— Он тебе на допросе мое имя назвал… Значит, знал, что я живой… Если бы он заказал, он бы думал, что меня уже нету…

— Наоборот! Он и валил все на тебя, потому что думал, что тебя уже нету!

— Если бы он так думал, его бы Мангуст не убил!

Константин перестал улыбаться.

— Не понял.

Я не столько ему, сколько себе начал развивать мелькнувшее подозрение.

— То, что знает Адик, знает и Мангуст. Они друзья. Если они оба знают, что меня уже нет, чего им волноваться? Ты поехал ко мне, нашел мой труп на набережной… Они-то при чем? Все на меня списано. И деньги, и мебель… Чего им волноваться? Адик с тобой договаривается по-хорошему… Подожди!

Я налил себе коньяк, уже не думая про клизму. Залпом выпил и уставился в потолок.

— Излагай, советник, — напомнил о себе Константин.

— Если Адик, как ты говоришь, все деньги фирмы хапнул, зачем ему твои несчастные бабки? А?

— Мне не деньги нужны!

— Во-от, — наконец дошло до меня.— Во-от, в том-то все и дело!

— В чем дело? — насторожился Константин.

— Ты требовал невозможного!

— Почему?

— Потому что покупатель не отдавал мебель!… Адик тебя знает. Когда ты начал мебель требовать, он был готов ее выкупить за любые деньги! Чтобы только ты от него отстал. А покупатель не согласился… Ты нажимал все больше… и Адик решил линять…

— Стоп! — перебил меня Константин. — Адик бы мог все мне рассказать. Сдать мне покупателя. Я бы сам с ним договорился. Легко!

— Нет, Костя. Ты бы с ним не договорился.

— Почему?

— Адик тебя боялся… Но с тобой можно договориться за деньги. А покупателю Адик любые деньги предлагал… И тот не согласился… Он этого покупателя больше тебя боялся. Этот покупатель, Костя, еще покруче тебя будет!

Константин плеснул себе коньяку, отхлебнул.

— Интересно… И кто же он? Излагай, советник.

— Я не об этом сейчас думаю…

— А о чем же? — удивился Константин.

— О том, почему он мебель не отдает… Адик, если захочет, любого уговорит, без мыла в задницу влезет… А этого не уговорил… Ни за какие деньги… Значит…

— Что значит?

— Значит, эта мебель дороже денег!

— Как это может быть? — оторопел Константин, — Лучше гор — только горы! А дороже денег — только деньги!

— Я же говорю — Ильф и Петров… Двенадцать стульев…

Константин покрутил фужер в руках, посмеялся тихо.

— Думаешь, в стульях сокровище? Фуфло! Нидерландский дипломат все свои сокровища с собой вывез. Богатейший был человек. Антиквар. Какой ему смысл что-то здесь оставлять?… Все ненужное он здесь распродал. А все ценное увез! За его каретой обоз из шести телег тянулся… Мне месье Леон сам рассказывал…

— Зачем же француз это «ненужное» ищет?

— Он объяснил — память,— Константин рассердился.— Фуфло! Никакого золота в стульях нет. Не морочь ты мне голову, советник.

Я согласился с ним:

— Конечно, в гарнитуре не золото спрятано…

— А что же?

— То, что дороже золота…

Константин поставил фужер на столик.

— И ты знаешь, что это?

Я вспомнил свою картотеку в моем письменном столе. Как мне ее сейчас не хватало!

— У каждого человека свое понятие о ценностях… Я еще очень мало знаю про Геккерна… Но он был человек не простой… Очень не простой… Его из России выслали. По дороге могли обыскать. Выкрасть… Он мог что-то очень важное здесь оставить. Чтобы потом забрать… И не забрал. Не удалось… Слушай, Костя, если спустя столько лет месье Леон ищет этот гарнитур, значит, сокровище не потеряло свою цену!…

— Стоп! — грубо перебил меня Константин. — Допустим, ты прав. Гарнитур уже у покупателя! Он нашел сокровище. Так какого х… ему держать пустые стулья? Сдал бы их давно. И все бы довольны были.

— Кроме месье Леона.

