus. Je vous parlerai[s] de ce qu’il y a d’agréable dans ma position. I-mo nous sommes depuis près de 6 semaines¹ à Кишиневъ, une jolie ville de province très animée à cause de l’arrivée de l’état-major et surtout depuis quelques jours, à cause de l’arrivée des grands ducs Nicolas et Michel.² On y est très tranquillement, on [ne]pense qu’à s’amuser et au nouvelles qui nous arrivent de Crimée. Ces nouvelles sont consolantes depuis quelque tems. Aujourd’hui nous avons appris la nouvelle de la conquête de Liprandi,³ qui a battu les Anglais, leur a pris 4 redoutes et 4 canons.⁴ — J’ai eu un moment d’envie en apprenant cela, d’autant plus que de nom, je suis dans la 12 brigade qui a participé à ce combat, et qu’il y a une semaine j’ai été sur le point d’y partir. L’homme n’est jamais content en général et moi en particulier — pendant nos marches continuelles à l’etranger je ne pensais qu’au bonheur de me reposer à présent que j’ai touts mes aises, un bon logement, un piano, un bon diner, des occupations stables et de bonnes connaissances; je rêve de nouveau à la vie de camp et j’envie ceux qui la mènent. — Hier j’ai interrompu ma lettre pour aller à l’assemblée, où je me suis amusé à regarder danser les Grands Ducs. Ils ont l’аіr excessivement bons enfants et de très beaus garçons touts les deux. L’aide de camp de Liprandi est arrivé au bal et c’est là qu’il a raconté les подробности de l’affaire. Je ne sais pas si chez vous on s’occupe aussi vivement des affaires en Crimée; mais ici, les courriers qui arrivent de Sevastopol font époque; quand les nouvelles sont tristes tout le monde l’est. Hier, au contraire, on dirait que c’était le jour de nom de tous, au point que j’ai bu tout une bouteille de Champagne à souper et que je suis revenu gris à la maison, ce qui ne m’est arriver il y a bien longtems. Je suis très occupé depuis quelques tems à une entreprise, que ne vous raconterai que quand elle aura réussi et à laquelle je travaille avec beaucoup de plaisir, car c’est une chose, vraiment utile, c’etait aussi une des raison de mon silence.⁵ — Il faut que j’écrive à Valérien; mais je sens que je n’en aurai’[s] pas le tems avec cette poste; ayez donc la bonté, chère tante, de lui dire de ma part, que je le remercie beaucoup pour la vente de la maison (J’avais cessé d’espérer de la vendre si bien)⁶ et pour l’envoie de l’argent, destiné pour l’achat des chevaux et déjà dépensé à cet usage. Mais que cet envoi ne change rien dans mes dispositions précédentes c. à d. de recevoir 600 r. par an, — à compter du mois de septembre. — Et que comme j’ai déjà reçu 150 r. je le prie de m’envoyer, et plus vite, encore 150. То есть, то что я себе положил до Января. Мнѣ нужны деньги теперь потому что я заплатилъ долги, а въ Январѣ получу жалованье. Adieu, chère tante, je baise vos mains, et vous prie de m’excuser cette petite et безтолкова[я] lettre. — Je prie encore Valérien de me faire acheter à Moscou à comte des 150 r. que je demande.

Артиллерійскую каску съ 12 №....... полусаблюи ........ пару эполетъ съ 12 №Каска чтобы была самая маленькая.

Дорогая тетенька!

Целый век вам не писал, а почему, и сам не знаю, было несколько причин. Главная та, что ничего хорошего я не мог вам сказать о себе. Три месяца я был без денег, и в первый раз мне пришлось испытать, до чего это положение неприятно; говорить об этом не буду, это дело прошлое. Лучше расскажу вам о более для меня приятном. Во 1-х, мы в Кишеневе уже скоро 6 недель;¹ город провинциальный, красивый, очень оживленный по случаю приезда главного штаба и особенно за последние дни, по случаю приезда великих князей Николая и Михаила.² Жизнь протекает спокойно, в удовольствиях и в ожидании известий из Крыма. С некоторого времени вести утешительные. Сегодня мы узнали о победе Липранди;³ он побил англичан, овладел 4 редутами и взял 4 пушки.⁴ — Известие это вызвало во мне чувство зависти; ведь я приписан к 12 бригаде, которая участвовала в бою, и неделю тому назад я чуть было не уехал туда. Люди, вообще, никогда не довольны своей судьбой, я же — в особенности; в беспрерывном походе за границей я только и мечтал о счастье отдыха; теперь же я пользуюсь всеми удобствами жизни, имею хорошую квартиру, фортепиано, вкусный обед, установившиеся занятия и приятных знакомых, и я опять мечтаю о походной жизни и завидую тем, кто там. — Вчера я прервал письмо, поехал в собрание; смотрел как танцовали великие князья. На вид они кажутся добрыми малыми и оба очень красивы. На бал приехал адъютант Липранди, и там он рассказывал *подробности* дела. Не знаю, с таким ли горячим интересом у вас относятся к происходящему в Крыму; здесь же приезд курьера из Севастополя составляет эпоху в жизни, и когда вести печальные — то всеобщее горе. Зато вчера все выглядели именинниками; я сам выпил за ужином целую бутылку шампанского и домой вернулся выпивши, чего со мной уже очень давно не было. С некоторого времени я занят одним начинанием, о котором я вам расскажу, только ежели оно удастся; работаю я с большим удовольствием, потому что это вещь действительно полезная. Это тоже одна из причин моего долгого молчания.⁵ — Мне нужно написать Валерьяну, но чувствую, что не успею с этой почтой. Так будьте добры, дорогая тетенька, передайте ему от меня, что я благодарю его за продажу дома (я было потерял всякую надежду на такую удачную продажу)⁶ и за присылку денег, предназначенных на покупку лошадей и так и истраченных. Но эта присылка не изменяет моего предыдущего распоряжения о том, чтобы я получал 600 р. в год, начиная с сентября месяца. — И так как я уже получил 150 р., то прошу его как можно скорее выслать еще 150 р. *То есть, то что я себѣ положилъ до Января. Мнѣ нужны деньги теперь потому что я заплатилъ долги, а в Январѣ получу жалованье*. Прощайте, дорогая тетенька, целую ваши ручки и прошу извинить меня за это короткое и *безтолковое* письмо. — Еще прошу Валерьяна велеть мне купить в Москве в счет упомянутых 150 р.:

* Артиллерійскую каску с 12 №........ полусаблюи ........ пару эполетъ с 12 №Каска чтобы была самая маленькая.*



Печатается по автографу, хранящемуся в АТБ. Публикуется впервые. Датируется двумя днями на основании слов: «Вчера я прервал письмо, поехал в собрание».



¹ Толстой выехал из Бухареста по направлению к русской границе 19 июля и 9 сентября приехал в Кишинев.

² В. к. Николай Николаевич Старший (1831—1891), третий сын Николая I, и в. к. Михаил Николаевич (1832—1909), четвертый сын Николая I, 27 сентября 1854 г. были командированы в распоряжение командующего 3, 4 и 5 пехотными корпусами кн. Мих. Дм. Горчакова и 6 октября прибыли в Кишинев.

³ Павел Петрович Липранди (1796—1864) принимал участие в поводах 1813—1814 гг., в войне с Турцией 1828—1829 гг., в польской кампании 1830—1831 гг., причем участвовал при штурме варшавских укреплений; в 1842—1848 гг. командовал л.-гв. Семеновским полком, в 1848 г. начальник штаба гренадерского корпуса. В 1853—1854 гг. скомандовал отрядом в Валахии, а затем был переведен в Крым. До конца войны 1853—1856 гг. оставался при Крымской армии, принимал участие во всех больших сражениях, а по окончании войны командовал корпусом.

⁴ Речь идет о сражении при Балаклаве 13 октября. Войсками Чоргунского отряда под начальством ген.-лейт. П. П. Липранди были взяты 4 редута и 11 (а не 4, как пишет Толстой) орудий.

⁵ Речь идет о военном журнале, о чем см. прим. 6 к п. № 90.

⁶ Дом этот, выстроенный дедом (по матери) Толстого кн. Н. С. Волконским и отцом, был трехэтажный; по словам Толстого в нем было 42 комнаты. Дом был продан за 5000 р. ассигнациями на своз помещику Горохову, который поставил его в своем имении Долгое, Крапивенского уезда в 17 в. от Ясной поляны. Толстой всегда с болью вспоминал о продаже дома. 4 декабря 1897 г. он ездил в Долгое, желая взглянуть на тот дом, в котором родился, провел детство и первую молодость. 6 декабря Толстой записал в дневнике: «4-го ездил в Долгое. Очень умиленное впечатление от развалившегося дома. — Рой воспоминаний». В настоящее время этот дом уже не существует. В 1911 г. он был продан местным крестьянам, а в 1913 г. по постановлению сельского схода был разобран на дрова и кирпич и разделен по дворам. Ни письма Толстого к гр. Валер. Петр. Толстому, с просьбой продать дом в Ясной поляне, ни письма гр. В. П. Толстого, извещавшего об этой продаже, не сохранилось. Вырученные от продажи дома деньги Толстой хотел употребить на создание журнала, но журнал не был разрешен, а деньги эти Толстой проиграл в карты. См. прим. к пп. № 95, 96, 97.

На это письмо Т. А. Ергольская отвечала 3 декабря 1854 г. письмом, в котором между прочим писала:

«Ты уже слышал от Валерьяна и Машеньки, что они познакомились с Тургеневым, который в восхищении от твоего последнего сочинения; он говорит, что оно наделало шума во всем Петербурге, что расхваливают тебя на все лады, и что литераторы предсказывают тебе блестящее будущее. Я иного и не ждала, потому что бог наградил тебя драгоценными дарами, и от тебя самого зависит ими хорошо воспользоваться; примени их хорошо, и ты будешь счастлив; молюсь об этом и о том, чтобы сохранилась твоя привязанность ко мне». (Оригинал по-французски; публикуется впервые, подлинник в АТБ.)

О знакомстве И. С. Тургенева с гр. М. Н. Толстой см. прим. 6 к п. № 92.

* 90. Гр. С. Н. Толстому.

1854 г. Ноября 20. Эски-Орда.



29 Ноября.

Любезный другъ Сережа!

