Въ комнат была двушка въ войлочной шлял, въ шубк, жилистая, съ худымъ некрасивымъ лицомъ, въ которомъ были одни глаза съ поднятыми надъ ними бровями. Двушка, очевидно, очень сконфузилась, но конфузъ только озлобилъ ее.

— Чмъ могу вамъ служить? — сказалъ Нехлюдовъ.

— Я... я... Видите ли, вы богаты, вы швыряете деньгами на пустяки, на охоту. Я знаю. А я хочу только одного, хочу быть полезной людямъ и ничего не могу, потому что ничего не знаю.

— Что же я могу сдлать?

— Я хотла на курсы, и меня не пускаютъ. Не то что не пускаютъ, они пускаютъ, но надо средства. Дайте мн, и я кончу курсъ и заплачу вамъ.

Глаза были правдивые, добрые, и все выраженіе и ршимости и робости было такъ трогательно, что Нехлюдовъ, какъ это бывало съ нимъ, вдругъ перенесся въ ея положеніе, понялъ ее и пожаллъ.

— Я думаю, богатые люди бьютъ медвдей, мужиковъ поятъ — все это дурно. Отчего бы имъ не сдлать добро? Мн нужно бы только 80 рублей. А не хотите, мн все равно, — гнвно сказала она, невыгодно для себя объяснивъ упорный и серьезный взглядъ, который Нехлюдовъ устремилъ на нее.

— Напротивъ, я очень благодаренъ вамъ, что вы мн дали случай... Когда она поняла, что онъ соглашается, она вдругъ покраснла и замолкла. — Я сейчасъ принесу, — сказалъ Нехлюдовъ.

Онъ вышелъ въ сни и тутъ же засталъ офицера, который подслушивалъ ихъ разговоръ. Онъ, не отвчая на шутки товарищей, досталъ изъ сумки деньги и понесъ ей.

— Пожалуйста, пожалуйста не благодарите. Я васъ долженъ благодарить.

Нехлюдову пріятно было теперь вспомнить все это, пріятно было вспомнить, какъ онъ чуть не поссорился съ офицеромъ, который хотлъ сдлать изъ этаго дурную шутку, какъ милый французъ, несмотря на свое легкомысліе, поддержалъ его и какъ онъ еще ближе сошелся съ нимъ, и какъ вся охота была счастливая и веселая, и какъ, возвращаясь назадъ, когда онъ укутывался въ шубу, которая вся была засыпана, такъ же какъ и шапка или лошади, шедшимъ мягкимъ снгомъ, хали назадъ опять подъ сплетавшимися втвями по нескончаемому лсу, изрдка вспоминая о радости глазастой, жилистой Вры Ефремовны, и какъ ему хорошо было. Черезъ четыре года онъ получилъ отъ Вры Ефремовны письмо безъ еровъ съ благодарностью и 100 рублями, но которые, если они ему не нужны, она просила вернуть ей на добрыя дла. Нехлюдовъ отослалъ ей назадъ эти 100 рублей и потомъ совсмъ забылъ о существованіи Вры Ефремовны до ныншняго дня.

Очевидно, Вра Ефремовна была революціонерка и за какія нибудь революціонные дла была въ тюрьм.

Революціонеры и всегда возбуждали въ Нехлюдов чувство непріязни и гадливости, которое усилилось особенно посл перваго марта. Но Вру Ефремовну онъ все таки ршилъ непремнно повидать и помочь ей, если можно.

* № 121 (кор. № 52).

«Вдь это подлость и ложь, — сказалъ онъ себ. — Разв я не вижу, что вся причина всей этой бдности, всхъ страданій та, что я считаю себя вправ владть землею? Если хочешь сдлать то, что требуетъ справедливость и совсть, то не въ наймы отдавай землю, а такъ отдай, всю отдай, откажись отъ своего незаконнаго права. Но какъ это сдлать? Отдать такъ, какъ я тогда это сдлалъ съ отцовской землей. Тогда вправду говорили о томъ, что мужики не поправились, а только больше пили».

* №122 (кор. №60).

— Нтъ, братъ, шалишь! Должно, пронюхалъ, что отъ царя отборка земли выходитъ, такъ дай, молъ, отпишу.

— Эхъ, не дадутъ они ему мужика поднять, убьютъ, какъ того, батюшку!

* №123 (кор. №52).

XLIV.

Къ утру только Нехлюдовъ заснулъ и потому на другой день проснулся поздно.

Въ полдень шесть выбранныхъ мужиковъ, приглашенныхъ приказчикомъ, пришли въ яблочный садъ подъ яблоки, гд у приказчика былъ устроенъ столъ и лавочки.

Изъ шести пришедшихъ мужиковъ больше всхъ обращалъ на себя вниманіе Ермилъ Антоновъ, широкій красивый старикъ съ завитками полусдой бороды, какъ у Моисея Микель Анджело, и сдыми густыми вьющимися волосами вокругъ загорлаго и оголившагося коричневаго лба. На немъ былъ новый кафтанъ, большая шапка и сапоги. Это былъ когда-то богатый мужикъ-ямщикъ, гонявшій пять троекъ на почт. Онъ держалъ пять надловъ на четыре сына. Это былъ человкъ не быстраго ума, но серьезный, представительный и строгій. Второй былъ маленькій, кривой, Степанъ Пелагеюшкинъ, печникъ. Это былъ когда-то псенникъ, весельчакъ, шутникъ, по дому хозяинъ и человкъ расчетливый. Онъ былъ одтъ въ плохую поддевку и плохіе сапоги. Третій былъ Онисимъ Жидковъ, высокій, худой, остроносый, съ маленькой бородкой, здоровый работникъ и умный человкъ и грамотный. На этомъ была поддевка суконная и сапоги бураками. Четвертый, Петръ Камушкинъ, былъ тотъ самый беззубый старикъ, который на сходк закричалъ ршительный отказъ на вс предложенія Нехлюдова. Этотъ старикъ былъ первымъ хозяиномъ въ деревн.⁴²⁷ Между тмъ онъ не умлъ считать дальше двадцати. На немъ былъ черный кафтанъ и новые лапти и онучи. Пятый былъ невысокій свжій старикъ съ блой бородой и хитрыми улыбающимися глазами. Это былъ Осипъ Наумычъ, пчеловодъ, считавшійся колдуномъ, ловкій на всякое дло, деспотъ, но зато и самоувренный и хвастливый свыше своихъ способностей. Шестой былъ Михайла Фоканычевъ, сморщенный старикъ, высокій, хромой, съ клинообразной бородкой и добродушнымъ лицомъ. Это былъ тоже пчеловодъ.⁴²⁸ Онъ былъ въ башмакахъ и высоко и туго умотанныхъ блыхъ онучахъ.

Нехлюдовъ въ этотъ разъ не чувствовалъ никакого смущенія, потому ли, что крестьянъ было меньше, или потому, что онъ былъ занятъ не собой, a дломъ.

* № 124 (рук. № 63).

Съ тхъ поръ какъ она все высказала Нехлюдову и отвергла его, она⁴²⁹ постоянно колебалась между страстной любовью и такой же ненавистью къ нему. Она согласилась поступить въ больницу только потому, что онъ хотлъ этого, и осталась въ ней потому, что знала, что это было пріятно ему. Ей было не хорошо. А въ больниц даже хуже, чмъ было въ камер. Хуже было отъ того, что, кром того, что былъ тяжелый трудъ, отъ котораго она отвыкла, не было товарокъ, къ которымъ она привыкла, въ особенности же отъ того, что сидлки, зная, кто она была, презрительно чуждались ея; мущины же, фельдшеръ и сторожа, также презрительно, какъ т, чуждались, но искали съ ней сближенія.⁴³⁰ Но она оставалась тутъ потому, что онъ хотлъ этого. Она радовалась тому, что показалась ему въ больничномъ фартук.

И вмст съ тмъ она ненавидла его. Особенно ненавидла тогда, когда видла и когда онъ повторялъ свое предложеніе. Разъ понявъ это предложеніе какъ оскорбленіе, какъ желаніе воспользоваться ею духовно, она не могла иначе смотрть на него.

** № 125 (кор. № 63).

Въ это самое время въ одномъ изъ казематовъ,⁴³¹ въ разорванномъ на груди плать, растрепанная, съ выпученными глазами женщина визжала отчаяннымъ голосомъ и билась головой то о стну, то о дверь. Часовой заглядывалъ въ дырку, отходилъ и продолжалъ ходить. И какъ только глазъ его показывался въ дырк, визгъ усиливался.

— Не смотри, лучше убей меня, дай ножъ, дай яду. Не могу, не могу!

Послышались шаги. Дверь въ коридоръ отворилась, и вошелъ человкъ въ офицерскомъ мундир съ двумя сторожами. Въ сосднихъ камерахъ появились глаза въ дыркахъ дверей, но офицеръ, проходя, защелкивалъ ихъ.

— Разбойники, мучители! — послышалось изъ одной; въ другой колотили въ дверь кулаками.

Офицеръ былъ блденъ. Хотя это повторялось часто, всегда это было страшно и тяжело. Какъ только дверь къ истерической женщин отворили, она бросилась къ ней и хотла выйти.

— Пустите меня, пустите, — визжала она, одной рукой схватывая растерзанное платье на груди, другой откидывая зa ухо пряди жидкихъ волосъ съ пробивавшейся въ нихъ сдиною.

— Вы вдь знаете, что нельзя; глупости не говорите, — сказалъ офицеръ, стоя въ дверяхъ.

— Пустите или убейте! — кричала она, отталкивая его.

— Оставьте, — строго сказалъ офицеръ, но она не слушалась.

Офицеръ кивнулъ сторожамъ, и они схватили ее. Она завизжала еще громче.

— Перестаньте, хуже будетъ.

Она продолжала кричать.⁴³²

— Замолчите!

— Не замолчу. А-а-а!

Но тутъ крикъ ея вдругъ замнился мычаніемъ и потомъ совсмъ затихъ. Одинъ сторожъ схватилъ ее за руки и связалъ ихъ, другой всунулъ ей въ ротъ жгутъ полотна и завязалъ его сзади головы, чтобы она не сорвала его.

Выскакивавшими изъ орбитъ глазами она смотрла на⁴³³ сторожей и на офицера, все лицо ея дергалось, изъ носа ея вырывалось шумное дыханіе, плечи ея поднимались до ушей и спускались.

— Нельзя такъ скандалить, говорено было. Сама виновата, — сказалъ офицеръ и ушелъ.

Куранты тонкимъ голосомъ выводили: «Коль славенъ нашъ Господь въ Сіон»,⁴³⁴ въ собор у гробницъ царей горли свчи, и стоялъ караулъ.

** №126 (рук. №71).

— Совсмъ расшатаны нервы. Едва ли когда оправится. Обработали — сказалъ двоюродный братъ.

— Ничего, поправится, — сказала Колоколова, — только бы поскоре въ деревню къ отцу. Онъ управляющій имніемъ въ Псковской губерніи, — обратилась она къ Нехлюдову.

— За то что чиста, самоотверженна, за то и погибла. Будь пошла, груба, животна, — эта будетъ жить, какъ разъ придется по сред, — сказалъ двоюродный братъ.

Изъ двери, куда ушла Лидія, вышла мать и, объявивъ, что Лида успокоилась, прошла въ кухню, гд у нея, она боялась, уже перестояло въ шкапу тсто для праздничнаго пирога. Вслдъ за нею вышла и Лидія.

— Простите меня, я взволновалась, — сказала она, встряхнувъ головой и все оправляя за ухо прядь волосъ. — Такъ вы передайте Врочк, — сказала она смясь, — вы вдь увидите ее?

— Надюсь.

— Что вотъ я вышла здорова, бодра, поправившись, — говорила она, все странно смясь, — отвыкла курить и поду въ деревню. Да я вамъ дамъ письмо. Можно? Мы злоупотребляемъ вашей добротой. — И она опять засмялась. — Врочку, пожалуйста.... — начала было она, но въ это время въ комнату точно ворвались дв двушки въ шляпкахъ и одинъ студентъ, и вс заговорили сразу, радостно смясь и цлуясь съ Лидочкой. На всхъ лицахъ былъ восторгъ. Нехлюдовъ поспшилъ проститься и вышелъ, провожаемый матерью, на чистый выходъ.

— Видите, какая всмъ радость, — говорила она. — У насъ праздникъ изъ праздниковъ, я и пирогъ имянинный сдлала. Вкъ будемъ васъ помнить. Благодтель вы нашъ, — говорила она.

«И эта слабая, добрая, ко всмъ благорасположенная, съ кроткими глазами и растрепанными волосами двушка — государственная преступница, опасный врагъ, опасный врагъ, которую надо хватать, допрашивать, мучать, запирать въ толстостнные казематы крпости, караулить часовыми съ заряженными ружьями, для безопасности государства! — думалъ Нехлюдовъ, возвращаясь съ Васильевскаго Острова. — Какой вздоръ! И какое ужасное и жестокое недоразумніе».

** 127 (рук. № 72).

— Я и не сказала, — вставила Лидія, нервно теребя прядь, которая и не мшала ей, оглядывая тетку, двоюроднаго брата и гимназиста.

Нехлюдовъ вслдъ за нею перевелъ свой взглядъ на присутствующихъ. Мать, очевидно плохо понимавшая, въ чемъ было дло, просто радовалась на вернувшуюся дочь, двоюродный братъ и гимназистъ оба улыбались. Въ особенности гимназистъ улыбался такъ, какъ будто онъ только что совершилъ какой-нибудь подвигъ.

— Только Петровъ меня запуталъ, — сказала Лидія, красня и волнуясь.