Нет, нет, мама, пожалуйста. Это значит отравить весь вечер. Нет, не надо.

Константин подумал и сказал:

Ну, как хочешь.

— Не понял.

Так вот что, в конце вечера, перед ужином.

— Я же говорю — месье Леона интересует не гарнитур, а то, что в нем спрятано!

[(Входит .)]



— Это его проблемы! Он заказал мне гарнитур — я купил. Больше ни о чем мы с ним не договаривались. Что там в этой старой рухляди — меня не колышет. Я понятно излагаю? Я должен вернуть французу гарнитур. Остальное мне не интересно!

ЯВЛЕНИЕ VI

Те же и Старковский.

Я, улыбаясь, налил себе коньяку и залпом выпил.

Ну, несете?

— Зато мне интересно, Костя. И месье Леону. Нас это жутко интересует, Костя!

Ну, я пойду, Наташу посмотрю.

(Уходит с Александрой Ивановной.)

Нюхом конспиролога я чувствовал, что я на верном пути, что я почти у цели…



ЯВЛЕНИЕ VII

Константин смотрел на меня с нескрываемым интересом.

Люба и Старковский.

(несет три подушки, поддерживая подбородком, и роняет дорогой). Любовь Николаевна, не трогайте, я подберу. Ну, наделали вы. Надо только уметь распорядиться. Ваня, иди.

— Почему же покупатель гарнитур не отдает? Или еще сокровища там не нашел?…



ЯВЛЕНИЕ VIII

— Или не может его расшифровать,— подсказал я. — Ждет.

Те же и Ваня.

(несет еще). Теперь всё. Люба, у нас с Александром Михайловичем пари, кто больше заслужит орденов.

— Чего?

Тебе легко, ты всех знаешь, ты уже вперед заслужил, а я должен еще пленить прежде девиц, а потом уже получать награды. Я, значит, тебе даю вперед 40 очков.

— Адик знал, что французы приезжают?

Зато ты жених, а я мальчик.

Ну, я тоже не жених и хуже мальчика.

— Я сказал, что первого приедет заказчик. Пришлось сказать, чтобы Адик поторопился. Последний срок ему дал. А кто заказчик, Адик не знал…

Ваня! поди, пожалуйста, ко мне в комнату и принеси на этажерке клей и подушечку с иголками. (Ваня идет.) Только, ради бога, не разбей там чего.

Всё разобью. (Бежит.)

Только тут мне наконец все стало ясно. Первое июня! Никакой это не праздник — это день приезда заказчика. Вот почему так волновался Адик, вот почему он решил за границу линять! Вот почему он меня отправлял в Африку… И меня пожалел мой добрый начальник…



ЯВЛЕНИЕ IX

Весь детективный сюжет у меня выстроился с поразительной четкостью.

Люба и Старковский.

— Адик о приезде сказал покупателю. Тот отлично понял, кто заказчик. Он-то знает, кому мебель принадлежит. Он с нетерпением ждет француза, чтобы тот помог ему…

(берет ее за руку). Люба. Можно? Я так счастлив. (Целует руку.) Мазурка моя, но мне мало. В мазурке не успеешь сказать. А мне нужно сказать. Могу я телеграфировать своим, что я принят и счастлив?

Да, нынче вечером.

— В чем?

Еще одно слово: как примет это Николай Иванович? Говорили ли вы ему? Говорили ли вы ему? Да?

— Расшифровать документы, наверное…

Я не говорила. Но я скажу. Он примет, как он всё принимает теперь из того, что касается семьи. Он скажет: делай, как знаешь. Но в душе он будет огорчен.

Оттого, что я не Черемшанов? Оттого, что я камер-юнкер, предводитель?

Костя хватил коньяку и выругался длинно:

Да. Но я уже боролась с собой, обманывала себя для него. И не то что я меньше люблю его, что не делаю того, что он хочет, но оттого, что не могу лгать. И он сам говорит это. — Я слишком хочу жить.

— Ну, ты и накрутил дерьма, советник! Запутал меня в своих парижских тайнах! На хер мне они! Мне стулья нужны! Излагай имя покупателя! Быстро!