Я Богъ знаетъ, какъ виноватъ передъ всѣми вами съ самаго моего отъѣзда, и отъ чего это случилось, самъ не знаю; то разсѣянная жизнь, то скверное положеніе и расположеніе, то война, то кто-нибудь помѣшаетъ и т. д. и т. д. Главная же причина — разсѣянная и обильная впечатлѣніями жизнь. Столько я переузналъ, переиспыталъ, перечувствовалъ въ этотъ годъ, что рѣшительно не знаешь съ чего начать описывать, да и съумѣешь ли описать, какъ хочется. Вѣдь, я тетинькѣ написалъ про Силистрію,¹ a тебѣ и Николинькѣ я не напишу такъ, — я бъ хотѣлъ вамъ передать такъ, чтобы вы меня поняли, какъ я хочу. Теперь Силистрія старая пѣсня, теперь Севастополь, про который, я думаю, и вы читаете съ замираніемъ сердца, и въ которомъ я былъ 4 дня тому назадъ.² Ну, какъ тебѣ разсказать все, что я тамъ видѣлъ и гдѣ я былъ и что дѣлалъ, и что говорятъ плѣнные и раненные Французы и Англичане и болъно-ли имъ и оченъ-ли больно имъ, и какіе герои наши моряки и наши солдаты и какіе герои наши враги, особенно Англичане. Разсказывать это все будемъ въ Ясной послѣ или Пироговѣ; а про многое ты отъ меня же узнаешь въ печати. Какимъ это образомъ, разскажу послѣ, теперь же дамъ тебѣ понятіе о томъ, въ какомъ положеніи наши дѣла въ Севастополѣ. Городъ осажденъ съ одной стороны, съ южной, на которой у насъ не было никакихъ укрѣпленій, когда непріятель подошелъ къ нему. Теперь у насъ на этой сторонѣ больше 500 орудій огромнаго калибра и нѣсколько рядовъ земляныхъ укрѣпленій, рѣшительно неприступныхъ. Я провелъ недѣлю въ крѣпости и до послѣдняго дня блудилъ, какъ въ лѣсу, между этими лабиринтами батарей. Непріятель уже болѣе 3-хъ недѣль подошелъ въ одномъ мѣстѣ на 80 саженъ и нейдетъ впередъ; при малѣйшемъ движеніи его впередъ, его засыпаютъ градомъ снарядовъ. Духъ въ войскахъ свыше всякаго описанія. Въ времена древней Греціи не было столько геройства. Корниловъ,³ объѣзжая войска вмѣсто: «здорово ребята!», говорилъ: «нужно умирать, ребята, умрете?» и войска кричали: «умремъ, В[аше] П[ревосходительство.], Ура!» И это былъ не эфектъ, а на лицѣ каждаго видно было, что не шутя, а взаправду, и ужъ 22000 исполнили это обѣщаніе. —

Раненный солдатъ, почти умирающій, разсказывалъ мнѣ, какъ они брали 24-го франц[узскую] батарею и ихъ не подкрѣпили; онъ плакалъ навзрыдъ. Рота моряковъ чуть не взбунтовалась за то, что ихъ хотѣли смѣнить съ батареи, на которой они простояли 30 дней подъ бомбами. Солдаты вырываютъ трубки изъ бомбъ. Женщины носятъ воду на бастіоны для солдатъ.

Многія убиты и ранены. Священники съ крестами ходятъ на бастіоны и подъ огнемъ читаютъ молитвы. Въ одной бригадѣ, 24⁴ было 160 человѣкъ, которые раненные не вышли изъ фронта. Чудное время! Теперь, впрочемъ, послѣ 24 умы поуспокоились, — въ Севастополѣ стало прекрасно. Непріятель почти не стрѣляетъ, и всѣ убѣждены, что онъ не возьметъ города, и это дѣйствительно невозможно. Есть 3 предположенія: или онъ пойдетъ на приступъ, или занимаетъ насъ фальшивыми работами, чтобы прикрыть отступленіе, или укрѣпляется, чтобы зимовать. Первое менѣе, а второе болѣе всего вѣроятно. Мнѣ не удалось ни одного раза быть въ дѣлѣ; но я благодарю Бога за то, что я видѣлъ этихъ людей и живу въ это славное время. Бомбардированье 5-го числа останется самымъ блестящимъ славнымъ подвигомъ не только въ Русской, но во всемірной Исторіи. Болѣе 1500 орудій два дня дѣйствовали по городу и не только не заставили сдаться его, но не заставили замолчать и ¹/₂₀-й нашихъ батарей.⁵ Ежели, какъ мнѣ кажется, въ Россіи невыгодно смотрятъ на эту кампанію, то потомство поставитъ ее выше всѣхъ другихъ; не забудь, что мы съ равными, даже меньшими силами, съ одними штыками и съ худшими войсками въ Русской арміи (какъ 6-й корпусъ), деремся съ непріятелемъ многочисленнѣйшимъ, имѣющимъ еще флотъ, вооруженный 3,000 орудій, отлично вооруженный штуцерами и съ лучшими его войсками. Ужъ я не говорю о преимуществѣ его генераловъ. Только наше войско можетъ стоять и побѣждать (мы еще побѣдимъ, въ этомъ я убѣжденъ) при такихъ условіяхъ. — Надо видѣть плѣнныхъ Французовъ и Англичанъ (особенно послѣднихъ): это молодецъ къ молодцу, именно морально и физически, народъ бравый. Козаки говорятъ, что даже рубить жалко, и рядомъ съ ними надо видѣть нашего какого нибудь егеря: маленькій, вшивый, сморщенный какой-то.

Теперь разскажу, какимъ образомъ ты въ печати будешь отъ меня же узнавать о подвигахъ этихъ вшивыхъ и сморщенныхъ героевъ. Въ нашемъ артиллерійскомъ штабѣ, состоящемъ, какъ я, кажется, писалъ вамъ, изъ людей очень хорошихъ и порядочныхъ, родилась мысль издавать военный журналъ, съ цѣлью поддерживать хорошій духъ въ войскѣ, журналъ дешевый (по 3 р.) и популярный, чтобы его читали солдаты. Мы написали проэктъ журнала и представили его Князю. Ему очень понравилась эта мысль, и онъ представилъ проэктъ и пробный листокъ, который мы тоже составили на разрѣшеніе Государя.⁶ Деньги для⁷ изданія авансируемъ я и Столыпинъ.⁸ Я избранъ редакторомъ вмѣстѣ съ однимъ Г[осподи]номъ Константиновымъ,⁹ который издавалъ Кавказъ и человѣкъ опытный въ этомъ дѣлѣ. Въ журналѣ будутъ помѣщаться описанія сраженій, не такія сухія и лживыя, какъ въ другихъ журналахъ. Подвиги храбрости, біографіи и некрологи хорошихъ людей и преимущественно изъ темненькихъ; военные разсказы, солдатскія пѣсни, популярныя статьи объ инженерномъ, артиллерійскомъ искуствѣ и т. д. Штука эта мнѣ очень нравится: во первыхъ я люблю эти занятія, а вовторыхъ, надѣюсь, что журналъ будетъ полезный и не совсѣмъ скверный. — Все это еще предположенія до тѣхъ поръ, пока не узнаемъ отвѣта Государя, а я, признаюсь, боюсь за него: въ пробномъ листкѣ, который посланъ въ Петербургъ, мы неосторожно помѣстили 2 статьи, одна моя, другая Ростовцева,¹⁰ не совсѣмъ православных. Для этой же штуки мнѣ и нужны 1,500 р., которые лежатъ въ Приказѣ и которые я просилъ Валерьяна прислать мнѣ. Такъ какъ я уже проболтался тебѣ объ этомъ, то передай и ему. Передай кстати Валерьяну, что я на дняхъ имѣлъ счастье представляться его бывшему Генералу,¹¹ что он [?] ужасно старъ, что несмотря на то, что онъ это скрываетъ, я убѣжденъ что [у] него песокъ изъ жопы сыпется, что подъ Алмой он велъ себя столько же храбро — сколько и глупо. Между прочимъ объ немъ очень спрашивалъ.

Я, слава Богу, здоровъ, живу весело и пріятно съ самыхъ тѣхъ поръ, какъ пришелъ изъ-за границы. Вообще все мое пребываніе въ арміи раздѣляется на 2 періода, за границей скверный, — я былъ боленъ, и бѣденъ, и одинокъ, — въ границахъ пріятный: я здоровъ, имѣю хорошихъ пріятелей, но все-таки бѣденъ, — деньги такъ и лѣзутъ.

Писать не пишу, но за то испытываю, какъ меня дразнитъ тетинька. Одно безпокоитъ меня: я 4-й годъ живу безъ женскаго общества, я могу совсѣмъ загрубѣть и не быть способнымъ къ семейной жизни, которую я такъ люблю. Прощай же, Богъ знаетъ, когда мы увидимся, ежели вы съ Николинькой не вздумаете отъѣзжимъ полемъ завернуть какъ нибудь из Тамбова въ главную квартиру, а война, кажется, затянулась надолго. За Силистрію я, какъ и слѣдовало, не представленъ, а по линіи получилъ подпоручика, чему очень доволенъ, а то у меня было слишкомъ старое отличіе для Прапорщика, — стыдно было.



Печатается по автографу, хранящемуся в ГТМ. Впервые отрывок из письма (почти полностью — без последнего абзаца) напечатан П. И. Бирюковым в Б, I, 1906, стр. 242—245: несколько больше напечатано П. А. Сергеенко в ПТС, I, стр. 42—45.



¹ Имеет в виду письмо № 88.

² С Дуная Толстой приехал 2 ноября 1854 г. в Одессу, а 7 ноября в Севастополь, где был прикомандирован к 3 легкой батарее 14-й артиллерийской бригады. 15 ноября Лев Николаевич выехал на позицию в 6 верстах от Симферополя, в деревню Эски-Орда.

³ Владимир Алексеевич Корнилов (1806—1854), вице-адмирал, один из главных участников Севастопольской обороны, участник Наваринского сражения и Синопского боя. После открытия Крымской кампании Корнилов стал во главе обороны северной стороны Севастополя, но вскоре был переведен на защиту южной стороны к адмиралу П. В. Нахимову. В первый же день бомбардирования Севастополя, 5 октября 1854 г., на Малаховом кургане был смертельно ранен.

⁴ Толстой имеет в виду т. н. Инкерманское сражение 24 октября, когда русские войска атаковали союзников при Инкермане. Главная атака была поручена генералу П. А. Даненбергу. Несмотря на превосходство сил русской армии (80 000 против 70 000 союзных войск), сражение было проиграно. Наши потери убитыми и ранеными были более 10 000 человек.