— Кто это Петровъ?

— А главный сыщикъ, жандармъ. Онъ такой хитрый, что невозможно устоять противъ него.

— Да ты не говори про это, Лидочка, — сказала мать.

— Отчего же? Я хочу разсказать. Пускай князь Вр Ефремовн разскажетъ.

Лидія уже не улыбалась, a краснла и все чаще теребила свою прядь.

— Да вдь ты всегда волнуешься, когда говоришь про это.

— Нисколько.... Оставьте, мамаша. Запуталъ онъ меня тмъ, что призвалъ и началъ разсказывать все, что я длала лтомъ, и про всхъ моихъ знакомыхъ, и про тетю, и про того господина, который передалъ бумагу. И все врно такъ, что я вижу, что онъ все знаетъ. Потомъ всталъ передъ образомъ и говоритъ: «Послушайте, барышня милая, вы боитесь меня. А я, — вотъ вамъ Богъ, — вы не врите, а я врю и боюсь, — самъ крестится на образъ, — что то, что вы мн скажете, никому повредить не можетъ, а напротивъ: сомнваемся и держимъ невинныхъ... — говорила Лидія, блестя глазами и все чаще, чаще теребя волосы, — а вы скажите только, что врно то, что я говорю; даже не скажите, а только не отрицайте того, что я скажу, и вы прямо освободите людей, которыхъ мы теперь напрасно мучимъ, и васъ тоже, милая барышня. Мн васъ вдь ужасно жалко». И представьте себ, такъ заговорилъ меня, что я промолчала, когда онъ назвалъ тетю и ту личность.

** № 128 (рук. № 72).

— Да, это должно быть ужасно, — сказалъ Нехлюдовъ.

— Ужасно не то, — сказала тетка, задумчиво глядя передъ собой, — не то, что вы одиноки, не то, что съ вами грубо обращаются, дурно кормятъ, дурной воздухъ, вообще всякія лишенія. Если бы ихъ было втрое больше, это было бы ничего — я испытала это, но ужасенъ тотъ нравственный шокъ, который получаешь, когда попадаешь въ руки этихъ людей. Этотъ шокъ не проходитъ даромъ. Меня взяли первый разъ отъ любимаго мною мужа и ребенка, и я была беременна. — Не то было страшно, что меня разлучили со всми, кого я любила, и лишили свободы, но страшно было то, что я вдругъ почувствовала, что я перестала быть человкомъ съ людьми, а очутилась въ рукахъ существъ въ мундирахъ, вооруженныхъ, имющихъ подобіе человческаго образа, но не имющихъ и не могущихъ имть со мной никакихъ человческихъ отношеній. Я хочу проститься съ дочкой, мн говорятъ, чтобы я шла и садилась на извощика съ жандармомъ. Я спрашиваю, куда меня везутъ, зa что, мн не отвчаютъ и везутъ меня и приказываютъ идти туда или сюда. Когда меня ввели въ темный вонючій коридоръ, молчаливый каменный гробъ, и я услыхала запирающіяся двери, замки и удаляющіеся шаги, и воцарилась тишина, и часовой, человкъ, лишенный всего человческаго, не отвчая на мои отчаянныя мольбы, ходилъ съ ружьемъ и молча смотрлъ на меня, я почувствовала, кром горя о разлук съ дтьми, кром страха зa то, что будетъ, кром отчаянія отъ своего безсилія и безвыходности своего положенія, я почувствовала еще какой-то страшный нравственный ударъ, переворотившій все мое міросозерцаніе. Я перестала врить въ добро людей, перестала врить въ людей, перестала врить въ Бога. И не оттого, что меня оторвали отъ семьи, дтей, — можетъ быть, кому то нужно было сдлать это, потому что я раздавала фабричнымъ прокламацiи; не то, что со мной сдлали, разуврило меня въ людяхъ и въ Бог, а то, что есть такія учрежденія, какъ жандармы, полицейскіе, которые могутъ оторвать мать отъ плачущихъ дтей и, не отвчая ей, сидть съ усами и въ мундир и съ спокойнымъ лицомъ везти въ тюрьму, что есть тюремщики, спокойно принимающiе ее, записывающіе и отправляющіе ее въ одиночную тюрьму, и что есть эта тюрьма, почти разваливающаяся, такъ она стара и такъ нужна, и такъ много перебывало въ ней народа.

Если бы это длалось все машинами, это не такъ бы дйствовало на людей, а то живые люди, люди, которые все знаютъ, знаютъ, какъ матери любятъ дтей, какъ вс любятъ свободу, солнце, воздухъ. Меня боле всего тогда сразило то, что жандармъ, покуда меня записывали, предложилъ мн курить. Стало быть, онъ знаетъ, какъ любятъ люди курить, знаетъ, стало быть, и какъ любятъ матери дтей и дти мать, и всетаки онъ повелъ меня — мать — отъ моихъ дтей въ сырой подвалъ и заперъ подъ замокъ и пошелъ чай пить съ своей женой и своими дтьми. Этого нельзя перенести безнаказанно, и кто не испыталъ, тотъ не можетъ понять этого. Я съ тхъ [поръ] посдла и стала терористкой, а Лидочка — этотъ ребенокъ — свихнулся и не знаю, чмъ кончитъ. Только ужасно жалко и больно мн, что я была причиной.

* № 129 (кор. № 80).

XXXVII.

Времени до отхода позда еще было боле часа, и Нехлюдовъ пошелъ за арестантами. Когда арестанта подвезли къ участку и стали снимать съ пролетки, онъ былъ мертвъ.

Нехлюдовъ убдился, что онъ умеръ, не столько потому, что лицо арестанта стало синевато-блдное, сколько по той перемн, которая произошла въ лицахъ городового и конвойнаго, несшихъ его. На лицахъ обоихъ была серьезность и озлобленіе.

— Бери, что ль, — сердито крикнулъ привезшій городовой, сходя съ пролетки, на вышедшихъ товарищей. — У меня, братъ, и руки и ноги зашлись.

Одинъ городовой влзъ на пищавшую, качавшуюся пролетку и взялъ опять мертваго подъ мышки, другой поднялъ спустившіяся безжизненно ноги, и привезшій городовой сошелъ на землю, разминая ноги. Мертваго внесли въ пріемный покой и по указанію фельдшера положили на пустую койку. Два больныхъ въ халатахъ сидли на койкахъ и испуганно смотрли на вошедшихъ. Третій въ одномъ бль содержавшiйся тутъ же сумашедшій быстрыми шагами подошелъ къ умершему и началъ быстро, быстро говорить, подмигивая и длая быстрые жесты.

— Прошу, прошу, прошу, — твердилъ онъ, — всмъ будетъ поровну, и ни для кого никакихъ исключеній: Государю Императору, митрополитамъ и министрамъ.

И онъ вдругъ расхохотался.

* № 130 (рук. № 92).

Часть III.

Глава I.

Прошло три мсяца, во время которыхъ Нехлюдовъ, слдуя зa ссыльными, прохалъ около пяти тысячъ верстъ.

До Тюмени Нехлюдовъ видлся съ Катюшей только три раза: въ Нижнемъ, передъ посадкой арестантовъ на пароходъ-баржу съ обтянутой ршеткой палубой, въ Перми на пристани и потомъ въ Екатеринбург въ контор тюрьмы. Остальное же время онъ совсмъ не видалъ ее и мучался мыслью о тхъ тяжелыхъ условіяхъ, въ которыхъ она была въ сообществ каторжныхъ женщинъ. Особенно это мучало его потому, что въ Перми Тарасъ, узнавъ о тхъ нападкахъ, которымъ подвергались женщины, особенно молодыя, въ общихъ семейныхъ камерахъ отъ мужчинъ и арестантовъ и конвойныхъ, пожелалъ арестоваться, чтобы защищать жену. Смутило Нехлюдова еще и то, что въ т короткія свиданія, которыя онъ имлъ съ Катюшей въ Нижнемъ, Перми и Екатеринбург, она была сдержано грустна, коротко отвчала на вс его вопросы, говорила, что ей хорошо и ничего не нужно, и только просила похлопотать о больной женщин. Онъ подозрвалъ, что ей было очень тяжело, и она не хотла жаловаться ему. И въ дйствительности ей было очень тяжело, въ особенности отъ тхъ ставшихъ ей противными приставаній мущинъ, отъ которыхъ такъ унизительно, мучительно и трудно было постоянно отбиваться. Но именно про эта то она и не хотла говорить съ нимъ и потому была грустна и неразговорчива.

Въ Тюмени Нехлюдовъ выхлопоталъ переводъ ея въ одно отдленіе съ политическими, шедшими отдльно отъ уголовныхъ и пользовавшимися и лучшимъ помщеніемъ, и содержаніемъ, и обращеніемъ. И съ этого времени положеніе Масловой стало лучше. Но видться съ нею Нехлюдову не удавалось до самого Томска.

Только съ того времени, когда изъ Томска вмст съ 9-ю политическими и партіей уголовныхъ Маслова была отправлена этапомъ дальше, Нехлюдовъ сталъ чаще видаться съ нею.

На этапахъ и полуэтапахъ, куда онъ прізжалъ на почтовыхъ, обгоняя партію, Нехлюдовъ останавливался на постояломъ двор, ожидая партіи. Когда же она приходила, онъ шелъ къ конвойному офицеру и просилъ его о разршеніи постить политическихъ. Если офицеръ разршалъ такое посщеніе, то Нехлюдовъ приходилъ въ этапную тюрьму и иногда проводилъ вечера, а иногда и цлые дни, во время дневокъ съ кружкомъ политическихъ, съ которыми шла Маслова. Если офицеръ былъ сердитъ или неподкупенъ, что было очень рдко, и онъ не получалъ разршенія, то онъ, расположившись въ сел, читалъ, писалъ письма, переписывался съ заключенными и бесдовалъ съ жителями, ожидая перемны начальника. И такъ прохалъ онъ 5000 верстъ впродолженіи 3-ехъ мсяцевъ.

Связь Нехлюдова съ Масловой за это время не только не измнилась, — онъ точно также считалъ себя связаннымъ съ нею и былъ готовъ жениться на ней, — но только усилилась, хотя она точно также ршительно отказывалась отъ этого. Нехлюдовъ испытывалъ теперь къ Масловой не то чувство, которое онъ испытывалъ, когда невиннымъ юношей игралъ съ нею въ горлки, и не то страстное зврское чувство, которое испыталъ потомъ, когда погубилъ ее; ничего теперь не было похожаго на т чувства, но было чувство гораздо боле тихое, но зато неизмнное и постоянно растущее. Онъ любилъ ее теперь только для нея, желая ей⁴³⁵ только того, чтобы ей было хорошо и физически и, главное, нравственно, чтобы она не чувствовала боле мучавшаго ея стыда, чтобы она желала и любила одно хорошее. Мысль о томъ, что ей голодно, холодно, что она измучалась, что ей не даютъ спать, оскорбляютъ ее, мучала его, и онъ старался всячески матеріально помогать ей, но больше всего было ему тяжело, еще больше мучала его мысль объ внутреннемъ разлад самой съ собой, того самаго, вслдствіи котораго она прибгала къ вину,⁴³⁶ и онъ всми силами души желалъ ей успокоенія и, главное, того, чтобы она любила и желала истинно хорошаго. Во время перезда Нехлюдовъ видлъ, какъ осуществлялось то, чего онъ желалъ, и наблюденіе надъ этой перемной поддерживало все время его духовный подъемъ и доставляло ему большую, не перестающую радость, вызывая въ немъ неиспытанное имъ прежде чувство любви нетолько къ ней, но любви для любви, любви ко всмъ тмъ людямъ, съ которыми его сводила судьба, начиная отъ каторжника идіота и до конвойныхъ офицера и солдата, съ которыми приходилось имть дло; и чувство это любви не для себя, а для людей, которое онъ испыталъ, въ первый разъ увидавъ ее въ тюрьм и потомъ съ новой силой, простивъ ее за ея воображаемое имъ и не существовавшее паденіе съ фельдшеромъ, все усиливалось и усиливалась въ немъ.

* № 131 (рук. № 93).

Отношенія между нею и Нехлюдовымъ по вншности оставались тже: онъ точно также считалъ себя обязаннымъ помогать ей и былъ готовъ жениться на ней; она точно также съ умиленной благодарностью принимала его помощь и точно также отказывалась отъ его жертвы. Разница была только въ томъ, что жизнь ея, казавшаяся ей прежде погубленной и конченной, была теперь полна новыми интересами и что ршеніе ея отказаться отъ его жертвы было уже не временнымъ порывомъ оскорбленнаго самолюбія, въ которомъ она раскаивалась, а спокойное, непоколебимое ршеніе, которое она теперь не могла, да и не хотла бы измнить, потому что понимала, для чего она это длала. Съ его же стороны разница была въ томъ, что чувство, которое Нехлюдовъ испытывалъ теперь къ ней, не имло ничего общаго ни съ тмъ поэтическимъ увлеченіемъ, которое онъ испытывалъ, когда невиннымъ юношей игралъ съ ней въ горлки, ни съ тмъ⁴³⁷ зврскимъ чувствомъ, которое онъ испыталъ потомъ, когда погубилъ ее, ни съ тмъ чувствомъ самобичеванія и самолюбованія, которое онъ испытывалъ, когда посл суда предложилъ ей жениться на ней. Онъ любилъ ее и теперь совершенно иною, тихою, неизмнною, но постоянно растущею любовью, въ которой главный интересъ составляло не его, а ея благо.

* № 132 (рук. № 90).

II.