И это одна правда — жизнь. Ну, а он, Черемшанов?

Я подумал и сказал:

(взволнованно). Не говорите мне про него. Мне хочется осуждать его и осуждать его тогда, когда он страдает. И я знаю, что это оттого, что я виновата перед ним. Одно я знаю, что есть любовь, и, я думаю, настоящая любовь, которой я никогда не любила его.

Люба, правда?

— Кто он такой, знает Мангуст…

Вы хотите, чтобы я сказала, что я вас люблю этой настоящей любовью. Но я не скажу. Я, да, я люблю вас.

— Он-то откуда знает?

Вас...

— А по чьему приказу он Адика убил? Своего лучшего друга?

Тебя другой любовью, но и это не то. И та не то, и эта не то; если бы смешать.

— Не понял.

Нет, я доволен своей. (Целует руку.) Люба!

(отстраняет). Нет, давайте разбирать. Да вот и приезжают.

— Мангуст Адика убил, чтобы тот имя покупателя тебе не назвал. Убил по его приказу! «Вересковый мед»! Понимаешь?

(Входят )

— А кто же тебя заказал?



Я еще подумал и ответил:

ЯВЛЕНИЕ X

Те же и княгиня с Тоней и девочкой.

— Тоже… покупатель…

Мама сейчас выйдет.

— Ты-то при чем? Разве ты его знаешь?…

Мы первые?

Надо кому-нибудь, я предлагал сделать гуттаперчевую даму первою.

Я вспомнил, как мы с оценщиком осматривали мебель на Большой Морской. Осматривал ее он, конечно. Я стоял у высокого голого окна и глядел на заснеженную в синих сумерках улицу и на ярко освещенные желтые окна ресторана на той стороне. За большими окнами ресторана мелькали тени. Я ждал, когда кончит оценщик, чтобы поставить свою подпись под описью. Вдруг раздался грохот в просторной нежилой комнате. Оценщик уронил тяжелый стул. Я пошел ему помочь. Оценщик суетился и отпихивал меня от стула. Я, как хозяин, отодвинул его плечом и взял стул. Тогда я и увидел медную бирочку на днище. Но прочесть иностранные буквы не успел. Не об этом я думал. Нужен был мне этот проклятый гарнитур!

(Выходит приносит.)



— Но оценщик-то этого не знал… — закончил я свой рассказ Константину. — Он подумал, что я догадался, чья это мебель! И сказал об этом покупателю…

ЯВЛЕНИЕ XI

— Блин!

Те же, Степа и Ваня.

Я вчера думал видеть вас у итал[ьянцев].

На меня снова смотрели глаза цвета «металлик», сверкнула золотая фикса.

Мы были у тети, шили бедным.

— Что ж ты молчал про оценщика, падло?!

(Входят .)

— Я говорил…



— Что ж ты не сказал, что он бирочку видел?!

ЯВЛЕНИЕ XII

— Забыл…

Те же, Марья Ивановна, графиня, студенты, дамы.

— Час морочил мне голову сраными тайнами, а простую вещь забыл!

. Николая Ивановича мы не увидим?

— Не в этом дело! — дошло наконец до меня.— Оценщик тоже знает покупателя!

Нет, он никогда не выходит.

— Откуда был оценщик?

Кадриль, пожалуйста. (Хлопает в ладоши.)

(Расставляются. Танцуют.)

— Из антикварного… На Некрасова…

(подходит к Марье Ивановне). Он в ужасном волнении. Он был у Бориса Александровича и пришел, увидал бал и хочет уезжать. Я подошла к двери и слышала его разговор с Александром Петровичем.

— Блин! Как зовут его?

Что же?

Rond des dames. Les cavaliers en avant.⁶⁸

— Не помню…

Он решил, что невозможно жить, и уезжает.

— Блин!

Что за мучитель этот человек! (Уходит.)

Мы подписали опись и зашли с оценщиком в ресторан. Сначала по рюмке выпили в баре. И познакомились…

Сцена переменяется. Комната . Слышна музыка издалека. Он одет в пальто и кладет письмо на стол. С ним оборванный .