⁵ Результат первого бомбардирования Севастополя 5 октября так оценивается М. И. Богдановичем: «Несмотря однако же на успех действий английской артиллерии, цель бомбардирования, состоявшая в совершенном ослаблении обороны Севастополя, не была достигнута. Потери, понесенные англо-французами, были напрасны, и положение их после усиленного бомбардирования, 5 октября, сделалось затруднительнее прежнего. Доселе с нашей стороны как бы признавалось превосходство союзников в силах: наш флот, не смея искать встречи с неприятелем, скрывался в бухте, под защитою укреплений, которых сопротивление еще не было испытано, а русская армия, после сражения на Алме, также уклонялась от решительного боя. Но в день 5 октября русские, и прежде готовые пасть в защиту Севастополя, уверились на опыте в возможности успеха борьбы с сильным противником, а союзники были принуждены отказаться от надежды легкого торжества и приступить к медленному способу действий — формальной осаде Севастополя» (М. И. Богданович «Восточная война, 1853—1856 гг.», г. III, Спб., 1876, стр. 95—96).

⁶ Мысль о журнале вышла из плана создать общество для содействия просвещению и образованию среди войск. План этот родился среди семи офицеров артиллерийского штаба южной армии: Толстого, капитана Алдр. Яковл. Фриде (1822—1894), капитана Арк. Дм. Столыпина, штабс-кап. Иосифа Карл. Комстадиуса (убиг в Инкерманском сражении 24 октября 1854 г.); штабс-капитана Льва Федор. Балюзека (1822—1879), поручика Шубина и поручика Конст. Ник. Боборыкина (1829—1904). В дневнике Толстого под 17 сентября 1854 г. записано, что его «сильно занимает» «план составления общества», а под 23 сентября — 5 октября записано: «план общества перешел в план журнала — для бòльшей части из 7-ых, но не для меня и для Фриде. По случаю журнала я не еду и журнал подвигается слабо... Мне необходимо написать статью в пробный листок»: под 6—11 октября: «Журнал подвигается медленно».

В АТБ сохранился писанный рукою переписчика с поправками Толстого проект журнала «Солдатский вестник». Несомненно об этом проекте и писал Толстой. Журнал предполагалось издавать «при главной квартире войск 3, 4 и 5 пехотных корпусов, еженедельно по печатному листу, в формате in 4°». Проект журнала издателями был представлен главнокомандующему кн. М. Д. Горчакову, который 16 октября обратился к военному министру с просьбой доложить о журнале государю, а 21 октября, получив пробный номер журнала, послал и его на рассмотрение министру. К этому времени журнал еще назывался «Военный листок». Текст проекта см. в т. 4, о журнале же см. статью В. И. Срезневского «О военном журнале Л. Н. Толстого и его сотоварищей по армии» в кн. «Толстой 1850—1860. Материалы, статьи». Ред. В. И. Срезневского. Л. 1927 г.

⁷ Зачеркнуто: начала.

⁸ Аркадий Дмитриевич Столыпин (р. 25 декабря 1821 г., ум. 17 ноября 1899 г.) участвовал в Венгерской кампании в качестве офицера генерального штаба в партизанском отряде полковника Хрулева. В Восточную войну назначен адъютантом при начальнике артиллерии действовавшей за Дунаем армии. В Крыму состоял адъютантом начальника артиллерии Южной армии, а затем — начальника артиллерии Крымской армии. За оборону Севастополя получил золотое оружие. По окончании войны состоял при Оренбургском и Самарском ген.-губернаторе и был атаманом Уральского казачьего войска. В Русско-турецкую войну 1877—1878 гг. состоял в распоряжении главнокомандующего Дунайской армией, а затем был ген.-губернатором Румелии и Адрианопольского санджака. После войны командовал IX армейским, а затем гренадерским корпусом. С 1889 г. состоял членом Александровского комитета о раненых, а с 1892 г. был заведующим придворною частью в Москве. Столыпин занимался литературой, скульптурой и музыкой. Кроме его описания ночной вылазки в Севастополе, напечатанного при посредстве Толстого в «Современнике» 1855 г. № 7 (см. п. Толстого №98), им составлена «История России для народного и солдатского чтения». Его мелкие статьи и воспоминания печатались в разное время в нескольких журналах и газетах за подписью «Ст...». На академической выставке в 1869 г. были выставлены две работы Столыпина. Сочинял Столыпин и музыкальные произведения.

В дневнике Толстого за 1854—1857 гг. очень много упоминаний о А. Д. Столыпине, с которым Лев Николаевич был весьма близок. Первым браком Столыпин был женат на Устиновой, вторым — на четвероюродной сестре Толстого, дочери главнокомандующего кн. М. Д. Горчакова кж. Наталье Михайловне Горчаковой (1827—1889). Премьер-министр в 1906—1911 гг. П. А. Столыпин (1864—1911) — их сын.

⁹ Осип Ильич Константинов (р. в 1813 г., ум. 3 мая 1856 г.) по окончании Первого кадетского корпуса служил в артиллерии; в 1840—1849 гг.

состоял при главнокомандующем на Кавказе кн. М. С. Воронцове, будучи в 1846—1849 гг. первым редактором еженедельной газеты «Кавказ»; в 1850—1854 гг. состоял при военном министре; во время Восточной войны 1853—1856 гг. состоял при кн. М. Д. Горчакове.

¹⁰ Граф (с 23 апреля 1861 г.) Николай Яковлевич Ростовцев (1831—1897), старший сын известного деятеля по освобождению крестьян Я. И. Ростовцева, в 1854—1855 гг. обер-офицер артиллерии Южной армии. За знакомство с Герценом 5 июня 1862 г. Ростовцев, в то время офицер генерального штаба, флигель-адъютант, был уволен со службы. Впоследствии принятый снова на службу был военным губернатором й командующим войсками Самаркандской области. Толстой в 1890 г. в разговоре с Ю. О. Якубовским вспоминал Ростовцева: «Это был один из самых блестящих офицеров русской армии. Мы были тогда очень дружны с ним. С ним же мы задумали и хлопотали об издании журнала для солдат. Ростовцев выработал программу и представил ее на разрешение, но, понятно, журнал не разрешили, и остались одни только добрые намерения». («Толстовский ежегодник», 1913, стр. 23, вторая пагинация.)

Пробный номер журнала, посланный в Петербург, до сих пор не найден в архивных фондах б. военного министерства, а потому «не совсем православные статьи» Толстого и Ростовцева остаются неизвестными.

¹¹ Возможно, что речь идет о гр. Дм. Ероф. Остен-Сакене (1789—1881), о котором см. прим. 3 к п. № 98.

91. Н. А. Некрасову.

1854 г. Декабря 19. Эски-Орда.



Милостивый Государь

Николай Алексѣевичъ.

Или мои или ваши письма или тѣ и другія — не доходятъ — иначе я не могу объяснить себѣ вашего 6-ти мѣсячного молчанія; а между тѣмъ мнѣ бы очень многое было интересно знать отъ васъ. Современника тоже съ Августа я не получаю.¹ —

Напечатаны-ли и когда будутъ напечатаны Разсказъ маркера² и Отрочество³ и почему не получаю я Современника? увѣдомьте меня пожалуйста объ этомъ и письмомъ страховымъ, чтобы это было вѣрнѣе.⁴

Адресъ мой все тотъ-же: въ Кишеневъ, въ главный штабъ Южной арміи. Мнѣ особенно хотѣлось бы теперь успокоиться на счетъ этихъ 2-хъ вещей — т. е. прочесть ихъ въ печати и забыть — для того, чтобы заняться отдѣлкой новыхъ вещей, которыя надѣюсь помѣстить въ нашемъ журналѣ, и для которыхъ у меня матерьяловъ гибель. Матерьяловъ современнаго, военнаго содержанія, набранныхъ и приготовленныхъ не для вашего Журнала, но для Солдатскаго Листка, о попыткѣ основанія котораго при Южной Арміи вы слышали можетъ быть въ Петербургѣ. На проэктъ мой Государь Императоръ всемилостивѣйше изволилъ разрѣшить печатать статьи наши въ Инвалидѣ!⁵ Въ ожиданіи скораго отвѣта вашего, съ совершеннымъ уваженіемъ имѣю честь быть,

вашъ покорнѣйшій слуга

Гр. Л. Толстой.

19 декабря 1854 г.



Печатается по автографу, хранящемуся в ЛБ. Впервые напечатано Н. С. Ашукиным в АК, 1916, стр. 201—202.



¹ В ответ на это Некрасов писал 17 января 1855 г.: «Мне ужасно неприятно, что моих писем вы не получаете, хотя я и пишу и писал, сколько было нужно, а именно, после вашего отъезда из Тулы писал я вам 1) в Букарест: а) с посылкою записок Маркера, б) с уведомлением о получении «Отрочества» и моими о нем мнениями или лучше сказать, — похвалами. 2) В действующую армию — по адресу вами назначенному — опять несколько слов об «Отрочестве» при посылке вам двух №№ «Современника» с вашими рассказами; 3) в Кишинев по адресу, который достал мне Тургенев от ваших родных в Орловской губернии. В последнем письме я уведомлял вас о напечатании «Отрочества» и желал иметь от вас ответ, чтоб послать вам деньги... Отчего мои письма к вам не попадают — не знаю. Что касается ваших, то я до вчерашнего дня не получал их после того, как вы писали мне о высылке вам 2-х №№ «Современника», что тогда же исполнено (не знаю, получили ли вы эти книги, — а что касается до Современн. 1854 г., то адрес ваш был сдан почтамту в Бухарест, и если вы не послали известия о перемене его в нашу контору или не сделали на месте, откуда выехали, распоряжения, то неудивительно, что вы его не получаете). Всё это мне досадно не менее вашего, потому что я заинтересован вашим талантом, как журналист — умалчиваю о прочем, — не желал бы навлекать на «Современник» ваше неудовольствие...» (Альманах. «Круг», кн. шестая, М. 1927, стр. 192—193.)

Отъезд из Тулы — отъезд Толстого из Москвы в дунайскую армию во второй половине февраля 1854 г. Письмо Некрасова с посылкою «Записок маркера» (ответ на письмо Толстого от 17 сентября 1853 г. № 80) до Толстого не дошло и, вероятно, вообще пропало. Письмо Некрасова с уведомлением о получении «Отрочества» (ответ на недошедшее до нас письмо от 27 апреля 1854 г.), нам неизвестное, вероятно, то, о получении которого записано в дневнике Толстого под 24 августа 1854 г.: «Получил лестное об «Отрочестве» письмо от Некрасова, которое, как и всегда, подняло мой дух и поощрило к продолжению занятий». Письмо Некрасова в действующую армию по адресу, вами назначенному — письмо от 10 июля 1854 г., напечатанное в альманахе «Круг», кн. шестая, М. 1827, стр. 189—190.