Узнавъ ближе политических, Нехлюдовъ не только освободился отъ того чувства недоброжелательства, осужденія и презрнія даже, которые онъ имлъ къ нимъ съ 1-го Марта, но увидалъ, что большинство изъ нихъ были несомннно лучшіе люди своего круга. Нкоторые же изъ нихъ — люди исключительные, не только по большимъ способностямъ, но и по своей нравственной высот, такіе, какихъ онъ не встрчалъ въ своемъ кругу. И онъ полюбилъ многихъ изъ нихъ.⁴³⁸ Кром тхъ 9-хъ, съ которыми⁴³⁹ шла Маслова, Нехлюдовъ узналъ многихъ изъ нихъ въ Тюмени, гд можно было видться съ ними, и со многими разстался какъ съ друзьями.

Сначала его отталкивала отъ нихъ общая имъ всмъ черта большого самомннія. Не то, чтобы они каждый себ приписывали особенное значеніе (и это было, въ особенности въ нкоторыхъ, которые своимъ революціонерствомъ длали себ общественное положеніе), но они очень преувеличивали значеніе своего дла и самихъ себя какъ участниковъ этого, по ихъ понятіямъ, огромной важности ихъ дла. Они приписывали своему длу и себ то самое значеніе, которое, — они чувствовали по тмъ мрамъ, которыя принимались противъ нихъ, — приписывало ихъ длу и имъ⁴⁴⁰ русское правительство. Если бы дло ихъ не было особенно важно, правительство не держало ихъ въ тюрьмахъ и не ссылало бы тысячами и не казнило бы десятками, невольно соображали они и потому были твердо уврены, что ихъ дло иметъ большое значеніе для судьбы всего русскаго народа. Они употребляли разныя смшныя наименованія своихъ обществъ и ихъ подраздленій: народовольцы, чернопередльцы, учредительный комитетъ, дезорганизаціонная группа, секція такая то и подъсекція такая-то, и были вполн уврены, что все это были учрежденія огромной важности, тогда какъ въ дйствительности вс эти группы и секціи состояли большею частью изъ двухъ, трехъ молодыхъ людей и революціонно кокетничающихъ съ ними двухъ-трехъ двицъ, имющихъ самое неопредленное представленіе о томъ, въ чемъ состояла ихъ цль и что имъ надо было длать. Одно, что они знали вс и въ чемъ твердо были уврены, это то, что они люди очень опасные и важные, въ чемъ и подтверждало ихъ то, что ихъ безпрестанно схватывали и сажали, какъ Лидію Шустову, въ крпость и держали тамъ мсяцами въ строгомъ одиночеств.

Эта черта самомннія сначала отталкивала Нехлюдова, но потомъ онъ увидалъ, что рядомъ съ этимъ самомнніемъ, которое поддерживалось жестокими мрами правительства и которое необходимо имъ было имть, чтобы быть въ состоянiи переносить тяжесть своего положенія, въ большинств ихъ была искренняя потребность самоотверженія и жертвы не только благами жизни, но и самой жизнью. Желаніе жертвы вызывалось и тмъ высокимъ идеаломъ служенія народу, который ставился этой дятельности, и простымъ, знакомымъ Нехлюдову по военному времени желаніемъ опасности, риска, игры своею жизнью. Въ большинств — были и исключенія — Нехлюдовъ долженъ признать это, это были самые обыкновенные люди, среди которыхъ, правда, были, какъ и везд, люди ниже, но и были и много выше средняго уровня. Отличало ихъ отъ обыкновенныхъ людей то, что люди, бывшіе по нравственнымъ свойствамъ ниже средняго уровня, были особенно непріятны своею гордостью и презрніемъ ко всему міру людей, не раздляющихъ ихъ убжденій, люди же, стоявшіе нравственно выше средняго уровня, были особенно трогательны тми лишеніями и страданіями, которыя они несли, именно вслдствіи того, что они были лучше другихъ людей и хотли жить не для себя, а для другихъ.

Таковы были изъ тхъ людей, съ которыми на пути сошелся Нехлюдовъ, Семеновъ, Вильгельмсонъ и отчасти Набатовъ и изъ женщинъ Марья Павловна и отчасти Ранцева. Женщины же, хорошія женщины изъ этаго круга, въ противоположность той невольной распущенности, которая встрчалась среди этихъ людей, отрицавшихъ старыя формы брака и не установившихъ новыя, — хорошія женщины изъ этаго круга поразили Нехлюдова такими чертами полнаго, спокойнаго и твердаго цломудрія, которыхъ онъ до сихъ поръ не находилъ среди молодыхъ женщинъ. Женщины эти, казалось, уничтожили въ себ вс половыя свойства и были вс преданы только длу, и не только революціонному длу, но длу служенія людямъ вообще, гд бы ни встречалось страданіе и гд бы не была возможность помочь ему. Такова была Марья Павловна, въ которой при ея женской красот эта черта была особенно поразительна. Таковы были и нкоторыя другія, съ которыми Нехлюдовъ познакомился въ Тюмени. Такова была и Ранцева, несмотря на то, что у нея были мужъ и ребенокъ.

* № 133 (рук. № 90).

IV.

Одно, что не нравилось Нехлюдову во всхъ почти политическихъ и отдаляло отъ нихъ, это было ихъ отношеніе къ своимъ сотоварищамъ по заключенію уголовнымъ и вообще къ народу, къ черному рабочему народу, тому самому, для котораго политическіе приносили въ жертву свои жизни. Теоретически они считали единственной цлью своей жизни благо народа, практически же они большей частью мало знали народъ, отчего презирали его и особенно старательно чуждались общенія съ тми представителями народа, которые шли рядомъ съ ними въ вид уголовныхъ.

Нехлюдову это было особенно замтно, потому что со времени своего отъзда въ третьемъ класс, когда онъ почувствовалъ радость вступленія въ большой свтъ изъ того малаго, въ которомъ онъ жилъ до этого, эта жизнь въ большомъ свт не переставая наполняла его жизнь все большимъ и большимъ интересомъ и все боле и боле открывала ему истинное устройство того міра, въ которомъ онъ жилъ.

Въ продолженіи всего пути онъ⁴⁴¹ старался (что онъ могъ длать черезъ Тараса) вникать въ жизнь уголовныхъ, насколько возможно сближаться съ ними и помогать имъ. Но чмъ больше онъ узнавалъ этихъ людей, тмъ больше онъ видлъ невозможность сближенія съ ними и тмъ боле ужасался на ужасную развратную жестокость, худшую гораздо, чмъ между зверей, которая была царствующею и обычною въ этой сред. Вс попытки его сближенія съ этими людьми (иногда конвойные допускали его на дворы этаповъ, гд лтомъ располагались арестанты, и онъ могъ подолгу бесдовать съ ними), вс попытки сближенія кончались неудачей. На него смотрли какъ на кошелекъ, изъ котораго нужно выманить какъ можно больше денегъ, онъ же самъ разъ навсегда былъ причисленъ къ господамъ, отъ которыхъ нечего ждать добра, и не представлялъ никакого интереса.

Если онъ давалъ деньги, то эти деньги шли на игру, на вино, на табакъ; книги, которыя онъ давалъ (онъ закупилъ въ Казани), шли большей частью на цигарки. Нехлюдовъ видлъ и зналъ, что въ числ арестантовъ были простые, хорошіе, просто несчастные люди, но эти люди нетолько не были замтны, но притворно подчинялись тону, который давали всей масс главари-бродяги и выдающіеся своимъ знаніемъ острожной жизни, порочностью, ловкостью и отчаянностью арестанты. Какъ и во всхъ обществахъ, нетолько въ закрытыхъ заведеніяхъ, но и на вол, властвовали и управляли всми остальными худшіе люди. Ими были установлены правила, которымъ вс должны были подчиняться, они же приводили въ исполненіе эти правила, если они не исполнялись, и они же устанавливали общественное мнніе, которое незамтно, но сильне всего другого вліяло на всхъ живших и поступавшихъ въ эту среду. Такъ что общій складъ жизни всхъ этихъ людей былъ ужасенъ въ нравственномъ отношенiи и долженъ былъ отталкивать, но дйствительное состояніе людей, жившихъ въ этой сред, было не безнравственное, какъ оно представлялось, а, напротивъ, очень жалкое. Хорошіе люди какъ бы принуждались тутъ быть безнравственными, и это то особенно трогало и привлекало къ нимъ Нехлюдова.

** № 134 (рук. № 92).

X (10).

Дв изъ женщинъ были знакомы Нехлюдову. Одна была Вра Ефремовна, по совту которой онъ устроилъ Маслову съ политическими. Другая была Марья Павловна, та самая красивая, сильная двушка съ бараньими глазами, съ которой онъ говорилъ во время свиданія въ тюрьм. Незнакомыя же женщины были: молоденькая, хорошенькая и кокетливая двушка, дочь щеточнаго фабриканта Грабецъ, врно прозванная товарищами «птичкой» и кружившая всмъ головы, и замужняя женщина-врачъ Ранцева, разлученная съ ребенкомъ и мужемъ-революціонеромъ, оставшимся въ Россіи.

Вра Ефремовна была представительница самаго распространеннаго типа революціонерокъ — женщинъ, незамтно для себя и бессознательно отдающихся самымъ эгоистическимъ побужденіямъ, съ свойственной женщинамъ умственной неясностью и ловкостью объясняя эти эгоистическіе поступки самыми возвышенными отвлеченными мотивами. Они поступали точно также, какъ поступаютъ многіе и многіе мущины и женщины изъ бднаго крестьянства или мщанства въ монастыри, мняя свое срое трудовое, суровое положеніе на положеніе, обставленное большими удобствами и, главное, вмст съ тмъ объясняемое самыми возвышенными стремленіями. Вр Ефремовне предстояло въ лучшемъ случа выйти замужъ за причетника и провести всю жизнь въ захолусть; Грабецъ точно также предстояло стояніе за прилавкомъ и продажа щетокъ въ губернскомъ город. Вмсто этого он об увидали Петербургъ, сблизились съ умными, учеными людьми; главное же — сами себя уврили, что они оставили семью и пошли въ Петербургъ ради любви и къ наук, и къ народу, и ко всмъ возвышеннымъ предметамъ, о которыхъ они узнавали въ Петербург. Об въ сущности нисколько не интересовались ни наукой (хотя об были способны къ ученію), ни еще мене народомъ, ни соціализмомъ и еще мене добродтелью, но об свои двичьи порывы и мечты, въ основ которыхъ лежало желаніе любви, представили и другимъ и себ въ вид желанія служенія человчеству. Вра Ефремовна получила первый толчекъ на этомъ пути отъ книгъ и журналовъ, которые привезъ сынъ священника, а Птичка — прямо отъ студента, ходившаго къ ней въ лавку. Об он отлично, по-женски, умли притворяться передъ мущинами и говорить съ ними, льстя имъ такъ, чтобы мущины врили, что они заняты тмъ же дломъ, какъ и мущины, и понимали ихъ. Только съ той разницей, что мысли Птички и желанія ее образовываться и служить народу и жертвы, которыя она, молоденькая, хорошенькая птичка, принесла для этаго, казались очень трогательны, и мущины умилялись надъ ними. Тже мысли, слова и поступки отъ некрасивой, съ желтымъ цвтомъ лица и жилистой шеей, казались не особенно важны и вызывали большею частью ласковую насмшку надъ преданностью «отчаянной Врочки». Въ глубин же души имъ нужно было только установить отношеніе къ мущинамъ; Птичк — плнить ихъ, заставить ихъ любить себя, Вр Ефремовн — самой любить тхъ, кого избирало ея влюбчивое сердце. И мущины врили имъ, и вс влюблялись въ Птичку и снисходительно позволяли себя любить Вр Ефремовн. Такъ ей позволилъ себя любить Новодворовъ, когда никого другаго не было, и ршилъ, что такъ какъ онъ больше не любитъ ее и не честно обманывать, разорвалъ съ нею сношенія. Она же стала влюбляться въ другихъ. Птичка же съ успхомъ продолжала влюблять въ себя.