— Его зовут Толя! — вспомнил я седого оценщика.

ЯВЛЕНИЕ I

Николай Иванович и Александр Петрович.

— А отчество?

Будьте спокойны, пройдем до Кавказа без гроша. А там уже вы устраивайте.

— Толя… Он сказал просто Толя…

До Тулы доедем, а там — пойдем. Ну, всё готово. (Кладет письмо на середину стола и выходит. Встречается с Марьей Ивановной.)

— Блин…



Константин вынул из кармана пиджака сотовый телефон, посмотрел на часы и набрал номер. Директора магазина он знал отлично. Ну как же, антиквариат ведь был его профиль. Он поговорил с директором о каком-то гобелене XVII века, который нужно, не глядя, брать, потом о курсе валюты, а потом уже Константин спросил:

ЯВЛЕНИЕ II

— Слушай, Миша, у тебя работает оценщик по имени Толя? Кто? Ах, Анатолий Самойлович?… Извини… А мне сказали какой-то Толя. — Константин строго посмотрел на меня. — Он сегодня работает? Да нет… Хотел ему одну вещь показать… Ну конечно, и тебе покажу… О чем базар? Через полчасика буду…

Николай Иванович, Александр Петрович и Марья Ивановна.

Ну, для чего ты пришла?

Константин выключил сотовый.

Как для чего? Для того, чтобы не дать тебе сделать жестокое дело. Зачем это? За что?

Зачем? Затем, что я не могу продолжать так жить. Не могу переносить этой ужасной, развращенной жизни.

— Поедешь со мной. Напомнишь Анатолию Самойловичу про медную бирочку. Я понятно излагаю?

— Я бы не торопился, Костя… Покупатель — опасный человек…

Ведь это ужасно. Моя жизнь, которую я всю отдаю тебе и детям, вдруг развратная. (Видит Александра Петровича.) Renvoyez au moins cet homme. Je ne veux pas qu\'il soit temoin de cette conversation.⁶⁹

— Кончай мне своими тайнами мозги засирать! — рассердился Константин. — Гарнитур мне сегодня нужен!

Компрене. Тужер муа парте.

Подождите меня там, Александр Петрович, я сейчас приду.

В тот момент в дверь постучали. Громко и уверенно…

(Александр Петрович уходит.)



ЯВЛЕНИЕ III

Николай Иванович и Марья Ивановна.

И что общего может иметь с вами такой человек? И почему он тебе ближе жены? Это нельзя понять. Куда же ты идешь?

Я оставил тебе письмо. Я не хотел говорить. Мне слишком тяжело. Но если ты хочешь, я постараюсь спокойно сказать тебе это.

Нет, я не могу понять. За что ты ненавидишь и казнишь жену, которая тебе всё отдала: скажи, что я ездила по балам, наряжалась, кокетничала? Вся жизнь моя отдана была семье. Всех сама кормила, воспитывала, последний год вся тяжесть воспитанья, управленья делами, всё на мне...

7

(перебивая). Да ведь тяжесть эта оттого на тебе, что ты не захотела жить, как я предлагал.

Еще один труп

Да ведь это невозможно. Спроси у всего света. Невозможно оставить детей безграмотными, как ты хотел, и мне самой стирать и готовить кушанья.

Я никогда не хотел этого.

Константин открыл низкую дверцу, и в «святая святых» вошел роскошный пожилой мужчина в светлосером костюме. Такие холеные, довольные жизнью лица я видел в последний раз в Русском музее на выставке портретов XVIII века.

Ну, всё равно, в этом роде. Нет, ты христианин, ты хочешь делать добро, говоришь, что любишь людей, за что же ты казнишь ту женщину, которая отдала тебе всю свою жизнь?

Константин на секунду смутился, но потом широким жестом представил мне этого персонажа Боровиковского:

Да чем же я казню? Я и люблю, но...

Как же не казнишь, когда ты бросаешь меня, уходишь. Что же скажут все? Одно из двух: или я дурная женщина, или ты сумасшедший.

— Доктор искусствоведения Игорь Михайлович Критский — моя правая рука.