Письмо Некрасова в Кишинев — письмо от 2 ноября 1854 г. (напечатанное там же, стр. 190—191). Письмо Толстого с просьбой о высылке ему 2-х номеров «Современника» — вероятно, неизвестное нам письмо от 27 апреля 1854 г.

² «Рассказ маркера», т. е. «Записки маркера» были напечатаны в «Современнике» 1855, № 1.

³ Рукопись «Отрочества» Толстой послал Некрасову из Бухареста 27 апреля с неизвестным нам письмом. Получив рукопись и письмо, Некрасов писал Толстому, но письмо это дошло до Толстого только 24 августа, о чем есть запись в дневнике. Письмо это нам также неизвестно. Снова писал Некрасову Толстой 23 июня (из Бухареста), но и это письмо неизвестно. 10 июля 1854 г. Некрасов писал Толстому об «Отрочестве»: «Если я скажу, что не могу прибрать выражения, как достаточно похвалить вашу последнюю вещь, то, кажется, это будет самое верное, что я могу сказать, да и не совсем ловко говорить в письме и вам больше. Перо, подобно языку, имеет свойства застенчивости — это я понял в сию минуту, потому что никак не умею, хоть и попутное, сказать кое-что из всего, что думаю, выберу только, что талант автора «Отрочества» самобытен и симпатичен в высшей степени, и что такие вещи, как описание летней дороги и грозы или сидение в каземате, и многое, многое дадут этому рассказу долгую жизнь в нашей литературе. Я напечатаю «Отрочество» в IX или X кн. «Современника». Не знаю, получите ли вы его — но он вам в Бухарест высылался». (Там же, стр. 189—190.)

«Отрочество» было напечатано в X (октябрьской) книжке «Современника] за 1854 г. с подписью: «Л. H. Т.» Не знаю, получите ли вы его [«Современник»] — но он вам в Бухарест высылался». Толстой получил сколько-то номеров за 1854 г. «Современника» 11 июля, о чем есть запись в дневнике.

2 ноября Некрасов писал Толстому: «Видно уж такова судьба ваша, что и «Отрочество» в печати подверглось значительным и обидным урезываниям. Случилось несколько ценсурных историй, выговоров — и на ценсора нашего, как и на других, напал панический страх, вследствие которого он вымарал более, чем бы следовало. Само собою разумеется, что были употреблены все старания, чтобы отстоять что можно; к счастью, как вы заметите, лучшие вещи все уцелели в неиспорченном виде. — Вещь эта произвела в читающем мире то, что называется эфект, а что касается литераторов, разумеется, смыслящих, то они сознаются, что очень давно ничего подобного не было в русской литературе. В самом деле, хорошая вещь». (Там же, стр. 190—191.)

О цензурных историях, о которых пишет Некрасов, имеются сведения в дневнике А. В. Никитенки под 26 сентября: «В «Москвитянине», кажется, в июньской книжке, напечатана повесть Лихачева: «Мечтатель». В ней места 3—4 действительно лучше было бы не пропускать, во избежание худшего зла, но цензора Похвистнев и Ржевской пропустили их. Министр велел подать им в отставку. Сколько ни убеждал я, чтобы с ними было поступлено не так строго, министр на этот paз остался при своем решении. К сожалению, это подаст повод злейшим цензорам быть еще неукротимее в своих запрещениях». (А. В. Никитенко. «Записки и дневник», Спб., 1905, т. I, стр. 436). Цензором «Современника», в общем довольно мягким, был Владимир Николаевич Бекетов (р. 1809), казанский помещик, родственник попечителя в 1845—1856 гг. Петербургского учебного округа М. Н. Мусина-Пушкина.

⁴ В ответ Некрасов писал 17 января 1865 г.: «Ваше «Отрочество» вышло в свет в октябре 1854 г. (Его изрядно общипала ценсура, вымарав многое из первых проявлений любви в отроке и кое-что там, где рассказчик говорит об отце) и произвело то, что называется эфектом, т. е. некоторый говор в Петербурге. Что касается до литературного круга, то все порядочные люди единогласно находили эту вещь исполненною поэзии, оригинальною и художественно-выполненною. Так как пишу вам об вашем «Отрочестве» уже в 3-й раз, то вы извините меня за угловатость этих фраз, да я же и вечно тороплюсь — вот и теперь мне помешали дописать письмо. Мои приятели Тургенев и Анненков в восторге от этого произведения в таком же, как и я. (Это приписано через час.)

В 1 № Совр. на 1855 год поместил я ваш рассказ «Записки маркера», в котором, кажется, я ошибался, в 1-м чтении он мне не понравился, о чем я вам и писал, но, прочитав его недавно, спустя почти год, я нашел, что он очень хорош и в том виде, как написан — по крайней мере был хорош в рукописи, потому что в печати и его-таки оборвали — впрочем, существенного ничего не тронуто. Надо еще заметить, что наш ценсор — самый лучший. Что скажут об «Зап. марк.» я вам напишу — впрочем едва ли я. Корреспонденцию свою по журналу передаю я Тургеневу (который, мимоходом вам сказать, очень любит ваш талант — мы об вас очень много болтали), ибо сам имею надежду в феврале уехать за границу (я болен — и безнадежно), впрочем ваш ответ вероятно меня еще здесь застанет. Но вы адресуйте на имя Тургенева Ивана Сергеевича, в редакцию Современника, или на имя Панаева И. Ив. — впрочем Тургенев займет мою роль в редакции Современника — по крайней мере до той поры, пока это ему не надоест — и сноситься с ним вам будет прямее». (Там же, стр. 193—194.)

Под описанием в «Отрочестве» первых проявлений любви в отроке Некрасов разумеет VI («Маша») и XVIII («Девичья») главы, целиком исключенные цензурой в «Современнике». Кое-что там, где рассказчик говорит об отце — исключение отдельных мест из главы XXII («Папа»). Некрасов умалчивает о ряде других исключений, сделанных цензурой. О Павле Вас. Анненкове см. том 60. План Некрасова уехать за границу в 1855 г. не осуществился. Об Ив. Ив. Панаеве см. прим. к п. № 101.

⁵ В ответ на просьбу о журнале кн. М. Д. Горчакова (см. прим. 3 к п. № 84) военный министр писал 7 ноября: «Его величество, отдавая полную справедливость благонамеренной цели, с каковой предположено было издавать сказанный журнал, изволил признать неудобным разрешить издание оного, так как все статьи, касающиеся военных действий наших войск, предварительно помещения оных в журнале и газетах первоначально печатаются в газете «Русский инвалид» и из оной уже заимствуются в другие периодические издания». Вместе с тем Николай I разрешил инициаторам журнала присылать свои статьи в «Русский инвалид» (военно-политическую газету), на что они имели право и без этого разрешения.

Некрасов в ответ писал Толстому 17 января 1855 г.: «Пришлите нам ваши солдатские рассказы — мы их напечатаем в Современнике, зачем вам их совать в Инвалид? Печатать их в нашем журнале можно, разумеется, если они пройдут гражданскую и военную ценсуру. Да пишите побольше — нас всех очень интересует ваш талант, которого у вас много. Кстати в 1 № Современника напечатал я статью Анненкова по поводу последних произведений Тургенева и Л. Н. Т. — в ней вы найдете несколько дельных замечаний о себе — она высказывает несколько мыслей, на которые наводят ваши произведения. — 10 № Современника, где «Отрочество», и 1-й, где «Зап[иски] М[аркера]» велю я завтра же отослать по легкой почте в виде посылки, и они придут вместе с этим письмом. Дальнейшие будут посылаться в Кишинев обыкновенным порядком, впредь до вашего распоряжения, которое адресуйте в контору. — Деньги тоже на-днях отошлю к вам, послал бы при этом письме, да не знаю, не сделал ли уже этого Тургенев. — Пожалуйста пришлите нам вашу повесть или рассказ. Желаю вам всего лучшего, что только можно достать в Кишиневе». (Альманах «Круг», книга шестая, М. А. 1927, стр. 194.)

1855

* 92. T. А. Ергольской

1855 г. Января 6. Симферополь.



6 Janvier.

Chère et excellente tante!

Je sais que vous ne pouvez au fond du coeur douter de l’amour que je vous porte et que malgré toutes les circonstance je ne cesserai d’avoir pour vous, je sais que ce n’est que le chagrin qui vous fait dire des paroles aussi crueles comme si vous doutiez de mon amour, qui au lieu de diminuer — plus je suis séparé de vous, plus j’avance en âge augmente de jour en jour. Votre lettre du 23 Octobre, que j’ai reçu le 3 Janvier m’a fait beaucoup de peine. — Je vous[ai] écrit pendant l’été passé plus de 5 lettres, dont comme je vois, la moitié ne vous est pas parvenu. Au nom du Ciel, chère tante n’expliquez jamais mon silence par l’indifférence; vous savez mieux que personne qu’elle m’est impossible vous savez que la plus grande affection que j’ai au coeur est et sera toujours celle que je vous porte, ne me blessez donc pas en disant que vous en doutez que vos lettres ne me font probablement pas de plaisir. Je vous ai dit et je répete du fond de mon coeur (je vous vénère trop pour gâter le sentiment que je vous porte par un mensonge) que vos lettres ne me font pas du plaisir, mais qu’elles me font un bien immense, que je deviens tout autre, je deviens meilleur après avoir reçu une de vos lettres, que je les relis 80 fois, que je suis si heureux quand je les reçois, que je ne puis rester en plaçe que je voudrais les lire à tout le monde que si je m’étais laissé entraîné à quelque chose de mauvais je m’arrête je fais de nouvaux plans pour devenir meilleur. Au nom du Ciel chère tante, une fois pour toutes, expliquez vous mon silence ou bien par l’inexactitude de la poste (qui est extrême dans ce tems) ou bien par des raisons que je ne voudrais pas en vain vous donner des inquiétudes sur mon compte, et ne me punissez pas par votre silence. —

Je n’ai pas pris part aux deux sanglantes et malheureuses batailles, qui ont eu lieu en Crimée,¹ mais j’ai été à Sévastopol tout de suite après celle du 24 et j’y ai passé un mois.² — On ne se bat plus en rase campagne à cause de l’hiver, qui est extraordinairement rigoureux surtout à présent, mais le siège dure toujours. Quelle sera l’issue de cette campagne Dieu seul le sait; mais dans tous les cas la campagne de Crimée de manière ou d’autre doit finir dans trois on quatre mois. Mais helas! la fin de la campagne de Crimée ne veut pas dire la fin de la guerre, il parait au contraire qu’elle durera bien longtems. J’avais parlé dans mes lettres à Serge³ et à Valérien⁴ je crois d’une occupation que j’avais en vue et qui me souriait beaucoup, à présent que la chose est décidée je puis la dire. J’avais l’idée de fonder un Journal militaire. Ce projet auquel j’ai travaillé avec le concours de beaucoup de gens très distingués fut aprouvé par le Prince et envoyé à la décision de sa Majesté; mais comme chez nous on intrigue contre tout, il s’est trouvé des gens qui craignirent la concurance de ce Journal et puis peut être que L’idée de ce Journal n’était pas dans les vues du gouvernement, L’empereur a refusé.