Совсмъ другія дв женщины были Ранцева и Марья Павловна, которая взяла подъ свое особенное покровительство Маслову. Ранцева была дочь профессора и еврейки, очень даровитая, здоровая и пріятно некрасивой умной наружности. Она съ молодыхъ лтъ, еще въ гимназіи, полюбила товарища своего брата Васильева, однаго изъ даровитйшихъ студентовъ Петербургскаго университета, ставшаго потомъ революціонеромъ. Емилія — такъ звали Ранцеву — была влюблена только два раза: одинъ разъ, когда ей было 12 лтъ, она влюбилась въ пріятеля своего отца, уже немолодаго ученаго, и хотла отравиться, когда узнала, что онъ женится. Любовь эта прошла, и 16 лтъ она влюбилась въ Васильева и отдалась ему тогда же вполн вся всею душой. Любя его, она поняла все то, что онъ любилъ, и старалась быть тмъ, что онъ любилъ, и любить то, что онъ любилъ, и только то, что онъ любилъ. Онъ любилъ науку, и она стала любить науку, пошла на медицинскіе курсы. Онъ полюбилъ революцію, и она полюбила тоже. Она была умна и потому не рабски подражала ему, а проникалась его духомъ и жила, руководясь этимъ духомъ. Такъ любя его, она нетолько не мшала ему, желая всегда быть съ нимъ, когда онъ отдался революціи, но охотно удалилась отъ него, взяла мсто въ земств и тамъ длала свое врачебное дло и вмст съ тмъ распространяла и словами и книгами т идеи, которымъ онъ посвятилъ себя. У ней былъ одинъ ребенокъ. Больше они, какъ воинствующіе люди, не хотли имть. Этаго ребенка она сильно любила, но такъ, что всегда готова была пожертвовать не имъ, а своей близостью къ нему, радостью, которую онъ доставлялъ ей, — пожертвовать не революціи, какъ она говорила себ, но мужу, какъ это было въ дйствительности. Она не на словахъ, не потому, что такъ прокричалъ дьяконъ, когда они внчались: «Жена да повинуется мужу», но потому, что она любила его не тломъ, но душой, любила его душу и потому радостно, свободно и незамтно для себя повиновалась ему. Если бы онъ не былъ тмъ человкомъ, котораго она считала добрымъ, умнымъ, которому можно безошибочно повиноваться, она бы не полюбила, а не полюбивъ, не вышла замужъ. А разъ полюбивъ и выйдя замужъ, она жила руководясь имъ, и ей это было легко и радостно. Теперь она была разлучена съ нимъ, тлесно разлучена съ ребенкомъ, но ей это было нетяжело, потому что она знала, что она несетъ все это для него, для того дла, которому онъ отдалъ свою жизнь, знала, что онъ одобряетъ ее,⁴⁴² и ей было легко. Одно, что было тяжело ей, это — не знать про него. Онъ всякую минуту могъ быть взятъ и потому письма отъ него составляли для нея главный интересъ жизни. Нехлюдовъ помогалъ ей въ этомъ. Въ жизни же съ товарищами она была спокойна, добра и ровно ласкова со всми. Нехлюдовъ узналъ ее за время путешествія, полюбилъ, какъ сестру. Она представлялась ему идеаломъ женщины-жены; идеалъ же женщины-человка Нехлюдовъ, чмъ больше онъ узнавалъ ее, признавалъ въ другой ссыльной — въ Марь Павловн, въ красавиц съ бараньими глазами.

Марья Павловна была единственной дочерью, — были братья, — заслуженнаго и богатаго генерала и была воспитана, какъ воспитываются двушки этаго круга: языки, музыка, — она играла на віолончели, — живопись, танцы, балы. Съ молоду это была своевольная, капризная двчонка, измучавшая шестерыхъ смнившихся гувернантокъ. Главная непокорность ея состояла въ томъ, что она предпочитала кухню, конюшню, общество мальчишекъ «благороднымъ» занятіямъ. Часто она заступалась за обиженныхъ, грубо браня, но часто и сама обижала. Весь свтскій кругъ ея матери былъ ей противенъ, и она съ какимъ-то злорадствомъ собирала свднія о прежней дурной и жестокой жизни своего отца. Когда ей минуло 16 лтъ, она вдругъ стала молиться Богу и объявила, что пойдетъ въ монастырь. Тетка свозила ее въ монастырь, но монастырь разочаровалъ ее, и вдругъ вся религіозность ея соскочила, и она стала совершенной атеисткой. Учитель физики посвятилъ ее въ революціонные интересы. Какъ только она узнала про ту несправедливость распредленія богатства, про страданія бдныхъ и, главное, про страданія людей за революціонную дятельность, прелесть самоотверженія и служенія угнетеннымъ, которую она испытывала урывками, бессвязно, явилась ей во всей прелести, и она страстно пожелала отдаться ей. Она просилась на курсы, ее не пустили. Она жалла мать и хотла заглушить въ себ это желаніе, но, разъ понявъ страданіе массъ и то, что ихъ благосостояніе, роскошь основаны на этомъ страданіи, она не могла уже жить спокойно дома. Обдъ съ слугами, видъ повара въ колпак, уборка комнатъ горничными и, хуже всего, вызды, кучера на мороз — все это заставляло ее такъ страдать, что она не могла больше выдерживать и ршила бжать изъ дома. Такъ она и сдлала. Сошлась съ Бардиной, жила на фабрик, потомъ была учительницей. Какъ и всегда, когда еще она ничего не сдлала такого, за что бы можно было казнить ее, ее взяли, посадили въ тюрьму. Тутъ она узнала всю ту жестокость, которая употреблялась противъ людей, которые, какъ она думала, также, какъ она, желали только служить людямъ, и она отдалась служенію революціи. Ее служеніе состояло преимущественно въ томъ, чтобы помогать страдающимъ, выручать ихъ, но она не отказывалась отъ общенія съ террористами, хотя не соглашалась съ ними. Она вообще мало рассуждала, а больше длала. Посл обыска на конспиративной квартир, гд въ темнот былъ раненъ полицейскій, и она приняла выстрлъ на себя, ее опять посадили и судили. Въ это послднее свое пребываніе въ одиночной тюрьм она первый разъ внимательно прочла Евангеліе, и это чтеніе поразило ее и было для нея второй ступенью сознанія. Посл неясныхъ стремленій къ низшимъ и служенія имъ въ дтств революціонное ученіе уяснило ей, чего ей было нужно: нужно было уничтожить преимущество богатства и поднять бдныхъ. Чтеніе Евангелія въ тюрьм объяснило ей, что не только это нужно было, но что нужно было жить не для себя, а для другихъ. И съ этой поры, какъ ни узокъ былъ ея кругъ дятельности въ тюрьм, она жила такъ. Новодворовъ со своимъ шуточнымъ отношеніемъ ко всему говорилъ, что Марья Павловна предается спорту благотворенія. И это была правда. Весь интересъ ея жизни состоялъ, какъ для охотника найти дичь, въ томъ, чтобы найти случай служенія другому. И этотъ спортъ сдлался привычкой, сдлался дломъ жизни. Если всякій человкъ можетъ жить для себя или для служенія другимъ, и всякій человкъ боле или мене служить и себ и другимъ, и есть такіе несчастные уроды, которые служатъ только себ, то есть и такіе, которые служатъ только другимъ, и такова была теперь Марья Павловна.

** № 135 (рук. № 95).

Марья Павловна, обратившая на себя вниманіе Нехлюдова еще въ тюрьм, здсь, когда онъ ближе узналъ ее, еще боле поразила его своей нравственной высотой. Марья Павловна Щетинина была единственной дочерью заслуженнаго и богатаго генерала и воспитывалась дома такъ, какъ воспитываются двушки высшаго круга: языки, музыка, живопись, танцы⁴⁴³ и гимназическій курсъ наукъ. Всему этому ее учили, и всему этому она съ отвращеніемъ выучилась настолько, насколько этаго отъ нея требовали, охотно же выучилась она только всякимъ физическимъ упражненіямъ: конькобжеству, гимнастик, гребл и вслдствіи этаго развила въ себ большую физическую силу.

Вообще любила она все то, что ей запрещали любить: общеніе съ прислугой, съ горничными, кухарками, кучерами, крестьянскими дтьми. Она измучала 6 смнившихся гувернантокъ, немогшихъ отучить ее отъ подобныхъ вкусовъ, и предпочитала конюшню гостиной. Предпочитала она конюшню гостиной, во первыхъ, потому, что она была чрезвычайно правдива, съ дтства никогда не лгала, a смло признавалась въ томъ, что сдлала, а въ гостиныхъ она видла притворство и ложь, которыхъ не было въ кухн и конюшн, а во вторыхъ, потому, что съ дтства привыкла видть, что десять людей — кучера, повара, лакеи, горничныя — служатъ ихъ семь, которая ничего не длаетъ. Она считала, что это такъ должно быть, но изъ этихъ двухъ лагерей: однихъ — работающихъ, а другихъ ничего не длающихъ, строго взыскивающихъ съ работающихъ, она нравственнымъ чутьемь чуяла преимущество работающаго лагеря и льнула къ нему. И потому всякая несправедливость по отношенію людей этаго лагеря возмущала ее и вызывала въ ней гнвъ, который скоро проходилъ, но который она не умла сдерживать. Вс попытки сдлать изъ нея барышню не удались. Одинъ разъ она похала на балъ, но съ тхъ поръ ршительно отказалась и вела дикую и грубую жизнь, какъ говорили про нее гувернантки.

Такъ продолжалось до 16 лтъ. Въ 16 лтъ она лтомъ въ деревн собрала крестьянскихъ дтей и стала учить ихъ грамот.⁴⁴⁴ Тутъ, за этими уроками, она въ первый разъ испытала радость общенія съ крестьянскими дтьми, полюбила ихъ, особенно нкоторыхъ, и въ первый разъ узнала отъ этихъ дтей, напускавшихъ на нее вшей, ту страшную пучину, отдляющую ту безумную роскошь, въ которой она жила, отъ нищеты всего народа. Чувство ея любви къ дтямъ было такъ сильно и ново, что она вся отдавалась ему и заглушала въ себ чувство негодованія передъ той нищетой, въ которой былъ народъ. Она какъ бы нарочно, чтобы не развлекаться отъ любимаго занятія, закрывала на это глаза. Но въ это самое лто пріхавшій изъ провинціальнаго университета троюродный братъ, сынъ бдныхъ родителей, посвятилъ ее въ ученіе Земли и Воли,⁴⁴⁵ и та смутно чувствуемая несправедливость и жестокость того положенія, въ которомъ она была, вдругъ была сознана ею. И вся ея жизнь вдругъ перевернулась. Продолжать жить такъ, какъ она жила, стало невозможно ей. Студентъ разсказалъ ей про людей, которые жертвовали всмъ: и состояніемъ, и свободой, и жизнью только за то, чтобы⁴⁴⁶ дать всмъ тмъ бднымъ и грубымъ людямъ, которыхъ она узнала, возможность достаточной и просвщенной жизни.⁴⁴⁷

Разъ понявъ, что ея благосостояніе, роскошь, основаны на лишеніяхъ и страданіяхъ народа и что есть средство противодйствовать этому, она не могла ужъ жить спокойно дома, въ особенности въ город, куда съ осени она перехала съ отцомъ. Обдъ съ слугами, видъ повара въ колпак, уборка комнатъ горничными, хуже всего — вызды, дорогія платья, кучера на мороз — все это заставляло ее такъ страдать, что она не могла боле выдерживать, и⁴⁴⁸ посл бурныхъ сценъ съ отцомъ убжала изъ дома и ухала въ провинцію и вступила въ кружокъ Земли и Воли.

Ея женская красота, обращающая на себя вниманіе, очень мшала ей. Въ нее влюблялись и, кром того, она, просто одваясь и ходя одна, подвергалась грубымъ нападкамъ мущинъ. Но спасало ее отъ влюбленій съ одной стороны ея⁴⁴⁹ совершенное отрицаніе всякихъ влюбленностей, на которыя она смотрла только съ комической точки зрнія, съ другой — большая физическая сила.

Тотчасъ же по вступленіи ея въ кружокъ революціонеровъ одинъ изъ выдающихся членовъ влюбился въ нее и предложилъ ей свободный бракъ. Она расхохоталась и объявила ему съ такой убдительностью, что онъ дуракъ, если можетъ заниматься такой ерундой, какъ она называла всегда влюбленіе, что онъ уже больше не повторялъ своей попытки, и репутація ея непромокаемости въ этомъ отношеніи настолько установилась, что знавшіе ее ужъ не обращались къ ней съ любовными предложениями. Отъ приставаній же ее спасала ее большая физическая сила, помогала ей при грубыхъ на нее нападеніяхъ тмъ, что рдкій мущина былъ сильне ея. Одинъ разъ на улиц господинъ присталъ къ ней и, не смотря на ея строгій отпоръ, взялъ ее за талію. Она повернулась и схватила его за шиворотъ, встряхнула и такъ толкнула его нсколько разъ о фонарный столбъ,⁴⁵⁰ что онъ только объ одномъ просилъ, чтобы она его выпустила.

Уйдя изъ дома, она прежде всего поступила вмст съ другой революціонеркой на суконную фабрику, но скоро он об ушли, не выдержавъ тяжелыхъ условій, и Марья Павловна пошла въ деревню, гд учила дтей и взрослыхъ, но⁴⁵¹ была арестована, но скоро выпущена по недостаточности уликъ. Руководитель партіи оставилъ ее въ город, гд она занималась въ тайной типографіи. Находясь во время обыска на конспиративной квартир, гд въ комнат былъ раненъ полицейскій, она приняла выстрлъ на себя. Ее опять посадили, судили и присудили къ каторг.

Какъ справедливо, что всякое злое дло, роняя человка въ его собственномъ мнніи, проторяетъ (если только онъ не раскается) дорожку къ еще боле злымъ дламъ, также справедливо и то, что всякій самоотверженный поступокъ, поднимая человка въ его собственномъ сознаніи, вызываетъ его, если онъ не возгордится своимъ поступкомъ, на желаніе совершенія еще боле добрыхъ длъ. Такъ это было съ Марьей Павловной. Радостное сознаніе того, что она пожертвовала собой для общаго блага, какъ бы подчеркнуло для нея прелесть самоотверженія просто для самоотверженія. И съ этой поры, какъ ни узокъ былъ кругъ ея дятельности въ тюрьм, на этапахъ, она пользовалась всякимъ случаемъ сдлать усиліе, жертву, для того чтобы сдлать доброе другимъ. Одинъ изъ теперешнихъ товарищей ея, Новодворовъ, шутя говорилъ, что Марья Павловна предается спорту благотворенія. И это была правда. Весь интересъ ея жизни состоялъ теперь, какъ для охотника найти дичь, въ томъ, чтобы найти случай служенія другимъ. И этотъ спортъ сдлался привычкой, сдлался дломъ жизни.

Всякій человкъ боле или мене служитъ и себ и другимъ. Одни большую часть своей дятельности направляютъ на служеніе себ и меньшую на служеніе другимъ, другіе, наоборотъ, меньшую употребляютъ на служеніе себ, а большую на служеніе другимъ. И если есть несчастные уроды, которые служатъ только себ, то есть и такіе исключительныя существа, которые сознательно служатъ только другимъ, и такова была теперь Марья Павловна.