Да пускай я сумасшедший, я не могу так жить.

— Десница, — уточнил без улыбки Критский и недовольно уставился на бутылку армянского коньяка. — Коньяк с утра?… Константин Николаевич, это же безнравственно…

Что же тут ужасного, что я во всю зиму один раз... и именно потому, что боялась, что тебе это будет неприятно — сделала вечер. И то какой, спроси Маню и Варвару Васильевну, все мне говорили, что без этого нельзя, что это необходимо. И это преступленье. И за это я должна нести позор. Да и не позор только. Самое главное то, что ты теперь не любишь меня. Ты любишь весь мир и пьяного Александра Петровича, а я все-таки люблю тебя; не могу жить без тебя. За что? За что? (Плачет.)

Ведь ты не хочешь понимать моей жизни, моей духовной жизни.

Константин тут же убрал бутылку в бар.

Я хочу понимать, но не могу понять. Я вижу, что твое христианство сделало то, что ты возненавидел семью, меня. А для чего, не понимаю.

Другие понимают же.

— Я человека подлечил. Чуть-чуть.

Кто? Александр Петрович, который выпрашивает у тебя деньги.

Критский с надменной улыбкой оглядел мой китайский костюм.

И он, и другие, и Тоня, и Василий Никанорович. Да мне всё равно. Если бы никто не понимал, это не изменило бы.

Василий Никанорович покаялся и опять поступил в приход. А Тоня сейчас танцует и кокетничает с Степой.

— Се человек?

Это жалко, но это не может сделать того, что черное [будет] белым, не может и изменить моей жизни. Маша! Я не нужен тебе. Отпусти меня. Я пытался участвовать в вашей жизни, внести в нее то, что составляет для меня всю жизнь. Но это невозможно. Выходит только то, что я мучаю вас и мучаю себя. Не только мучаю себя, но гублю то, что я делаю. Мне всякий — этот же Александр Петрович имеет право сказать и говорит, что я обманщик, что я говорю, но не делаю, что я проповедую евангельскую бедность, а сам живу в роскоши под предлогом, что я отдал всё жене.

— Очень нужный человек, — настаивал Константин.

И тебе перед людьми стыдно. Неужели ты не можешь стать выше этого?

Не мне стыдно, но и стыдно, но я гублю дело божие.

Критский брезгливо смотрел на лужицу апельсинового сока на черной поверхности столика.

Ты сам говорил, что оно делается, несмотря на наше противодействие ему. Но не в том дело. Скажи, чего ты хочешь от меня?

— Месье Леон звонил. Он догадывается, что гарнитура у нас нет. Константин Николаевич, вы представляете какие нашему фонду фозят неприятности?! Это же скандал международного масштаба!…

Ведь я говорил.

Константин взъерошил на мощном черепе короткий ежик.

Но, Nicolas, ведь ты знаешь, что это невозможно. Подумай только, теперь Люба выходит замуж, Ваня поступил в университет, Миша, Катя учатся. Как же всё оборвать?

Так мне-то как же быть?

— Эту проблему как раз я сейчас и решаю.

Делать то, что ты проповедуешь: терпеть, любить. Что тебе трудно? Только переносить нас, не лишать нас себя. Ну, что тебя мучает?

(Вбегает .)



— С ним? — изумился Критский.

ЯВЛЕНИЕ IV

Те же и Ваня.

Тогда Константин представил ему меня:

Мама, зовут тебя.

— Это советник Адика. Советник по культуре.

Скажи, что не могу. Иди, иди.

Да приходи же. [(Уходит)].

Лицо Критского стало печальным.



— Бедный Адик… Хотя с другой стороны — на что хорошее в этой жизни можно рассчитывать с таким сакраментальным имечком?…

ЯВЛЕНИЕ V

Николай Иванович и Марья Ивановна.

Константин взял меня за плечо:

Ты не хочешь видеть и понимать меня.

— Это он предложил Адику купить ту квартиру с гарнитуром.

Не не хочу, но не могу.

На барственном лице Критского вскинулись седые брови.