Cette déconfiture je vous avoue m’a fait une peine infinie et a beaucoup changé mes plans. Si Dieu donne, que la campagne de Crimée finit bientôt et si je ne reçois une place dont je suis content, et qu’il n’y ait pas de guerre en Russie, je quitterai l’armée pour aller à Pétersbourg à l’academie militaire.⁵ Ce plan m’est venu 1° parceque je voudrais ne pas abandonner la litérature dont il m’est impossible de m’occuper dans cette vie de camp et 2° parcequ’il me parait que je commence à devenir ambitieux — pas ambitieux, mais je voudrais faire du bien et pour le faire il faut être plus qu’un подпоручикъ, et 3° parceque je vous verrais tous et tous mes amis. Nicolas m’écrit que Tourguénieff a fait la connaissance de Marie⁶ je suis enchanté de cela, si vous le voyez chez eux dites à Varinka que je la charge de l’embrasser de ma part et de lui dire que quoique je ne le connais que par ses ecrits j’aurais eu une quantité de choses à lui dire. —

Adieu chère tante comme toujours pour le nouvel an avec lequel je vous félicite de tout mon coeur, je fais une quantité de plans, entre autre celui de vous revoir dans 5 ou 6 mois est sans doute celui qui me sourit le plus. Je ne sais ce que m’arrivera cette année, mais j’ai commencé la nouvelle année sous d’heureux auspices, je me porte comme le pont neuf, je suis de bonne humeur j’ai reçu des lettres de vous et des frères... Vous savez que je suis un peu superstitieux et j’éspère j’attends presque à tout moment quelque chose d’heureux pour moi. Mais comme le bonheur ne peut pas m’arriver sans vous j’attends à vous revoir bientôt.



На конверте:

Ея Высокоблагородію Татьянѣ Александровнѣ Ергольской.

Въ г. Тулу. Въ сельцо Ясныя Поляны.

6 января.

Дорогая и чудесная тетенька!

Я знаю, что в глубине души вы не можете сомневаться в моей любви и в том, что она не изменится ни при каких обстоятельствах, и что огорчением вызваны ваши жестокие слова о том, что вы сомневаетесь в моей любви, которая и в разлуке не ослабла и растет с годами день ото дня. Ваше письмо от 23 октября, которое я получил 3 января, меня очень опечалило. —

За прошлое лето я написал вам более 5 писем, из них половина, как я вижу, не дошла. Ради бога, дорогая тетенька, никогда не объясняйте равнодушием мое молчание; вы лучше всех знаете, что это не так; что сильнее привязанности у меня нет и не будет в жизни; так не обижайте меня, говоря, что в ней сомневаетесь и что, вероятно, ваши письма не доставляют мне удовольствия. Я говорил и повторяю от глубины души (я слишком почитаю вас, чтобы осквернить свои чувства к вам неправдою), что ваши письма не удовольствие доставляют мне, но что они для меня огромное благо, что я делаюсь совсем другим, делаюсь лучше, получив одно из ваших писем, что я перечитываю 80 раз, счастлив так, что не могу усидеть на месте, хочется всем их прочесть, что ежели я вступил на дурной путь, я останавливаюсь и начинаю вырабатывать правила, чтоб исправиться. Ради бога, дорогая тетенька, раз навсегда, объясняйте мое молчание или неаккуратностью почты (которая черезмерна в это время) или тем, что понапрасно не хочу вас волновать. А меня не наказывайте своим молчанием. —

Я не участвовал в двух кровопролитных и несчастных сражениях, в Крыму,¹ но я прибыл в Севастополь тотчас после того, которое произошло 24-го и прожил там месяц.² — Боев в открытом поле не происходит теперь из-за зимнего времени, а зима стоит суровая, осада же продолжается. Каков будет исход кампании, одному богу известно; как бы то ни было, так или иначе, Крымская война должна окончиться месяца через три или четыре. Но увы! окончание Крымской кампании не значит конец войны; похоже, что она затянется надолго. — Кажется, я упоминал в письме к Сереже^З и Валерьяну⁴ об одном занятии, которое меня привлекало; теперь это дело решенное, и я могу о нем говорить. Я задумал основать военный журнал. Проект этот я выработал в сотрудничестве многих выдающихся людей, он был одобрен князем и послан на усмотрение его величества; но так как у нас всюду интрига, нашлись люди, которые опасались конкуренции этого журнала, да кроме того, может быть, и направление его было не во взглядах правительства. Государь отказал.

Эта неудача, сознаюсь, меня огорчила ужасно и изменила мои планы. Ежели, бог даст, скоро кончится Крымская кампания, ежели я не получу места, которым я был бы доволен, ежели не будет войны в России, я уеду из армии в Петербург и поступлю в военную академию.⁵ Мне пришло это в голову, во-первых, потому что я не хочу бросать литературы, которою невозможно заниматься в условиях походной жизни, во-вторых, потому что я, кажется, становлюсь честолюбив, т. е. не честолюбив, я хочу приносить пользу, а для этого надо быть чем-нибудь больше, чем подпоручик, а в-третьих, потому что я вас всех увижу и также всех своих друзей. Николенька мне пишет, что Тургенев познакомился с Машенькой;⁶ я в восторге от этого; ежели вы встретитесь с ним у них, скажите Вареньке, что поручаю ей поцеловать его от меня и сказать ему, что, хотя я знаком с ним только по его сочинениям, я многое бы хотел ему сказать. —

Прощайте, дорогая тетенька; как всегда бывает на новый год (с которым я вас сердечно поздравляю), я строю пропасть планов и между ними тот, что я увижусь с вами месяцев через 5 или 6, мне приятнее всего. Не знаю, что со мной будет в этом году, но я вступил в него с хорошими предзнаменованиями — я вполне здоров, я в отличном расположении духа, я получил письма от вас и от братьев... Вы знаете, что я слегка суеверен, и я надеюсь, почти ожидаю, что вот-вот со мной случится что-нибудь хорошее. Но так как я не могу быть счастлив без вас, я надеюсь с вами скоро увидеться. —



Печатается по автографу, хранящемуся в АТБ. Впервые отрывки из письма напечатаны (по-французски и в переводе) П. И. Бирюковым в Б, I, 1906, стр. 246—247; в несколько бòльшем виде (только в переводе) дано П. А. Сергеенко в ПТС, I, стр. 46—48; впервые полностью (только в переводе) в Бир., XX, 1913, стр. 46—48. Почтовый штемпель: «Получено 1855 [февраля] 5».

Письмо является ответом на письмо Т. А. Ергольской от 23 октября 1854 г., из которого приводим часть:

«Я страдаю, не жалуюсь, дорогой мой Léon, но я должна облегчить свое сердце и не буду от тебя скрывать, что твое молчание меня гнетет и огорчает невыразимо. Одному богу известно, как я страдаю, он видит мою душу, мою печаль и мучения.

Давно тебе не писала потому, что не знаю, что сказать; я занята только тобой, думаю о тебе, непрерывно, покуда не успокоюсь сном; я стала, как автомат, всё исполняю машинально, ничем не могу заняться читая, не понимая, работая, не развлекаясь. Одни газеты меня интересуют; я всё надеюсь найти в них признак, что-нибудь подающее надежду на заключение мира в близком будущем. Но надежда эта несбыточна! Ничто не указывает на окончание войны. Содрогаешься, читая подробности о битве при Алме, какая бойня! О! Какой ужас война! Сколько гибнет людей с той и с другой стороны. Скажи, милый мой, где ты находился в это время! Я не перестаю молиться о тебе. Поручаю тебя воле всемогущего, его святая воля тебя оградит от всякой опасности.

Умоляю тебя, драгоценный Léon, любимое дитя мое, пиши мне хоть несколько строк, чтобы успокоить меня, неизвестность — в которой нахожусь, — хуже ада...

...В одном из твоих писем к нему [Валерьяну], которое он мне переслал, ты спрашиваешь, почему никто тебе не пишет, кроме него? Причина этому самая простая; да потому что ты пишешь ему одному, а другим даже не отвечаешь. Так ты не ответил на мое и Сережино письмо, писанные в июле. С тех пор и я перестала тебе писать, предполагая, что мои письма не доставляют тебе никакого удовольствия.

...Твои письма — наше утешение, не лишай нас его ради бога».

(Оригинал по-французски, впервые публикуется, подлинник хранится в АТБ.)

О сражении при Альме см. прим. 5 к п. № 90. Письмо Толстого к гр. В. П. Толстому — неизвестно. Сережино письмо, писанное в июле — это сохранившееся в АТБ письмо гр. С. Н. Толстого от 25 июля, июльское же письмо Т. А. Ергольской не сохранилось.



¹ Толстой имеет в виду сражение 8 сентября при Алме, о котором см. прим. 5 к п. № 90 и Инкерманское сражение 24 октября, о котором см. прим. 4 к п. № 90.

² Толстой, приехав в Севастополь 7 ноября, выехал 15-го на позицию близ Симферополя, откуда вернулся в Севастополь 5 декабря.

³ Имеется в виду письмо № 90.

⁴ Письмо это неизвестно.

⁵ В дневнике под 14 февраля записано: «Мысль об отставке или военной академии всё чаще и чаще приходит мне».