* № 136 (рук. № 98).

Марья Павловна Щетинина была двушка высшаго круга. Теперь на ней ничего этаго не было видно. Это можно было узнать только по разсказамъ и потому, что она хорошо говорила на двухъ языкахъ. Теперь это было всегда готовое на служеніе другимъ добродушное существо,⁴⁵² не смотря на обращающую на себя вниманіе красоту лица и тла, совершенно равнодушное къ производимому на мущинъ своею вншностью впечатлнію. Она обувалась и одвалась не только просто, но бдно, въ особенности потому, что отдавала съ себя другимъ все, что присылалъ ей ея богатый братъ. Она была дочь богатаго генерала, мать ея умерла еще рано,⁴⁵³ и на 20-мъ году ушла изъ дома и отдалась революціонной дятельности. Недовольство своимъ привилегированнымъ положеніемъ проявлялось въ ней съ первой молодости. Еще ребенкомъ она испытывала отвращеніе къ господской жизни и безсознательно изъ двухъ лагерей: однихъ работающихъ, а другихъ ничего не длающихъ и строго взыскивающихъ съ работающихъ не могла не предпочитать работающихъ и безсознательно льнула къ нимъ. Обдъ съ слугами, повары у плиты, уборка комнатъ горничными, хуже всего дорогія платья, кучера на мороз и вызды, на которыхъ ей было скучно, — все это заставляло ее страдать.⁴⁵⁴ Революціонное ученіе народничества, съ которымъ ее познакомилъ учитель физики, ничего не открыло ей новаго, но привело въ сознаніе то, что было въ чувств. Ей вдругъ стало ясно, что все то, чего она стыдилась — своихъ грубыхъ вкусовъ, — было хорошо, а все то, чего она не могла достигнуть — спокойной роскошной жизни, — было дурно.⁴⁵⁵

Она сошлась съ курсистками и революціонерами и стала посщать ихъ собранія. Отецъ запретилъ ей.⁴⁵⁶ Это возмутило ее тмъ боле, что въ послднее время она узнала про безнравственную жизнь старика отца. Она объявила ему, что если онъ запрещаетъ ей общеніе съ тми людьми, которые ей дороги, она уйдетъ изъ дома. И дйствительно ушла и ухала съ товаркой въ провинцію⁴⁵⁷ въ кружокъ народниковъ и тамъ сначала поступила работницей на фабрику, а потомъ, не выдержавъ долго, перехала⁴⁵⁸ въ деревню, гд стала учить крестьянскихъ дтей. Ея обращающая на себя вниманіе физическая красота много доставляла ей непріятностей.⁴⁵⁹ Въ нее очень часто влюблялись и длали ей предложеніе, и всякій разъ она выражала удивленіе, что въ то время какъ было столько важнаго и интереснаго дла, можно было заниматься такими глупостями, какъ любовь, и [она питала] непреодолимое отвращеніе и гадливость къ тому, что скрывалось подъ этимъ чувствомъ. Такъ что близкіе ей люди знали это и уже не тревожили ее въ этомъ отношеніи, и въ знакомомъ кружк это спасало ее отъ непріятности любовныхъ предложеній. Но отъ незнакомыхъ она часто подвергалась грубымъ нападкамъ, въ особенности потому, что она одвалась по мщански. Отъ этихъ людей ее спасала большая физическая сила. Одинъ разъ на улиц офицеръ присталъ къ ней и до тхъ поръ не отставалъ, пока она, разсердившись, не схватила его за воротъ пальто и такъ встряхнула и толкнула о фонарный столбъ, что онъ радъ былъ, когда она пустила его.

Попала она подъ судъ и ссылалась въ каторгу на Кару за то, что, пріхавъ въ городъ, остановилась на квартир, гд была тайная типографія. Она приняла на себя выстрлъ, который былъ сдланъ въ темнот однимъ изъ революціонеровъ въ жандармовъ, длавшихъ обыскъ. На вопросъ, кто стрлялъ, не смотря на то, что она и не видала револьвера, она сказала, что это была она, спасая этимъ знаменитаго революционера, который былъ приговоренъ только къ ссылк и оттуда бжалъ заграницу. Какъ справедливо, что всякое злое дло, роняя человка въ его собственномъ мнніи, проторяетъ (если онъ только не раскается) дорожку къ еще боле злымъ дламъ, также справедливо и то, что всякій добрый самоотверженный поступокъ, поднимая человка въ его собственномъ сознаніи, вызываетъ его на желание совершенія еще боле добрыхъ и самоотверженныхъ длъ. Такъ это было съ Маріей Павловной. Радостное сознаніе, что она пожертвовала собою для общаго блага, какъ бы подчеркнуло для нея прелесть самоотверженія просто для самоотверженія. Кром того, дожидаясь суда, она въ тюрьм, гд не давали никакихъ книгъ, кром Новаго Завта, въ первый разъ прочла тамъ нагорную проповдь.⁴⁶⁰ Съ этой поры, какъ не узокъ былъ кругъ ея дятельности въ тюрьм, на этапахъ, она пользовалась всякимъ случаемъ сдлать усиліе, жертву, для того чтобы сдлать доброе другимъ.

* № 137 (рук. № 93).

Таковы были женщины, съ которыми путешествіе сблизило Маслову.

Изъ мущинъ же самымъ важнымъ лицомъ считался магистръ естественныхъ наукъ, смлый революціонеръ,⁴⁶¹ сынъ купца Новодворовъ.⁴⁶²

Новодворовъ считался всми тми, кто его зналъ, чрезвычайно умнымъ человкомъ. И онъ дйствительно долженъ былъ быть признанъ человкомъ огромнаго ума, если подъ умомъ разумть количество усвоенныхъ чужихъ мыслей. Если же подъ умомъ разумть способность самобытно смотрть на вещи, съ новой, своей, исключительной стороны и, вря себ, длать выводы изъ своего умственнаго опыта, то онъ былъ не очень уменъ. Способность ума была въ немъ скоре ограничена и неразвита вслдствіи привычки запоминать чужія мысли. Съ самыхъ первыхъ шаговъ жизни Новодворовъ, еще будучи Степашей, имлъ огромный успхъ и представлялся и родителямъ и учителямъ въ гимназіи чудомъ ума. И дйствительно, движимый самолюбіемъ, онъ быстро достигалъ всего того, за что брался и въ умственномъ, т. е. въ обогащеніи памяти чужими мыслями, развивался и шелъ впередъ вплоть до конца университета и до магистерскаго экзамена и диспута. Но тутъ онъ остановился въ своемъ умственномъ развитіи въ этомъ направленіи, также какъ люди останавливаются на извстномъ предл въ физическомъ.⁴⁶³ Сначала увеличенiе идетъ очень быстро, потомъ, какъ это бываетъ съ атлетами, останавливается и, наконецъ, спускается. Новодворовъ испыталъ это въ то время, какъ онъ кончалъ магистерскiй экзаменъ.⁴⁶⁴ Дальше въ этомъ направленіи некуда было идти. Онъ зналъ все, что было написано по избранному имъ предмету. Оставалось только прочитывать то, что вновь писалось по тому же предмету. Надо было удовольствоваться ролью пятистепеннаго ученаго. Оставленiе при университет и общаніе кафедры удовлетворило его не на долго. Ему нужно было первенство, то самое, которое онъ имлъ въ гимназіи и въ университет и передъ преподавателями и передъ товарищами, а этаго первенства въ профессорств не только не было, но было совершенно обратное. Въ диссертаціи онъ рискнулъ высказать не чужія, а свои мысли о пангенезис. Диссертація его, напечатанная въ журнал, была осмяна. И въ это время поднялась студенческая исторія, въ которой онъ, съ цлью полученія кафедры, примкнулъ къ противникамъ студенческаго движенія и подвергся нападеньямъ всей либеральной партіи. Тогда онъ похалъ заграницу и посл свиданія съ главарями революціоннаго движенія вдругъ перемнилъ свои взгляды и вернулся революціонеромъ и скоро занялъ удовлетворявшее его самолюбіе положеніе руководителя партіи. Многіе изъ знавшихъ его удивлялись той перемн, которая произошла въ немъ, но перемна эта была вполн естественна. Вс высказываемыя имъ мысли, и прежде и теперь, были не его мысли, не были связаны съ его внутренней жизнью, а были запомнены имъ къ достиженію извстной цли. Цль измнилась, понадобились для достижения ея другія мысли, и потому очень естественно, что онъ запомнилъ эти мысли и высказывалъ ихъ, какъ онъ умлъ, съ большой убдительностью.

Прежде это были мысли о ножкахъ каракатицы и пангенезис, теперь это были мысли о прибавочной стоимости и желзномъ закон. Вообще обо всемъ, о чемъ онъ говорилъ, онъ высказывался съ большою убжденностью, преимущественно потому, что съ большою узостью взгляда и, главное, съ сознаніемъ совершенной непогршимости, которое дйствовало на слушателей. Онъ очень многое зналъ благодаря своей огромной памяти и потому привыкъ окончательно ршать всякіе научные вопросы и точно также ршалъ и вопросы нравственные и художественные. Поступки и художественныя произведенія, какія бы то ни было, не возбуждали въ немъ никакихъ чувствъ, помимо того, что они были ему выгодны или невыгодны. Ни про какой поступокъ, если только онъ не касался его лично и онъ не зналъ о немъ мннія авторитетовъ, хорошъ онъ или дуренъ, точно также онъ не могъ сказать ни про псню, ни про картину, ни про стихотвореніе — хорошо оно или дурно; но онъ считалъ своей обязанностью образованнаго человка высказывать о нихъ сужденіе, и онъ ршительно высказывалъ ихъ, соображаясь съ тмъ, что онъ читалъ въ признаваемыхъ имъ хорошихъ книжкахъ. Тогда уже мнніе его было непоколебимо. Такъ что онъ былъ совершенно непроницаемъ ни для какихъ живыхъ мыслей. Въ особенности если ему уже случалось высказать о предмет свое мнніе, это мнніе казалось ему священнымъ уже потому, что оно было высказано имъ.

Ко всмъ людямъ, мущинамъ, онъ относился какъ къ соперникамъ во всхъ отношеніяхъ и охотно поступилъ бы съ ними, какъ старые самцы обезьяны поступаютъ съ молодыми, если бы могъ. Онъ вырвалъ бы весь умъ, вс способности у другихъ людей, только бы они не мшали проявленiю его способностей. Нехлюдовъ былъ ему въ высшей степени противенъ, и онъ постоянно старался длать ему непріятное. Хорошо же онъ относился къ людямъ только тогда, когда они служили ему, преклонялись передъ нимъ. Такъ онъ относился къ опропагандированному имъ рабочему Кондратьеву, который шелъ теперь съ нимъ въ Якутскую область.

Съ женщинами же, хотя онъ принципіально и былъ за женскій вопросъ, онъ обращался презрительно, считая ихъ всхь въ глубин души глупыми и ничтожными, за исключеніемъ тхъ, въ которыхъ онъ былъ влюбленъ и пока онъ былъ влюбленъ въ нихъ. И съ тми, въ кого онъ былъ влюбленъ, былъ восторженно сантименталенъ.⁴⁶⁵ Къ здоровью своему онъ былъ очень заботливъ и до послдней степени мнителенъ, не смотря на очень сильное сложеніе и здоровье. Всякую религію онъ считалъ атавизмомъ, варварствомъ; понятіе Бога ненавидлъ и признавалъ истиннымъ только дарвинизмъ и законы матеріальнаго міра. На положеніе свое теперь, на пути въ каторгу, онъ смотрлъ то съ гордостью мученика и опаснаго врага правительства, который еще покажетъ себя, — онъ все старался бжать, — то чаще всего какъ на ужасную ошибку.⁴⁶⁶

Человкъ этотъ, съ самаго вступленія Масловой въ ихъ кружокъ, сталъ смотрть на нее нехорошимъ, который она очень хорошо знала, взглядомъ, но потомъ, подъ вліяніемъ серьезной защиты Ранцевой, онъ оставилъ ее и обратилъ свои чувства въ сторону Птички; Маслову же онъ дружелюбно-шуточно прозвалъ donna Catharina. Маслова уважала его, боялась и не любила.

* № 138 (рук. № 89).

Съ остальными тремя Нехлюдовъ не могъ общаться душевно, хотя отношенія между нимъ и ими были хорошія. Изъ остальныхъ трехъ самый оригинальный былъ плшивый бородатый Вильгельмсонъ, тотъ черный мрачный человкъ съ глубоко подъ лбомъ ушедшими глазами, котораго Нехлюдовъ замтилъ еще въ контор, гд онъ въ первый разъ увидалъ политическихъ. Вильгельмсонъ былъ сынъ небогатаго помщика. Онъ по студенческой исторіи былъ выгнанъ съ перваго курса. Ршилъ пойти въ народные учителя. Его арестовали за вольныя мысли, которыя онъ передавалъ ученикамъ и связи съ народниками и сослали въ дальній уздный городъ Архангельской губерніи. Тамъ онъ жилъ одинъ, питаясь однимъ зерномъ, и составилъ себ философскую теорію о необходимости матерьяльно воскресить всхъ умершихъ.

Вмст съ этимъ онъ не переставая возмущался на насилія, которыя производились надъ его друзьями, и бжалъ, былъ пойманъ въ конспиративной квартир, гд былъ типографскій станокъ. Его сослали въ Якутскую область.