Да, не хочешь понимать, и мы расходимся всё больше и больше. Ты вникни в меня, на минутку перенесись, и ты поймешь. Ну, первое: жизнь здесь вся развращенная. Ты сердишься на это слово, но я не могу иначе назвать жизнь, всю построенную на грабеже, потому что деньги, на которые вы живете, это деньги с земли, которую вы грабите у народа. Кроме того, я вижу, что эта жизнь развращает детей: «горе тому, кто соблазнит единого из малых сих», а я вижу, как на моих глазах они гибнут и развращаются. Не могу я видеть, как люди взрослые, как рабы, наряженные во фраки, служат нам. Каждый обед для меня страданье.

— Так это вы?… Очень любопытно, — он протянул мне руку, — Игорь Михайлович.

Да ведь это всё было. Ведь это у всех и за границей и везде.

Не могу я, с тех пор, как я понял, что мы все братья, я уже не могу не видеть этого и не страдать.

— Слава, — пожал я его упругую ладонь.

Вольно же. Всё можно выдумать.

— Нет уж, простите, — цепко впился в мою руку Критский. — Я человек строгих правил. Интеллигент в пятом поколении. Я понимаю, теперь это модно: Паши, Саши, Кати, Маруси… Западные штучки. Я это не принимаю. Ваше полное имя и отчество, пожалуйста.

(горячо). Вот это-то непонимание ужасно. Ну вот нынче. Утро я провожу в Ржановом доме среди золоторотцев, вижу, как там прямо от голода умер ребенок, как мальчик стал алкоголиком, как прачка чахоточная едет полоскать белье; потом прихожу домой, и лакей в белом галстуке отворяет мне дверь, вижу, как мой сын, мальчишка, требует от этого лакея, чтобы он принес ему воды, вижу эту армию прислуги, работающих для нас. Потом я иду к Борису, человеку, жизнью своей отстаивающему истину, и вижу, как его, чистого, сильного, твердого человека, умышленно доводят до сумасшествия и гибели, чтобы отделаться от него. Я знаю, они знают, что у него порок сердца, и они раздразнивают его и тащат в отделение бешеных. Нет, это ужасно, ужасно. И тут я прихожу домой и узнаю, что та одна из нашей семьи дочь, которая понимала — не меня, а истину, что она за одно отреклась и от жениха, которому обещала любовь, и от истины, и выходит за лакея, лгуна...

Я нехотя представился:

Как это по-христиански.

Да, это скверно, я виноват, но я только хочу, чтобы ты перенеслась в меня. Я только говорю, что она отреклась от истины....

— Ярослав Андреевич.

Ты говоришь: от истины; а другие, и большинство, говорят: от заблуждения. Ведь вот Василий Никанорович думал, что он заблуждался, а теперь вернулся же к церкви.

— Очень толковый парень,— прибавил Константин, — кандидат исторических наук.

Да не может быть.

— Диссертацию я не успел защитить, — признался я.

Он писал Лизаньке, она покажет тебе письмо. Всё это очень непрочно. Также и Тоня. Я уже не говорю про Александра Петровича, который находит это только выгодным.

Константин посмотрел на меня грозно.

(сердится). Ну, всё равно. Я только прошу меня понять. Я все-таки считаю истину истиной. Так мне это больно. И тут дома вхожу, вижу елка, бал, трата сотен, когда люди мрут с голода. Не могу я так жить. Пожалей меня, я измучился. Отпусти меня. Прощай.

— Сейчас работает над «Тайной историей России».

Если ты уйдешь, я уйду с тобой. А если не с тобой, то уйду под тот поезд, на котором ты поедешь. И пропадай они все — и Миша и Катя. Боже мой, боже мой. Какое, какое мучение. За что? за что? (Плачет.)

(в двери). Александр Петрович! идите к себе. Я не поеду. Я останусь, хорошо. (Раздевается.)

— Ах, конспиролог? — то ли спросил, то ли удивился Критский.

(обнимает его). Недолго нам жить осталось. Не будем портить после 28-летней жизни. Ну, я не буду делать вечеров, но не наказывай меня.

— Вот именно! — подмигнул мне Константин.