⁶ Письмо гр. H. Н. Толстого не сохранилось. О знакомстве с гр. М. Н. Толстой и ее мужем И. С. Тургенев писал 22 октября Некрасову: «Отрочество» я еще не перечел, я послал книгу Современника к графу Толстому, который женат на сестре автора, он третьего дня приезжал ко мне знакомиться, а в воскресенье у него буду (он отсюда в верстах двадцати) и сообщил мне много подробностей о своем шурине». («Русская мысль», 1902, № 1, стр. 120.) Таким образом знакомство состоялось 24 октября, о чем писал Тургенев Некрасову же 29 октября: «Познакомился я с Толстыми. Жена графа Толстого, моего соседа, сестра автора «Отрочество» — премилая женщина, умна, добра, и очень привлекательна. Я узнал много подробностей об ее брате. Он служит теперь в 12-й батарейной батарее и находится, вероятно, в Кишиневе. Видел его портрет. Некрасивое, но умное и замечательное лицо. Кстати, что ж ты мне не скажешь, какое впечатление производит его повесть? Завтра я с графиней Толстой крещу у Тургеневского попа, покумлюсь с ней. Жаль, что отсюда до них около 25 верст. Она мне очень нравится». (Там же.)

Тургеневский поп — священник села Тургенева, имения отца И. С. Тургенева.

93. H. A. Некрасову

1855 г. Января 11. Эски-Орда.



Милостивый Государь

Николай Алексѣевичь!

Въ предыдущемъ письмѣ моемъ¹ я мелькомъ писалъ Вамъ о матерьялахъ, набравшихся у меня для военнаго журнала, который предполагалось издавать при арміи, и которые — матерьялы — я предлагалъ Вамъ помѣстить въ Вашемъ журналѣ; теперь подробнѣе поговорю объ этомъ предметѣ. Въ неудачѣ этаго Журнала мнѣ не столько жалко даромъ пропавшихъ трудовъ и матерьяловъ, сколько мысли этаго журнала, которая стоитъ того, чтобы быть осуществленной, хотя отчасти, ежели невозможно было осуществить ее вполнѣ.

Основная мысль этаго журнала заключалась в томъ, что ежели не бòльшая часть, то вѣрно бòльшая половина читающей публики состоитъ изъ военныхъ, а у насъ нѣтъ военной литературы, исключая офиціяльной военной литературы, почему-то не пользующейся довѣріемъ публики и потому не могущей ни давать, ни выражать направленія нашего военнаго общества. Мы хотѣли основать листокъ, по цѣнѣ и по содержанію доступный всѣмъ сословіямъ военнаго общества, который-бы, избѣгая всякаго столкновенія съ существующими у насъ военно-офиціальными журналами, служилъ бы только выраженіемъ духа войска. —

Журналъ-бы раздѣлялся на офиціальную и неофициальную часть. Въ 1-й помѣщались-бы 1) Извѣстія о военныхъ событіяхъ со всѣхъ театровъ войны, 2) Приказы о наградахъ за заслуги, выходящія изъ общаго разряда отличій, 3) сентенціи военнаго суда за постыдные поступки. Въ неофиціяльной — помѣщалисьбы: 1) Современные и историческіе разсказы изъ военнаго быта. 2) Біографія и некрологи важныхъ лицъ всѣхъ сословій. — 3) Солдатскія пѣсни. 4) Популярныя статьи о ученыхъ предметахъ военнаго искуства (тактики, артиллеріи, инженернаго искуства). — Изъ военнаго министерства — гдѣ вы можете найти и подробный проэктъ и пробный листокъ нашъ — отвѣтили намъ, что мы можемъ печатать статьи свои въ Инвалидѣ. Но по духу этаго предполагавшагося журнала вы поймете, что статьи, приготовленныя для него, скорѣе могутъ найти мѣсто въ Земледѣльческой Газетѣ или въ какой нибудь Арабескѣ, чѣмъ въ Инвалидѣ. Поэтому-то я и прошу васъ дать нѣкоторымъ отдѣламъ — почти всѣмъ неофиціяльнымъ мѣсто въ вашемъ журналѣ и не временное, а постоянное. Я бы ежемѣсячно взялся доставлять отъ 2 до 5 и болѣе печатныхъ листовъ статей военнаго содержанія литературнаго достоинства никакъ не ниже статей печатанныхъ въ нашемъ Журналѣ — (я смѣло говорю это — ибо статьи эти будутъ принадлежать не мнѣ) и направленія такого, что онѣ не доставятъ вамъ никакого затрудненія въ отношеніи цензуры.

Наши выгоды — ежели вы примите мои предложенія, будутъ состоять 1) въ томъ, что мысль наша основать литературу, служащую выраженіемъ военнаго духа, найдетъ начало осуществленія, которое, надѣюсь, со временемъ приметъ большіе размѣры и 2) въ томъ, что статьи наши будутъ помѣщаться въ лучшемъ и пользующемся наибольшимъ довѣріемъ публики — журналѣ.

Ваши выгоды будутъ состоять 1) въ пріобрѣтеніи образованныхъ и даровитыхъ сотрудниковъ, 2) въ увеличеніи интереса вашего журнала и 3) въ отчасти обезпеченномъ заготовленіи матерьяловъ для него. Выгоды на вашей сторонѣ; поэтому и условія, которыя я предложу вамъ, будутъ для васъ тяжеле тѣхъ, которыя я возьму на себя. —

Я обязываюсь доставлять вамъ ежемѣсячно от 2 до 5 листовъ статей военнаго содержанія, за которыя вы мнѣ платите, сколько хотите. Вы же обязываетесь печатать тотчасъ-же все, что я ни пошлю вамъ. — Признаюсь, условіе это кажется слишкомъ дерзко, и я боюсь, что вы не захотите принять его. Но ежели вы повѣрите тому, какъ много я дорожу достоинствомъ Журнала, котораго я имѣю честь быть сотрудникомъ, и признаете во мнѣ нѣсколько литературнаго вкуса, надѣюсь, вы не захотите своимъ несогласіемъ разрушить такую обоюдно-выгодную для насъ сдѣлку и предпріятіе, не лишенное и общей пользы. —

Ежели отвѣтъ вашъ будетъ благопріятенъ, то на 1-й мѣсяцъ пришлю я вамъ письмо о сестрахъ милосердія, Воспоминанія о осадѣ Силистріи, Письмо солдата изъ Севастополя.

Затѣмъ въ нетерпѣливомъ ожиданіи Вашего отвѣта и согласія на мое предложеніе имѣю честь быть

Вашъ покорнѣйшій слуга

Гр. Л. Толстой.

11 Января

1855

Эски-Орда.



Печатается по автографу, хранящемуся в ЛБ. Впервые напечатано Н. С. Ашукиным в АК, стр. 190—193.

Некрасов отвечал на это письмо письмом от 27 января: «Милостивый государь, Лев Николаевич. Письмо ваше с предложением военных статей получил и спешу вас уведомить, что не только готов, но и рад дать вам полный простор в Современнике — вкусу и таланту вашему верю больше, чем своему, а что касается до других соображений, то в настоящее время литературный журнал не может не желать такого рода материалов и не чаять себе от них пользы. Об условиях денежных напишу, когда получу первые статьи (я пробуду в Петербурге до конца февраля, а может и долее), пишите ко мне или к Панаеву, ибо Тургенев пропал (поехал в Москву на три дня и до сей поры его нет), и надежды мои на него начинают колебаться. Я в сию минуту не имею времени писать больше. Примите уверения в моем совершенном почтении и преданности. Н. Некрасов». («Круг» кн. шестая 1927, стр. 196—197).

Тургенев приехал из Москвы в Петербург 8 февраля.



¹ См. письмо № 91.

94. Кн. Г. В. Львову.

1855 г. Января 15. Симферополь.



Любезный Львовъ!

Записку эту передастъ тебѣ Бауеръ,¹ музыкальный учитель изъ Симферополя, очень хорошій человѣкъ и учитель и піанистъ порядочный. Помоги ему въ Москвѣ — онъ не хуже московскихъ учителей и человѣкъ чрезвычайно кроткій и милый. — Прощай, добрый другъ, ежели бы ты написалъ мнѣ словечко, я бы отвѣтилъ длиннымъ и интереснымъ письмомъ. Интереснымъ уже потому, что адресъ мой въ Севастополѣ — Подпоручику 12-ой артиллерійской бригады. Пожалуйста не забывай совсѣмъ искренне² любящаго тебя. Графъ Л. Толстой.

15 Января. 1855

Симферополь.



На 4-й странице:

На Мал. Дмитровкѣ въ домѣ Хомякова Его Сіятельству

Князю Георгію Владиміровичу Львову.



Печатается по фотографии, хранящейся в ГТМ. Местонахождение автографа неизвестно. Впервые напечатано М. А. Цявловским в «Л. Н. Толстой. Юбилейный сборник», изд. ГИЗ, М. Л., 1928, стр. 56.

Кн. Георгий Владимирович Львов (1821—1873), к которому адресовано письмо, был в дружеских отношениях со Львом Николаевичем. В дневнике 1850-х гг. Толстой часто упоминает Г. В. Львова. Кн. Г. В. Львов по окончании Училища правоведения в 1842 г. служил в Сенате, затем находился при сенаторе гр. Толстом, командированном в Восточную Сибирь для ревизии. В 1855 г. Львов перешел в морское ведомство, где в то время по почину либерального в. к. Константина Николаевича производились преобразования. На основании составленной Львовым записки о быте военных и морских кантонистов было уничтожено это, своего рода, сословие. Позднее Георгий Владимирович служил в Москве и входил в кружок чиновников, поставивших целью службы проводить в жизнь либеральные начала. Последние годы жизни Львов провел в Париже, где и умер.



¹ О Бауере нам ничего неизвестно.

² Переправлено из: искренняго.

* 95. Гр. H. Н. Толстому.

1855 г. Февраля 3. Позиция на р. Белъбек.



3-е февраля.