Нехлюдовъ не то что не полюбилъ его, но никакъ не могъ сойтись съ нимъ, въ особенности, что со всми добрый Вильгельмсонъ былъ особенно недоброжелателенъ и строгъ къ Нехлюдову. Въ жизни Вильгельмсонъ былъ аскетомъ. Питался однимъ хлбомъ и былъ двственникъ. Несимпатичны же были Нехлюдову Новодворовъ и Кондрашевъ.

* № 139 (рук. № 91).

Пятый и послдній, Семеновъ, былъ единственный сынъ заслуженнаго генерала, помщика южныхъ губерній. Это былъ даровитый, прекрасно воспитанный юноша, котораго ожидала во всхъ отношеніяхъ блестящая карьера. Кром того, что онъ прекрасно говорилъ на 3-хъ языкахъ, у него былъ задушевный баритонъ, которымъ онъ прекрасно владлъ, такъ что онъ былъ балованный счастливецъ. Вс, кто его зналъ, любили его. Еще въ университет онъ попалъ въ революцiонный кружокъ и отчасти изъ самолюбія — онъ всегда выдавался среди товарищей, — отчасти изъ дружбы, главное же, изъ желанія жертвы и подвига страстно отдался длу служенія задавленному народу. Деятельность его состояла въ томъ, что онъ, благодаря своей привлекательности, вербовалъ въ самыхъ разнообразныхъ кругахъ членовъ революціонной партіи, составлялъ прокламаціи, распространялъ ихъ и давалъ большія деньги на революціонное дло. Онъ отдалъ свое 100-тысячное состояніе, его арестовали, судили и приговорили къ ссылк. Онъ бжалъ, ранивъ жандарма, его приговорили къ смертной казни, замнивъ ее бессрочной каторгой, и продержали два года въ тюрьм. Въ тюрьм у него сдлалась обычная тюремная чахотка, и теперь его, съ кавернами въ легкихъ и ночными потами, худющаго и кашляющаго кровью, вели на каторгу въ Кару.

Это былъ человкъ теперь самыхъ разнообразныхъ настроеній: то онъ бывалъ необыкновенно веселъ, нженъ, и добръ, то мраченъ и озлобленъ, но и въ томъ и въ другомъ состояніи онъ неизбжно заражалъ другихъ своимъ настроеніемъ, такъ онъ былъ искрененъ и, несмотря на свою болзнь, привлекателенъ и физически и нравственно.⁴⁶⁷ Нехлюдовъ нжно, какъ меньшаго брата, полюбилъ его.

*, ** № 140 (рук. № 92).

Другой, тоже очень уважаемый, хотя и мене Новодворова, политическій ссыльный былъ Анатолій Крыльцовъ.

Анатолій Крыльцовъ былъ также способенъ, какъ и Новодворовъ, но отличался отъ него одной, кажущейся незамтной, но рзко отличавшей его отъ Новодворова чертой: онъ не высоко цнилъ себя и потому высоко цнилъ другихъ и понималъ ихъ и потому постоянно росъ и совершенствовался самъ.

Анатолій Крыльцовъ былъ единственный сынъ заслуженнаго генерала, помщика южныхъ губерній. Отецъ его умеръ. Оставалась одна мать, даровитая женщина, страстно любившая сына. Юношу ожидала во всхъ отношеніяхъ блестящая карьера. Кром того, что онъ былъ красивъ, прекрасно воспитанъ и любезенъ, т. е. вызывалъ любовь къ себ, онъ былъ необыкновенно способенъ къ умственнымъ занятіямъ. Онъ шутя кончилъ первымъ кандидатомъ математическаго факультета и, не приписывая никакого значенія ни своимъ знаніямъ, ни своему диплому, который онъ пріобрлъ больше для матери, поступилъ вновь на естественный факультетъ. На второмъ курс естественнаго факультета онъ попалъ въ революціонный кружокъ и отчасти изъ самолюбія — онъ всегда выдавался среди товарищей, — отчасти вслдствіи негодованія противъ грубаго насилія правительства, отчасти изъ дружбы, главное же, изъ чувства собственнаго достоинства, желанія показать, что онъ не боится и готовъ на жертву, онъ отдался революціонной дятельности. Дятельность его состояла въ томъ, что онъ, благодаря своей привлекательности, вербовалъ въ самыхъ разнообразныхъ кругахъ членовъ революціонной партіи, покупалъ запрещенныя книги и давалъ ихъ читать и давалъ деньги на революціонное дло. Его арестовали и посадили въ тюрьму, гд содержались политические. Это было въ самое жаркое время борьбы правительства съ революціонерами: были убиты Кропоткинъ, Мезенцевъ, были открыты подкопы, и половина Россіи была на военномъ положеніи.

Въ томъ университетскомъ город, въ политическомъ отдленіи тюрьмы, въ которую былъ посаженъ Крыльцовъ, властвовалъ отъ природы недалекій и ненравственный Генералъ-адъютантъ, совершенно одурвшій отъ данной ему власти и желанія отличиться ршительными мрами.

Въ тюрьм въ одно время съ Крыльцовымъ сидло человкъ 10 политическихъ. Они вс по обычаю тюрьмы перестукивались. Крыльцовъ скоро понялъ [1 неразобр.], разсказалъ, кто онъ, и ему разсказали его сосди, кто они. Въ тюрьм этой, какъ и во всхъ этихъ ужасныхъ учрежденіяхъ, было то, что чмъ выше было начальство (и потому, что оно боле развращено, и потому, что оно не видитъ всей жестокости творимыхъ ими длъ), тмъ оно было жесточе, и чмъ ниже, ближе къ самому длу, тмъ добре. Такъ было и здсь. Начальство требовало строгой одиночности, а сторожа допускали не только перестукиваніе, но и выпускали нкоторыхъ изъ содержимыхъ въ коридоръ. Они подходили къ двернымъ окошечкамъ и разговаривали, передавали новости города, пли иногда хоромъ. Изъ всхъ, сидвшихъ тогда въ тюрьм, Крыльцовъ больше всхъ обратилъ вниманіе и сблизился съ знаменитымъ революціонеромъ, который бжалъ потомъ, и съ другимъ, очень нервнымъ человкомъ, котораго онъ встрчалъ на вол и который сошелъ съ ума въ этой тюрьм. Ближе же къ нему сидвшіе три заключенные по одному длу мене занимали его. Одинъ былъ бывшій студентъ, человкъ странный, говорившій всегда какими то загадочными выраженіями, потомъ Полякъ, совсмъ молодой человкъ, Лозинскій, и мальчикъ, черненькій Еврей, которому на видъ казалось лтъ 15, но которому и въ дйствительности было только 17 лтъ. Оба эти молодые человка, Лозинскій и Розовскій, такъ звали еврейчика, были такъ молоды и жалки, что сторожа пускали ихъ ходить по коридору, и они часто подходили къ двери Крыльцова и говорили съ нимъ. Крыльцовъ давалъ имъ папиросы, они разсказывали ему про то, что знали. Взяты они были за то, что передавали брошюры. Дло это было не важное, и за это ихъ могли только сослать, но случилось, что когда ихъ повели 3 солдата, то тотъ, бывшій студентъ, который сидлъ теперь съ ними, подговорилъ ихъ броситься на солдатъ, отнять ружья и бжать. Это не удалось, и ихъ должны были судить за покушеніе на нападеніе съ оружіемъ и приговорили двоихъ, Лозинскаго и Розовскаго, къ смертной казни. Тотъ же, бывшій студентъ, куда-то изчезъ. Какъ потомъ узнали, онъ выдалъ товарища, и его выпустили.

Вернувшись изъ суда, Лозинскій и Розовскій сами разсказали сотоварищамъ ршеніе суда. Товарищи успокаивали ихъ, что преступленiе такъ не важно, что ни въ какомъ случа не конфирмируется ршеніе генералъ губернаторомъ.⁴⁶⁸ И еврейчикъ Розовскій совершенно успокоился и, какъ всегда, по вечерамъ посл поврки подходилъ по сводному коридору къ двери Крыльцова, курилъ папиросы, которыя онъ давалъ ему.⁴⁶⁹ Лозинскій же, блокурый, кудрявый, съ широкимъ лбомъ и синими глазами и блой крпкой шеей, красивый юноша, сдлался очень сосредоточенъ, читалъ евангеліе и прощался съ сестрой и братомъ, которые приходили къ нему. Все это разсказывалъ Крыльцову Розовскій своимъ тонкимъ голоскомъ съ еврейскимъ акцентомъ. Оба съ Крыльцовымъ осуждали Лозинскаго за его сантиментальность. Разговоры съ беззаботнымъ, веселымъ Розовскимъ и начавшійся допросъ знаменитаго революціонера, который тоже каждый день передавался Крыльцову перестукиваніемъ, такъ заняли Крыльцова, что онъ совсмъ забылъ думать о приговор надъ двумя юношами. Вдругъ, 5 дней посл того, какъ Розовскаго и Лозинскаго водили на судъ, добродушный, недавно поступившій сторожъ принесъ Крыльцову купленный табакъ и чай и, отдавъ вещи и сдачу, остановился, хотлъ что то сказать, началъ, прокашлялся и остановился.

— Что ты? — спросилъ Крыльцовъ.

— Да полно, сказывать ли? — Онъ вздохнулъ и тряхнулъ головой.

— Объ комъ, обо мн?

— Нтъ, объ васъ ничего, а должно ребятамъ конецъ.

— Какимъ ребятамъ?

— А полячку съ еврейчикомъ.

— Какъ? Какой конецъ?

— Плотники пришли, строятъ.

— Какіе плотники? что?

— Шафотъ устанавливаютъ тутъ на двор на нашемъ. Не хотлъ сказывать. Только не говорите никому. Пуще всего имъ не надо сказывать, — добавилъ сторожъ дрожащимъ голосомъ и ушелъ.

Крыльцовъ слышалъ, какъ шаги его простучали подъ сводами, какъ онъ подошелъ еще въ конецъ къ окошечку сотоварища и, вроятно, тоже разсказывалъ.

Обыкновенно перестукивались обо всхъ важныхъ новостяхъ тюрьмы, но теперь ни Крыльцовъ не стучалъ, ни къ нему не стучали — это было слишкомъ страшно и потомъ почему то боялись, также какъ и сторожъ, чтобы не узнали т, кого это касалось. Вроятно, они не знали. Чувства ужаса, злобы, безсилія и отчаянія весь вечеръ волновали Крыльцова и умрялись только надеждой, что этаго не будетъ, что что-нибудь случится и помшаетъ этому. Въ коридорахъ и въ камерахъ весь вечеръ была страшная тишина. — Только сторожъ посл поврки еще разъ подошелъ къ оконцу Крыльцова. Крыльцовъ еще издалека услыхалъ его и вскочилъ съ постели и подошелъ къ двери и шопотомъ — видно, ему надо было подлиться съ кмъ-нибудь своимъ волненіемъ — сообщилъ ему, что привезли палачей изъ Москвы и что устанавливаютъ дв вислицы.

— Мимо нихъ и пройти боюсь, — сказалъ онъ.

Крыльцовъ понялъ, что, них значитъ: Лозинскаго и Розовскаго.

— Вотъ до чего доводятъ, — сказалъ сторожъ и какъ будто икнулъ, отошелъ отъ двери на цыпочкахъ, а потомъ пошелъ во всю ногу. Только что сторожъ отошелъ, Розовскій, камера котораго была напротивъ наискоски, закричалъ своимъ тонкимъ голосомъ:

— Что онъ вамъ разсказывалъ, Крыльцовъ?

— Ничего, онъ объ табак, — отвтилъ Крыльцовъ.

Все затихло, Крыльцовъ не спалъ всю ночь. И только что задремалъ передъ утромъ, какъ услыхалъ желзный звукъ отпираемой двери и шаги не одного, а многихъ людей. Это были смотритель, его помощникъ и караулъ. Они прошли къ камер Лозинскаго и Розовскаго и остановились противъ нихъ. Тишина была мертвая. Вдругъ среди этой тишины раздался особенный, не похожій на его обыкновенный, голосъ помощника.

— Лозинскій, — какъ будто взвизгнулъ онъ, — вставайте. Надвайте чистое блье, — сказалъ онъ уже проще.

И опять все затихло. Крыльцовъ, прижавшись головой къ отверстію, ловилъ вс звуки. Кто-то изъ караульныхъ кашлянулъ. Дверь Лозинскаго дрогнула, очевидно онъ прислонился къ ней, и послышался его странно спокойный голосъ, произносящей страшные слова:

— Разв казнь утверждена? — сказалъ онъ.

Крыльцовъ не слыхалъ, что ему отвтили. Но вслдъ зa этимъ загремлъ замокъ двери его камеры, дверь завизжала, и они, войдя въ камеру, поговорили тамъ, чего не могъ разслышать Крыльцовъ. Потомъ дверь опять отворилась, и Крыльцовъ услыхалъ знакомые элегантные спокойные шаги Лозинскаго, который вышелъ и пошелъ къ дверямъ камеръ товарищей, какъ понялъ Крыльцовъ, прощаться съ ними. Онъ пошелъ сначала въ другую отъ Крыльцова сторону. Смотритель же между тмъ, его помощникъ, офицеръ и сторожа — вс отошли отъ его камеры и остановились прямо противъ камеры Крыльцова, которая была рядомъ съ камерой Еврейчика Розовскаго. Крыльцовъ стоялъ у оконца своей камеры, видлъ при свт лампы лицо смотрителя — здороваго, краснощекаго, рябого, въ обыкновенное время звроподобнаго человка. Теперь лицо это было блдно, нижняя губа тряслась, и онъ судорожно вертлъ портупею своей шашки, ожидая возвращенія Лозинскаго. Вс молчали, такъ что Крыльцовъ издалека услыхалъ приближающіеся теперь шаги Лозинскаго. Крыльцовъ не видалъ еще Лозинскаго, но узналъ, что онъ подходитъ, потому что вс стоявшіе въ коридор какъ будто испуганно отступили и дали ему дорогу. Лозинскій подошелъ къ камер Крыльцова и молча остановился. Подъ прекрасными, мутно смотрящими теперь глазами, было черно, и все лицо какъ будто осунулось внизъ.