После дикаго письма моего въ стихахъ и прозѣ¹ не знаю, какъ приступить (какъ афонская гора, какъ говоритъ Николай Сергѣевичь² чтобы писать тебѣ; тѣмъ болѣе, что въ письмѣ этомъ я долженъ сдѣлать грустное признаніе. Я проигралъ всѣ деньги 1500 р. сер., которыя прислали мнѣ. Пожалуйста ни въ письмахъ, ни заочно не обвиняйте и не упрекайте меня. Я самъ не перестаю и не перестану упрекать себя за эту ужасную глупость до тѣхъ поръ, пока своими трудами не выкуплю ее. Изъ писемъ моихъ вы вѣрно уже знаете, для чего мнѣ нужны были эти деньги, и какъ не удался предполагавшійся журналъ. Какимъ же образомъ я проигралъ, не стоитъ и описывать — глупо, неосновательно ребячески.³ —

Въ первыхъ числахъ Ноября я выѣхалъ изъ Кишинева въ Севастополь, куда я просился въ качествѣ недостающихъ артиллерійских офицеровъ, и до сихъ поръ нахожусь въ Крыму, хотя я сначала и писалъ вамъ черезъ Кишиневъ, чтобы не пугать тетушекъ, но теперь, во первыхъ, Севастополь пересталъ быть такъ страшенъ, а, вовторыхъ, Алешка подкатилъ меня письмомъ, брульонъ котораго попался мнѣ для извѣстнаго употребленія, и въ которомъ онъ пишетъ, что мы живемъ въ Крыму, и къ намъ по морю пришли 3 земли, кои суть слѣдующія: Турокъ, Французъ, и Англичанинъ, и идетъ съ ними сильное страженіе, что, хотя и хорошо сказано, но не совсѣмъ справедливо, потому что вотъ ужъ 3 мѣсяца, что страженія никакого нѣтъ, исключая продолжающейся осады. И та идетъ вяло. Ежедневно человѣкъ 15 потери, безпрерывный штуцерной огонь въ передовыхъ траншеяхъ, бросаніе бомбъ съ той и другой стороны, взрывы минъ, перебѣжчики и плѣнные — больше однако съ ихъ стороны, чѣмъ съ нашей. Изрѣдка ночные вылазки, въ которыхъ колятся штыками и кусаются, вотъ и все. Севастополь не можетъ быть взятъ, въ этомъ убѣжденъ непріятель больше, чѣмъ мы, поэтому безполезныя жестокости эти опостылили и очень непріятелю, который въ матерьяльномъ отношеніи едва ли въ лучшемъ положеніи, чѣмъ былъ въ 12-мъ году, да и намъ. «Когда это, братцы мои, отойдетъ этотъ Севастополь проклятый!» говорятъ солдаты. —

Сначала моего пріѣзда я былъ прикомандированъ къ батареѣ въ самый Севастополь и почти мѣсяцъ прожилъ на бастіонахъ, потомъ мѣсяцъ прожилъ подъ Симферополемъ (батарея была на отдыхѣ)⁴ игралъ на фортепьянахъ, танцовалъ, охотился на козъ и оленей и видѣлъ про-⁵



Печатается по автографу, хранящемуся в АТБ. Публикуется впервые.

Об этом письме под 2 февраля в дневнике Толстого записано: «Написать нужно письмо Николеньке с признанием в проигрыше».



¹ Письмо это не сохранилось.

² О Ник. Серг. Воейкове см. прим. 5 к п. № 7.

³ Об этом проигрыше записано в дневнике Толстого под 28 января: «Два дня и две ночи играл в штосс. Результат понятный — проигрыш всего — ясно-полянского дома. Кажется, нечего писать — я себе до того гадок, что желал бы забыть про свое существование».

⁴ Тут у Толстого несомненная ошибка. Приехав из Кишинева в Севастополь 7 ноября 1855 г., Толстой, как видно из его дневника, уже 15 ноября выехал на позицию в дер. Эски-Орда, в 6 верстах от Симферополя (под 23 ноября записано: «15 я выехал из Севастополя на позицию»). Здесь он пробыл до середины января. Приказом от 5 января 1855 г. по артиллерии Южной армии Толстой был прикомандирован к легкой № 3 батарее 11 артиллерийской бригады. К этой батарее, находившейся в лагере на р. Бельбек, в 20 в. от Севастополя, Толстой официально был отправлен 14 января, но выехал вероятно несколько позже: см. письмо № 94, помеченное еще Симферополем.

⁵ Конца письма не сохранилось.

* 96. Гр. В. П. Толстому.

1855 г. Февраля 24. Позиция на р. Белъбек.



Любезный другъ!

Какъ тебѣ,я думаю, извѣстно изъ моего письма Николинькѣ, я проигралъ 1,500 р., которые были присланы мнѣ; но что еще хуже, я проигралъ еще 575 р. сер. въ долгъ.¹ Деньги эти необходимо выслать мнѣ въ самомъ скоромъ времени, поэтому будь такъ добръ, распорядись въ Ясной Полянѣ, чтобы продали хлѣба то число, которое недостаетъ, и выслали ихъ мнѣ въ Севастополь. — Ежели въ опекунской совѣтъ не посланы еще деньги, то эти 575 р. я прошу прислать прежде, чѣмъ посылать въ Совѣтъ. —

Стыдно и больно писать. Пожалуйста не показывай письма всѣмъ. Играть я пересталъ. Я, слава Богу, живъ и здоровъ въ лагерѣ на Бельбекѣ около Севастополя. —

Цѣлуй жену и дѣтей.

Истинный другъ и братъ

Гр. Л. Толстой.

1855, 24 Февраля.

Бельбекъ.



Печатается по автографу, хранящемуся в АТБ. Публикуется впервые.

Гр. Валериан Петрович Толстой (р. 19 октября 1813 г., ум. 6 января 1865 г.), сын гр. Петра Ивановича (1785—1834) и Елизаветы Александровны Ергольской (1790—1851). Служил в гусарском принца Оранского полку и был адъютантом отдельного сибирского корпуса. Перед женитьбой, 3 ноября 1847 г., вышел в отставку с чином майора. Женат на своей троюродной сестре гр. Марии Николаевне Толстой. О гр. В. П. Толстом см. еще в прим. о гр. М. Н. Толстой, п. № 42.



¹ О проигрышах в карты есть такие записи в дневнике: 2 февраля: «Мне мало было проиграть всё, что у меня было. Я проиграл еще на слово Мещерскому 150 р., которых у меня нет»; 6—8 февраля: «Опять играл в карты и проиграл еще 200 р. серебром. Не могу дать себе слова перестать, хочется отыграться, и вместе могу страшно запутаться»; 12 февраля: «Опять проиграл 75 р. Бог еще милует меня, что не было неприятностей, но что будет дальше? Одна надежда на него!»; 15—16 февраля: «Проиграл вчера еще 20 р. сер. и больше играть не—буду».

* 97. Т. А. Ергольской.

1855 г. Марта 13. Позиция на р. Белъбек.



13 Mars 1855.

Chère tante!

Il у a des siècles, que je n’ai rien reçu ni de vous ni de personne des notres. Je sais que la faute en est à moi ou plutôt aux circonstances. En partant le 2 de Novembre pour Sévastopol je n’ai pas changé mon adresse mais on m’envoyait mes lettres réguliérement, quoique tard pendant que l’état major de Gortchakoff était à Kichineff ; mais à présent que le Prince comme vous savez probablement est nommé à la place de Menchikoff¹ et est venu en Crimée² avec tout son état major Serjpoutovsky³ et tous les autres, je suis sûr qu’il y a une quantité de mes lettres qui y sont restées. Dès à présent mon adresse est tout bonement à Sévastopol. Je vous ai parlé, je crois de la manière dont j’ai passé le premier tems de mon séjour en Crimée. En somme je l’ai passé agréablement, occupé que j’étais de mon service et de l’interêt général de la guerre; mais à commencer du nouvel an quand j’ai reçu l’argent destiné au journal qui a avorté, mon genre de vie a été des plus désagréables oisif et immoral.

Pendant la plus vilaine saison ici, la vie de camp, dans (la) plus mauvaise société, sans occupations — n’ayant même pas le moyen de m’occuper, ayant reçu la somme assez considérable destinée à mon Journal, j’ai commencé à jouer et une fois le premier pas fait je n’ai plus pu m’arrêter, que lorsque j’ai tout perdu et que je suis resté de voir encore près de 700 r. arg.⁴ — A présent grâce à Dieu, le printems qui a toujours sur moi une influence bienfaisante, mes dévotions que j’ai faites la semaine passée,⁵ l’arrivée du Prince chez lequel j’ai été et qui de nouvau m’a très bien reçu et surtout l’amitié d’un de mes camarades un Certain Броневской (le cousin de ceux de Casan) avec lequel je me suis lié ici: tout cela Dieu merci a agi sur moi poui m’arrêter sur le point où j’étais de nouvau de retomber dans la position dans laquelle j’étais avant mon départ au Caucase. La somme que j’ai perdu est considérable je sais; mais avec de l’économie de la persévérance pour le travail j’espère réparer ce mal avant un an. Soutenez moi chère tante dans ces dispositions, je l’ai dit et je répeterai toujours: rien ne me fait tant de bien moral comme vos lettres. Je ne puis pas cependant ne pas vous parler de ce que m’occupe pour le moment plus que toute chose — c’est Броневской. — Je n’ai jamais rencontré un meilleur coeur un caractère aussi noble, que cet homme et j’espère que jamais je ne me desenchanterai sur son compte, que notre amitié durera et que quelques uns des plans que nous faisons se réaliseront un jour.⁶ — Que vous dirais-je de la guerre. Rien n’a changé ici, excepté le commandant en chef et que nous avons plus d’ordre et plus de troupes, Sévastopol est toujours assiégé on se bat tous les jours et on désire la paix. Quelle sera la fin de tout ceci, personne ne le sait, mais Dieu donne seulement qu’elle arrive plus vite; tout le monde en a assez et surtout l’ennemi. Adieu chère tante je baise vos mains mille et mille fois et vous prie de me pardonner tous les chagrins que je vous cause. — Je ne sais trop pourquoi, mais je suis convaincu que je vous reverrai l’année 55.

Si vous voyez Valérien dites lui, je vous en prie, qu’il m’envoye le [plus tôt] plutôt possible l’argent les 600 r. arg. que je lui demande dans ma derniere lettre.⁷ Cette dette me pèse terriblement.

13 марта 1855.

Дорогая тетенька!

Целый век не получал писем ни от вас, ни от кого из наших. Знаю, что виноват я, или, вернее; обстоятельства. Уезжая в Севастополь 2 ноября, я не дал другого адреса, но пока главный штаб Горчакова находился в Кишиневе, письма мои пересылались мне аккуратно, хотя и с опозданием. Теперь же, как вам, вероятно, известно, князь назначен на место Меньшикова,¹ он приехал в Крым,² со своим главным штабом, с Сержпутовским³ и со всеми прочими, и я уверен, что пропасть писем ко мне осталась там. Теперешний мой адрес просто в Севастополь. Кажется, я уже описывал вам первое время своего пребывания в Крыму. В общем я провел его приятно, будучи занят службой и охваченный общим интересом к войне; но начиная с нового года, когда я получил деньги, предназначенные на журнал, который провалился, мой образ жизни стал праздным и безнравственным.