— Крыльцовъ, есть у васъ папиросы? — сказалъ онъ точно не своимъ горловымъ голосомъ.

Крыльцовъ не усплъ достать свои папиросы, какъ помощникъ смотрителя поспшно досталъ портсигаръ и подалъ ему. Онъ взялъ одну, расправилъ, закурилъ, посмотрлъ на Крыльцова. Крыльцовъ съ ужасомъ смотрлъ на этаго сильнаго, полнаго жизни человка и не врилъ тому, что было, и ничего не понималъ.

— Скверно, Крыльцовъ. И такъ жестоко и несправедливо. — Онъ нервно курилъ, быстро выпуская дымъ.

— Я вдь ничего не сдлалъ... Я... — онъ нахмурился самъ на себя и топнулъ ногой и замолчалъ.

Крыльцовъ тоже молчалъ, не зная что сказать. Въ это время по коридору почти бгомъ пробжалъ къ Лозинскому черноватенькій Розовскій съ своимъ дтскимъ личикомъ.

— A мн вчера докторъ прописалъ грудной чай, — послышался его неестественный веселый тонкій еврейскій голосъ. — Я еще выпью. И мн папироску, Крыльцовъ.

— Что за шутки! Розовскій! Идемъ, — опять тмъ же визгливымъ голосомъ, очевидно съ трудомъ, выговорилъ смотритель. Лозинскій отошелъ, и на мсто его у окна показались черные, влажно блестящіе глаза Розовскаго и его искривленное неестественной улыбкой, испуганное срое лицо. Онъ ничего не сказалъ и не взялъ папиросы, а, только кивнувъ головой въ шапк торчащихъ черныхъ волосъ, почти бгомъ, вслдъ за Лозинскимъ и смотрителемъ, пошелъ по коридору. Стража шла за ними. Больше Крыльцовъ ничего не видлъ и не слышалъ. Въ коридор была гробовая тишина, а у него въ ушахъ все только звучалъ молодой звонкій голосъ Розовскаго: «еще выпью грудного чаю» и звукъ его шаговъ, мальчика, бжавшаго по коридору. Теперь ихъ вшали. Утромъ пришелъ сторожъ и разсказалъ прерывающимся голосомъ, какъ все свершилось. Лозинскій, красавецъ Лозинскій не противился, а только крестился всей ладонью и только послднюю минуту сталъ биться. Розовскій же не давался, визжалъ, плакалъ, все платье на немъ оборвали, таща его къ вислиц, а уже когда повисъ, только три раза вздернулъ плечами. Сторожъ представилъ, какъ онъ вздернулъ плечами, и махнулъ рукой.

Когда Крыльцова увидлъ посл этаго его товарищъ, онъ удивился, что въ густыхъ и мягкихъ вьющихся волосахъ его было много сдыхъ. Сторожъ же тотъ, который объявлялъ Крыльцову о томъ, что длалось, и видлъ, какъ вшали, былъ смненъ и, какъ потомъ узналъ Крыльцовъ, вечеромъ того дня убжалъ въ поле и тамъ былъ взятъ мужиками и приведенъ въ городъ сумашедшимъ.

Когда Крыльцова выпустили, онъ тотчасъ же похалъ⁴⁷⁰ въ Петербургъ и примкнулъ къ дезорганизаціонной групп, имвшей цлью уничтоженіе существующаго правительства. Для того чтобы уничтожить его, было только два средства: завладть войсками и терроризировать правительство такъ, чтобы оно само отказалось отъ власти и призвало народъ. Крыльцовъ принялъ участіе въ той и въ другой дятельности. Его опять арестовали, судили и приговорили къ смертной казни, замнивъ ее безсрочной каторгой, и продержали два года въ тюрьм. Въ тюрьм у него сдлалась обычная тюремная чахотка, и теперь его, съ кавернами въ легкихъ и ночнымъ потомъ, худющаго и кашляющаго кровью, вели на каторгу въ Кару.

Тогда какъ Новодворовъ хотя въ душ и раскаивался часто въ томъ, что онъ сдлалъ, онъ на словахъ постоянно выражалъ вру въ важность революціоннаго дла, надежду на то, какъ то, что сдлано имъ, принесетъ плоды, какъ онъ вновь вернется и какъ станетъ теперь дйствовать, составлялъ руководство для оставшихся о томъ, какъ они должны вестись, давая чувствовать свое значеніе въ этомъ дл.

Крыльцовъ, напротивъ, никогда ни на минуту не сомнвался въ томъ, что дла революціи проиграны, признавалъ себя побжденымъ, но вмст съ тмъ зналъ, что онъ не могъ поступать иначе, какъ такъ, какъ онъ поступалъ, не раскаивался и жаллъ не о томъ, что онъ побжденъ, а просто о томъ, что кончалась его личная здсь жизнь, которую онъ любилъ; любилъ же онъ жизнь въ особенности потому, что онъ любилъ всхъ людей, видлъ въ нихъ не соперниковъ, а или помощниковъ или сотоварищей несчастья и⁴⁷¹ былъ любимъ именно за то, что онъ былъ всмъ товарищъ и помощникъ. Къ женщинамъ онъ относился особенно осторожно, потому что боялся своей чувственности, которую онъ не любилъ и съ которой постоянно боролся, и женщины чувствовали въ немъ и страсть и сдержанность и любили его за это. Теперь, на пути, онъ не переставая боролся съ дурнымъ чувствомъ къ Масловой. Въ борьб этой поддерживала его Марья Павловна, съ которой онъ былъ братски друженъ и мнніемъ которой онъ особенно дорожилъ. Но кромвсхъ этихъ вншнихъ интересовъ, у Крыльцова былъ еще одинъ внутренній, задушевный интересъ: это былъ вопросъ, кончена ли его жизнь или нтъ. Его такъ занималъ и мучалъ вопросъ о томъ, кончена ли жизнь, правда ли, что у него неизлчимая чахотка, при которой ему остается, въ тхъ условіяхъ, въ которыхъ онъ жилъ, жизни два, три мсяца, или это неправда. Вопросъ этотъ такъ занималъ его — онъ ршалъ его по нскольку разъ на дню различно, — что онъ никогда не думалъ о томъ, чего онъ такъ страшно боялся, — о смерти: о томъ, что это такое та смерть, къ которой онъ шелъ быстрыми шагами. Это колеблющееся въ немъ пламя жизни придавало еще большую прелесть его и такъ отъ природы любезной (привлекательной) и физически и нравственно натур.

* № 141 (рук. № 92).

Набатовъ обратилъ на себя вниманіе необыкновенными способностями въ сельской школ. Учитель устроилъ ему помщеніе въ гимназію. Въ гимназіи, давая уроки съ 5 класса, онъ блестяще кончилъ курсъ съ золотой медалью. Еще въ 7-мъ класс онъ ршилъ не идти въ университетъ, а идти въ народъ, изъ котораго онъ вышелъ, чтобы просвщать своихъ крестьянскихъ братьевъ. Онъ такъ и сдлалъ, поступивъ писаремъ въ село. Въ сел, кром исполненія своихъ обязанностей, онъ читалъ крестьянамъ «Сказку о трехъ братьяхъ», «Хитрую механику», объяснялъ имъ обманъ, въ которомъ ихъ держатъ, и старался уговорить ихъ устроить комуну. Его арестовали, продержали въ тюрьм 8 мсяцевъ и, не найдя уликъ, выпустили.⁴⁷² Освободившись отъ тюрьмы, онъ тотчасъ же пошелъ въ другую деревню и, устроившись тамъ учителемъ, длалъ тоже самое. Его опять взяли и опять продержали годъ. Благодаря ловкости и сдержанности при допросахъ и внушающей довріе прямот и добродушiю, которыми онъ дйствовалъ на своихъ судей, его опять выпустили, и онъ, оставивъ въ тюрьм революціонныя связи, опять пошелъ въ народъ, устроилъ общинную слесарню и поттребительное товарищество. Его опять взяли и въ этотъ разъ,⁴⁷³ продержавъ 7 мсяцевъ, приговорили къ ссылк, такъ что онъ провелъ половину взрослой жизни въ тюрьм.

* № 142 (рук. № 92).

Другой человкъ изъ народа, Маркеллъ Кондратьевъ, былъ человкъ иного склада. Это былъ человкъ, родившійся въ каморк на фабрик. Въ фабричной школ онъ выказалъ большія способности и былъ первымъ ученикомъ. По праздникамъ онъ бгалъ съ ребятами въ садъ фабриканта за яблоками, на Рождество ходилъ на елку, устроенную женой фабриканта, гд ему съ ребятами дарили копечные гостинцы, и съ 12 лтъ, глядя на жизнь директоровъ и служащихъ, почувствовалъ всю несправедливость положенія рабочаго.

Идеалы соціалистическіе представлялись ему въ очень смутной форм, въ род того, какъ представляется царство небесное врующимъ. То, что, по его мннію, нужно было длать для достижения этого идеала, было также ясно, какъ и то, что, по мннію врующаго, нужно длать для достиженія царства Божьяго. Нужно было разрушать все существующее, въ особенности капиталистическiя учрежденiя, въ которыхъ ему представлялось все зло. Точно также онъ относился и къ религіи. Понявъ съ помощью революціонерки нелпость той вры, въ которую онъ врилъ, и съ усиліемъ и сначала страхомъ, а потомъ съ восторгомъ освободившись отъ нея, онъ удовлетворился радостью разрушенія, — не уставалъ, когда случалось, смяться надъ попами и осуждать ихъ, но изъ за этихъ развалинъ разрушенія и не видлъ необходимости воздвиженія чего нибудь новаго на мсто разрушеннаго. Онъ и не замтилъ, какъ его прежнія убжденія, принятыя на вру, замнились новыми соціалистически-революціонными убжденіями, точно также, какъ и т, принятыми только на вру. Разница съ прежними была та, что эти были разумне прежнихъ, и еще та, что т не вызывали недобрыхъ чувствъ, а эти вызывали ихъ. Какъ въ соціальномъ, такъ и въ религіозномъ отношеніи имъ руководили теперь чувства⁴⁷⁴ только негодованія, зависти, потребности⁴⁷⁵ возмездія за все вынесенное зло его предками, имъ самимъ и безчисленными товарищами въ Россіи и за границей.

* № 143 (рук. № 92).

Вс эти люди пережили такъ много тяжелаго, и такъ страшно было ихъ будущее, что они боялись вспоминать о прошедшемъ, о томъ, что привело ихъ въ это положеніе, и также боялись думать о томъ, что въ будущемъ ожидаетъ ихъ. Вс постоянно находились въ приподнятомъ, возбужденномъ состояніи, въ род того, въ которомъ находятся люди на войн, гд не говорятъ ни о томъ, изъ за чего ведется война и зачмъ приняли участіе въ ней, ни о предстоящемъ сраженіи и объ ожидающихъ ранахъ и смертяхъ. Такъ было и здсъ. Для того чтобы быть въ состоянiи переносить мужественно настоящее положеніе, надо было не думать о немъ, развлекаться. И такъ они и длали. Они развлекались и веселились разговоромъ, и влюбленіемъ, и даже картами. Посл чаю Новодворовъ и птичка подсли къ Семенову и, доставъ карты, бумагу и карандашъ, устроили преферансъ. Выигрывать нечего было, потому что вс они жили общиной вс ихъ деньги были вмст, но они почти каждый вечеръ играли на деньги и очень горячились, выигрывая и проигрывая. Нынче они тоже собрались играть. Кондратьевъ по обыкновению досталъ книгу Капиталъ Маркса и собрался читать у лампы. Но ни тмъ не удалось играть, ни Кондратьеву читать. Завязался разговоръ, не утихавшій до полуночи. Ранцева шила, накладывала заплату на куртку Набатова, слушая разговоръ. Вра Ефремовна перемывала посуду, Марья Павловна укладывала спать Федьку, который не переставая болталъ. Сначала разсказывалъ Нехлюдовъ про политическія новости, которыя онъ прочелъ въ газет въ волостномъ правленіи. Потомъ всхъ занялъ Федька, который, напившись чаю, потребовалъ молиться Богу, при чемъ Ранцева разсказала, какъ ея маленькій сынъ, котораго нянька научила молиться Богу, подходилъ къ образу и стучалъ его, спрашивая: «Богъ! вы слышите?» Вс весело смялись.

* № 144 (рук. № 92).

Новодворовъ былъ женатъ церковнымъ бракомъ дйствительно на Вр Ефремовн. Они сошлись, когда оба были въ ссылк. Родился одинъ ребенокъ, умеръ, и посл этого Новодворовъ объявилъ ей, что онъ боле не любитъ ее и призналъ и себя и ее вполн свободными. Теперь Новодворовъ былъ, очевидно, влюбленъ въ Богомилову и предлагалъ ей бракъ, и она, ссылаемая только на поселеніе, колебалась — идти или не идти за нимъ, тмъ боле что она не любила его, а только была польщена его любовью. Она кокетничала.

* № 145 (рук. № 92).