В самое плохое здешнее время, лагерная жизнь, в отвратительном обществе, без занятий — не имея даже возможности заниматься и получив порядочную сумму, предназначавшуюся для моего журнала, я стал играть; а сделав первый шаг, не смог остановиться, пока не спустил всего, да еще остался должен около 700 р. сер.⁴ — Теперь же, слава богу, весна, которая всегда действует на меня благотворно — говение на прошлой неделе,⁵ приезд князя, у которого я был и который вновь меня хорошо принял, главное, дружба, с моим товарищем, неким (двоюродным братом Казанских), с которым я здесь близко сошелся, всё это, благодаря бога, спасло меня от того положения, в котором я находился перед отъездом на Кавказ и в которое мог снова опуститься. Сумма, которую я проиграл, значительна, я знаю, но экономия в тратах и упорство в работе помогут мне раньше чем через год, справиться с этой бедой. Поддержите меня в этих намерениях, дорогая тетенька, я говорил и опять повторяю, ничто мне так не помогает в нравственном отношении, как ваши письма. Не могу не сказать вам о том, что теперь меня более всего занимает — о Броневском. — Я не встречал еще человека с таким горячим сердцем и благородством натуры; надеюсь, что я никогда в нем не разочаруюсь, что наша дружба будет продолжаться и что некоторые наши планы когда-нибудь сбудутся.⁶ — Что же вам сказать про войну? Всё по-прежнему, кроме нового главнокомандующего, порядка больше и больше войск, осада Севастополя всё продолжается, всякий день сраженья, желают мира. Чем всё это кончится, никому неизвестно; дай бог, чтобы поскорее наступил конец; для всех пора и, в особенности, для неприятеля. Прощайте, дорогая тетенька, тысячи и тысячи раз целую ваши ручки и прошу вас простить меня за все огорчения, которые я вам причиняю. — Сам не знаю почему, но я уверен, что мы увидимся в 55 году.

Ежели увидите Валерьяна, скажите ему, пожалуйста, чтобы он выслал мне поскорее 600 р. сер., о которых я просил его в последнем письме.⁷ Этот долг меня ужасно тяготит.



Печатается по автографу, хранящемуся в АТБ. Публикуется впервые.



¹ Кн. Александр Сергеевич Меншиков (1787—1869), ген.-адъютант, начальник морского штаба, член Государственного совета. Принимал участие в Турецкой кампании 1809 г.; в войне 1812—1814 гг. Перед войной 1853—1856 гг. был послан в Константинополь, а во время самой кампании главнокомандующий в Крыму. Поставленный в тяжелое положение, в виду отсутствия достаточного количества войск, должной организации и надежных помощников, а также и лично не обнаружив умелости и распорядительности, проиграл ряд сражений (Алманское, Инкерманское). После неудачного наступления в Евпатории, Меншиков, серьезно больной, был отставлен. Пробыв после этого короткое время Кронштадтским ген .-губернатором, Меншиков не занимал больше ответственных должностей и поселился в деревне.

² Назначенный, вместо кн. Алдр. Серг. Меншикова, главнокомандующим крымской армией, кн. М. Д. Горчаков прибыл в Севастополь 8 марта.

³ Адам Осипов. Сержпутовский. О нем см. прим. 3 к п. № 86.

⁴ Кроме записей о проигранных с 28 января по 19 февраля деньгах, в дневнике есть запись под 6—11 марта: «Я еще проиграл 200 р. Одаховскому, так что запутан до последней крайности».

⁵ С 7 по 13 марта в этом году была пятая неделя великого поста.

⁶ Броневский — вероятно, Аркадий Алексеевич Броневский (р. 22 октября 1821 г., ум. 18.. г.) сын ст. советника, бывшего прокурором в Земле Войска Донского (1790—18..) и Варвары Тулиновой. В АТБ сохранилось четыре письма М. А. Броневского к Толстому за 1855 г.

⁷ Имеется в виду письмо № 96. Следующее за этим было несохранившееся письмо Толстого от 21 марта. На это письмо отвечал гр. В. П. Толстой 9 апреля:

«Письмо твое, любезный друг Léon, от 21 марта я получил — оно обрадовало меня тем, что после долгого молчания дало мне об тебе весточку, — но впрочем во всем остальном крайне меня встревожило и огорчило. — Не стану распространяться насчет последней неприятности, тебя постигшей, ты, верно, сам мучаешься более нас, — скажу только одно, что проигрыш этот по мнению моему окончательно расстроил твои дела, ибо последний рессурс Ясной поляны пошел на ветер, и теперь самый утонченный агроном и спекулятор ничего не придумает, чтобы извлечь из этого имения, в которое надобно, напротив, много положить, чтобы привесть в порядок. Со всем моим искренним желанием сделать для тебя всё угодное — я решительно не могу принять твоего предложения — взять Ясную на аренду; 1) потому, что в прошедшем году последовал указ, коим воспрещается помещикам отдавать свои имения в аренду — даже в Литве, в Польше и Белоруссии, где издавна существовали поссессии; 2) ты желаешь за уплатой опекунского долга получать 1200 р. сер. —этого при расстроенном Ясенском хозяйстве, — без скотоводства, при упадке всех хозяйственных построек, которые нужно поддерживать и при необходимом домашнем расходе — ни один арендатор тебе не даст. — А я. как человек, мало знающий экономическую часть и сельское хозяйство вообще — не в состоянии буду свести концы с концами,—ибо, условившись высылать тебе деньги в известный срок, не захочу быть неаккуратным и запутаю свои собственные дела. 3) Если бы я умел, как должно, взяться за это — то конечно не оставил бы Ясную в управлении Василия старосты, а где найти хорошего человека? — Послать туда которого-нибудь из своих приказчиков — значит привесть в расстройство свое имение. 4) Крестьяне твои чрезвычайно избалованы, и хорошие крайне расстроились пожаром, неурожайными годами и скотскими падежами. Привесть их в надлежащий порядок нужно время, деньги и неусыпная заботливость — для этого нужен опять знающий и опытный человек. Скажу опять, где его взять? Лишних денег я также не имею — а из доходов за уплату 1250 р. совету, 1200 р. тебе и прочих домашних расходов — немного останется — и, наконец, 5) ты говоришь, чтобы первый год дать тебе при заключении контракта 1200 р. сер. вперед — на это нужны свободные деньги, которых я не имею, и, наконец, давши их, если этот год будет неурожай или чрезмерная дешевизна, то откуда я их выручу — и чем заплачу совету, которого долг запускать невыгодно. Из всего этого ты сам убедишься, что это предложение твое совершенно для меня неудобоисполнимо: —ты знаешь, что я никогда ни от кого не отказывался — всегда готов вам всем служить, но имея сам семейство и ограниченное расстроенное состояние, мне ни в какие подобные предприятия пускаться не должно. —

Впрочем я не знаю, почему именно ты думаешь устроить дела свои, отдавши Ясную в аренду — неужели у тебя нет довольно характера умерить свои расходы, сообразно твоему состоянию. Ежели этому причиной бесхарактерность, то кто же тебя остановит в продолжение 5-ти лет, что имение твое будет в аренде, наделать столько долгов, что по прошествии этого срока тебе опять-таки нужно будет продать его, и все хлопоты и труды арендатора твоего пропадут даром. А мне кажется, что эта сделка, вместо того чтобы устроить твои дела, окончательно их расстроит, ибо теперь, проигравши, ты знаешь, что надобно тотчас платить долги, это временное стеснение обстоятельств невольно заставит тебя остановиться играть, а что еще хуже, отыгрываться, а когда уплата долга будет отложена на 5 лет — (а на эту сделку всегда найдутся охотники), то невольно захочешь отыграться, а счастье, как видно, не всегда тебе благоприятствует, и ты запутаешься окончательно. Прости мне откровенность моего мнения, может быть и ошибочного, но в этом случае я руководствуюсь твоим же правилом — излагать свои мысли откровенно людям, которых любишь, а ты в этом; кажется, сомневаться не можешь и не должен.

Ты сердишься, что я тебе не выслал деньги 150 сер. — к тебе довольно давно отправлено 200 сер. — только по адресу твоему в г. Кишинев — причиной твоя неаккуратность — ты по целым месяцам сердишься на меня и не писал ни строки, — а я святым духом не знаю, что ты переменил место своего квартирования; впрочем, я от тебя иначе не получаю писем, только когда тебе нужны деньги — и то всегда самые лаконические. Недавно отправлено к тебе еще 100 сер. под Севастополь, да я велел продать последнюю препорцию овса и выручу, может, еще 150 сер., более ты из Ясных до новых доходов ничего не можешь получить. Я же велел оставить в конторе столько денег, сколько нужно на сдачу ратников и на уплату пожертвованных дворянством денег, что составить копеек 60 сер. с души, а с твоих крестьян взять нечего. Посылаю тебе при сем 200 р. сер.. полученных мной в Москве от Некрасова через Ивана Сергеевича Тургенева, в коих я дал и расписку и нарочно призадержал эти деньги, зная, что им у тебя не вод, и вышло очень кстати. Признаюсь, страх подумать, что ты прожил денег с февраля 1854 г.; этими деньгами можно прожить с семейством в Москве в свое удовольствие —а не так, как ты их прожил и вечно нуждался. Эта умеренность и экономия, которыми ты так хвастался, недолго была в действии. — Повторяю опять, что в Ясной продать уже более нечего, и потому умерь свои расходы и примись за настоящую экономию, просто, без всяких особенных планов, которые хорошо обдуманы бывают в голове, но плохо приводятся в исполнение. — Повторяю, что с моей стороны готов всё делать, что могу и что умею, располагай мной, как знаешь, но если по-прежнему зарвешься [1 не разобр.] — наделаешь долгов, тогда я решительно отказываюсь, ибо, при всем моем желании, ничего не в состоянии буду сделать. — Впрочем, положение твоих дел и состояние твое тебе лучше еще известно, чем мне, а потому соображайся по этому. Я думаю, ты знаешь из письма брата Николеньки, что он попал опять в артиллерию на Кавказ, а брат Сергей принят поручиком в Стрелковый полк императорской фамилии и уже уехал на службу в Питер. — Барон подал опять в гвардию. — Многие из моих соседей пошли в ополчение, и я остался совершенно один, почему, если буду жив и здоров, при начале осени уеду в Москву до весны — скучно жить в деревне.