Большинство тхъ ссыльныхъ въ Якутскую область и на каторгу людей, которыхъ узналъ Нехлюдовъ, начинали съ того, что, руководимые самыми естественными желаніями хорошихъ молодыхъ людей въ одно и тоже время длать самое лучшее и полезное дло и вмст съ тмъ отличиться, стали заниматься общими вопросами не своей [жизни], а народнаго блага. Сначала они учились, доставали книги, переписывали, читали ихъ и сообщали другимъ свои мысли и знанія. Въ начал своей дятельности большинство этихъ людей и не думало о революціи. Но правительство, подозрвая революціонныя стремления, схватывало ихъ, запирало, истязало и, главное, мшало длать начатое и признаваемое несомннно хорошимъ дло, и люди эти невольно были приводимы къ желанію избавиться отъ того, что мшало имъ. Средство избавиться была революція, и ихъ дятельность, чисто умственная, переходила въ практическую, и начиналась война съ правительствомъ.

* № 146 (рук. № 91).

— А помнишь татарина? Ружьемъ стрлялъ, плечамъ цловалъ, реформа кончалъ, — сказалъ Крыльцовъ, и Набатовъ съ своей необыкновенной памятью пересказалъ весь веселый разсказъ Щедрина о путешествіи персидскаго шаха.

Его перебивали, смялись и забыли карты. Вс стянулись около лампы на нарахъ. Симонсонъ между тмъ подошелъ къ Нехлюдову и, прямо глядя ему въ глаза своимъ дтски невиннымъ взглядомъ, сказалъ:

— Пойдемте сюда. Мн поговорить надо съ вами.

Онъ подошелъ къ окну и слъ на нары, заплетя ногу за ногу. Нехлюдовъ слъ рядомъ съ нимъ, тотчасъ же догадавшись, о чемъ онъ хочетъ говорить съ нимъ.

— Я смотрю на васъ, — сказалъ онъ, — врод какъ на опекуна Екатерины Михайловны. Вы, по крайней мр, взяли на себя заботу о ней и связаны съ ней, какъ она мн говорила, вашимъ прошедшимъ, и...

Онъ остановился и обратился къ Катюш, сидвшей подл двочки и похлопывавшей ее рукой, какъ усыпляютъ дтей.

— Екатерина Михайловна, — сказалъ онъ ей, — могу я все сказать Дмитрію Ивановичу?

— Да, разумется, можете, — сказала она, красня и тяжело вздыхая.

— Такъ считая васъ связаннымъ съ нею и вашимъ общимъ прошедшимъ и вашими общаніями, я считаю себя обязаннымъ объявить вамъ наше съ ней ршеніе и просить вашего согласія.

— То есть, что же? — спросилъ Нехлюдовъ, хотя ужъ зналъ что.

— То, что я въ первый разъ въ жизни люблю женщину, хочу соединить свою судьбу съ нею, и эта женщина — Екатерина Михайловна. Я спрашивалъ ее, хочетъ ли, можетъ ли она соединить свою судьбу съ моею, быть моей женой. Она сказала — да. Но подъ условіемъ вашего согласія. И вотъ я прошу его.

— Я не имю на это права, — сказалъ Нехлюдовъ. — Не то чтобы я не хотлъ, я предложилъ Катюш загладить свою вину и вотъ и продолжаю быть готовымъ на бракъ.

— Но она ршительно не хочетъ этаго. Мотивовъ ея я не знаю — догадываюсь и высоко цню. Но все-таки ршеніе ея неизмнно. Подойди къ намъ.

Катюша встала и подошла къ нимъ. Она стояла посереди наръ и смотрла то на того, то на другаго. Она очень перемнилась, похудла, прежняя припухлость и близна лица совсмъ изчезла. Она загорла, какъ бы постарла и имла видъ немолодой женщины.

** № 147 (кор. № 115).

— Ну, однако надо мн съ вами поговорить, — сказала Марья Павловна, обращаясь къ Нехлюдову. И Марья Павловна встртилась взглядомъ съ густо покраснвшей Катюшей. — Пойдемте сюда.

Марья Павловна пошла впередъ, въ дверь сосдней каморки — женской.

— У насъ событіе, — сказала она, какъ всегда, по дтски наивно усаживаясь движкомъ глубже на нарахъ и откидывая съ глазъ волоса своей красивой тонкой рукой. — Вы догадываетесь?

— Можетъ быть, что догадываюсь. О Симонсон?

— Да, — улыбаясь сказала Марья Павловна. — Видите ли, отъ васъ зависитъ.

— Отчего отъ меня?

— Отъ того, что ея ршеніе отказаться отъ васъ окончательно и безповоротно. И не надо говорить ей про это. Какъ только скажешь ей про это, она плачетъ.

— Да, — нахмурившись сказалъ Нехлюдовъ. — Но любитъ ли она его?

— Она? Не знаю. Думаю, что да, что она польщена его любовью. И главное, что она, принявъ его предложеніе, сжигаетъ свои корабли съ вами.

— Такъ что жъ я? — спросилъ Нехлюдовъ.

— А вы просто какъ человкъ ей близкій. Онъ хочетъ, чтобы вы выразили свое согласіе.

— Какъ это все странно!

— Да и мн жалко Владиміра, — говорила Марья Павловна, — Онъ былъ такъ свободенъ. И теперь эта страсть, какая то странная, нелпая, такъ захватила его, что онъ не можетъ побдить ее. Я ужъ пробовала говорить, но это безполезно. Онъ...

Въ это время Симонсонъ вошелъ въ дверь и подошелъ къ Нехлюдову и, прямо глядя ему въ глаза своимъ дтски-невиннымъ взглядомъ, сказалъ:

— Какъ я знаю, вы связаны съ ней.⁴⁷⁶ — Онъ остановился и⁴⁷⁷ какъ бы задумался. — Такъ считая васъ связаннымъ съ нею и вашимъ общимъ прошедшимъ и вашимъ общаніемъ, я считаю себя обязаннымъ объявить вамъ мое отношеніе къ ней.

— То есть, что же? — спросилъ Нехлюдовъ, невольно любуясь той простотой, правдивостью и чистотой, которая выражалась и въ лиц и въ словахъ Симонсона.

— То, что я люблю Катерину Михайловну.

— Я пойду позову ее, — сказала Марья Павловна и, вставъ, ушла въ дверь.

— Я спросилъ ее, хочетъ ли она соединить свою судьбу съ моей, быть моей женой, — продолжалъ Симонсонъ, — она сказала — да, но⁴⁷⁸ я знаю, что ей важно ваше согласіе.

— Какое же я имю право соглашаться и не соглашаться? — сказалъ Нехлюдовъ.⁴⁷⁹

— Ей это нужно, — сказалъ Симонсонъ. — Да вотъ и она. Катюша вошла и остановилась передъ ними съ взволнованнымъ и ршительнымъ лицомъ. Сдерживая дыханіе, она смотрла своими блестящими черными глазами то на того, то на другаго. Видно было, что для нея наступила ршительная минута. И она чувствовала это.⁴⁸⁰ Выраженіе лица ея было спокойное, твердое и серьезное. Только черные глаза особенно блестли.

— Я не знаю, почему нужно мое согласіе, — сказалъ Нехлюдовъ.

— Нужно, — прошептала она.

И Нехлюдовъ увидлъ на лиц ея прежнее при встрчахъ съ нимъ выраженіе какъ бы недовольства или враждебности къ нему, и это выраженіе огорчило Нехлюдова. «Неужели она все не можетъ простить?» думалъ онъ. А между тмъ она не только уже давно простила его, но любила его теперь лучше, чмъ когда нибудь любила прежде. И теперь уже не безсознательно, но сознательно отказывалась отъ него, для его же счастья.⁴⁸¹

— Ршайте сами, — сказалъ Нехлюдовъ.⁴⁸²

— Что мн ршать?—сказала она, вся покраснвъ и⁴⁸³ опустивъ голову.

— Что же...⁴⁸⁴ Какая я жена. Разв каторжная можетъ быть женою? Зачмъ же мн погубить Владиміра Ивановича?

— Это мое дло, — хмурясь сказалъ Симонсонъ. — Да и потомъ четыре года не вчность. Я буду ждать.

Она подняла голову и какъ бы удивленно и благодарно взглянула на Симонсона.

— Лучше оставьте меня, — сказала она и тихо заплакала.

Нехлюдовъ⁴⁸⁵ молча сидлъ противъ нея дожидаясь.

— Да, но если бы вышло помилованіе? — сказалъ онъ, когда замтилъ, что она успокоилась.

— Ну, тогда другое дло! — сказала она.

— Мн, напротивъ, чмъ тяжеле ваше положеніе, тмъ боле нужна вамъ можетъ быть моя любовь, — сказалъ Симонсонъ.

Она взглянула на него и улыбнулась, какъ бы удивляясь этой его любви.

— Такъ ршено? — сказалъ Нехлюдовъ, и странное чувство и радости за ея хорошее будущее и за свое освобожденіе и вмст съ тмъ обиды и ревности особенно къ высоко, выше себя цнимому имъ Симонсону, кольнуло его. — Что же, это очень хорошо, — сказалъ онъ. — Только вы, пожалуйста, дайте мн возможность еще быть полезнымъ вамъ.

— Намъ, — она сказала «намъ» и странно, какъ бы испытующе, взглянула на Нехлюдова, — ничего не нужно. А я вамъ уже и такъ всмъ обязана. Если бы не вы.... — она хотла сказать что то и остановилась.

— Наши счеты Богъ сведетъ, — сказалъ Нехлюдовъ. — Ну, и будетъ говорить... — прибавилъ онъ и замолчалъ. У него навернулись слезы.

Симонсонъ подошелъ къ Нехлюдову и пожалъ ему руку. Потомъ подумалъ и, слабо улыбаясь, потянулся къ нему и поцловалъ его и вышелъ.

Нехлюдовъ остался одинъ съ Катюшей.

— Скажите, — сказалъ онъ, — вы искренно любите его?

Она помолчала.

— Я вдь не знала никогда такихъ людей. Это совсмъ особенные люди. И Владиміръ Ивановичъ совсмъ особенный. И онъ такой чудесный.

Нехлюдовъ ничего не сказалъ и невольно тяжело вздохнулъ.

— Нтъ, вы меня простите, если я не такъ поступаю, какъ вы желали, — сказала она.

— Нтъ, все хорошо, все хорошо, — сказалъ Нехлюдовъ, чувствуя себя умиленнымъ до слезъ. — Только бы вышло помилованіе, — прибавилъ онъ и вышелъ съ ней вмст въ большую камеру.

* № 148 (рук. № 128).

Марья Павловна тотчасъ же встала и подошла къ Нехлюдову.

— Пойдемте въ ту камеру, мн поговорить съ вами надо. Нехлюдовъ пошелъ за нею сначала въ коридоръ, а потомъ въ сосднюю женскую камеру.

— У насъ событіе, — сказала Марья Павловна, по дтски, наивно усаживаясь глубоко на нарахъ и откидывая съ глазъ волоса своей красивой тонкой рукой. — Вы догадываетесь?

— Можетъ быть, что догадываюсь. О Катюш?

— Да, — грустно сказала Марья Павловна. — Видите ли, съ нашимъ Владимиромъ случилось что то необыкновенное и очень печальное. Вы, можетъ быть, замтили, онъ, такой свободный, сильный человкъ, совершенно ошаллъ, — Марья Павловна съ недоумніемъ и презрніемъ пожала своими сильными, казавшимися еще шире плечами въ блой кофт, — влюбился въ Катю самымъ глупымъ мальчишескимъ влюбленьемъ.

⁴⁸⁶ — Какъ странно, — сказалъ Нехлюдовъ,⁴⁸⁷ вспоминая все то, что онъ замтилъ.

— Владиміръ, прежде чмъ сказать ей, хочетъ говорить съ вами.

— Что же со мной говорить? Я не свободенъ, а она совершенно свободна, — сказалъ Нехлюдовъ...⁴⁸⁸

— Да, но видите ли. Я понимаю ее. Она не хочетъ вашего великодушія.⁴⁸⁹ Видите ли, это простая душа, много перенесшая, но она такъ тонко чувствуетъ. Когда я спрашивала ее про васъ, она мн сказала, что скоре повсится, чмъ согласится навязать себя вамъ. И я знаю. что это ршеніе ея безповоротно.

— Ну, такъ объ чемъ же говорить со мной, — сказалъ Нехлюдовъ.

— Онъ хочетъ, чтобы вы выразили свое согласіе.

— Какое же я имю право соглашаться или не соглашаться? Вопросъ, мн кажется, въ томъ, любитъ ли она его.

— Ну, въ этомъ я не компетентна, — улыбаясь своей милой улыбкой, сказала Марья Павловна. — Его нельзя не любить. Онъ такой хорошій человкъ. Но любитъ ли она его такъ, чтобы жениться, какъ онъ этого хочетъ, этого я не знаю.

Въ это время Симонсонъ съ опущенной лохматой головой вошелъ въ камеру и подошелъ къ Нехлюдову и, прямо глядя въ глаза своимъ дтски невиннымъ взглядомъ, сказалъ:

— Вы говорите обо мн и о ней? Да? — Онъ остановился и какъ бы задумался. — Я считаю васъ связаннымъ съ нею и вашимъ общимъ прошедшимъ и вашимъ общаніемъ и потому считаю себя обязаннымъ объявить вамъ мое отношеніе къ ней.

— То есть что же? — Спросилъ Нехлюдовъ, невольно любуясь той простотой и правдивостью, съ которой Симонсонъ говорилъ съ нимъ.

— То, что я люблю Катерину Михайловну.

— Я пойду позову ее, — сказала Марья Павловна и, вставъ, ушла въ дверь.

— И ршилъ просить ее соединить свою судьбу съ моей, быть моей женой, — продолжалъ Симонсонъ.