Стр. 3, строка 8 св. Вместо: образок моего ангела, — портрет моей маменьки,. Изменение по требованиям цензуры.

Стр. 8, строка 6 св. В изд. 1856 г.: не замечала того, что мы вошли. — вместо «Совр.»: не замечала и того, что мы вошли. Так же, как в «Совр.», и в рукописи III ред., почему нами и взят текст «Совр.».

Стр. 26. В «Совр.» к VIII главе имеется эпиграф:



Oh, rendez moi mon ignorance!
Follets, dansez, dansez, dansez.

Beranger.⁴⁹


Стр. 27, строка 14 сн. Вместо: Ежели судить по настоящему, — Ежели судить как по настоящему.

Стр. 29, строка 4 св. Вместо конца первого абзаца X главы, начиная со слов: Две главные страсти — в «Совр.»: Он был человек с пылкими страстями.

Стр. 30, строка 12 св. Вместо конца абзаца, начиная со слов: Его натура была одна — в «Совр.»: Его взгляд на вещи всегда был довольно гибок. Его натура была одна из тех, которым нужна публика. Его жизнь была так полна увлечениями всякого рода.

Стр. 35, строка 18 св. Вместо: в слезах повалился на землю!... — в слезах пал на землю.

Стр. 35. Вместо начала последнего абзаца XII главы, кончая словами: в чулане. — в «Совр.»: Стараясь расположиться попокойнее, я зацепил ногою сломанный стул, стоявший в чулане, и произвел шум.

Стр. 35, строка 1 сн. Вместо: девка Наташка. — девка Наталья.

Стр. 36, строка 2 св. Вместо: Горничная Наташка — Горничная Наташа.

Стр. 36, строка 4—5 св. Вместо: возложили на Наташку. — возложили на Наталью.

Стр. 36. Вместо второй половины первого абзаца XIII главы, начиная со слов: Но напудренная голова — в «Совр.»: Она даже подавила в сердце своем любовь к молодому официанту Фоке.

Стр. 36, строка 21 сн. Вместо: С тех пор Наташка — С тех пор Наташа.

Стр. 43, строка 19 сн. Вместо: уютно укладываюсь — охотно укладываюсь.

Стр. 57. В «Совр.» к XIX главе имеется эпиграф:



Honny soit qui mal у pense.⁵⁰



Стр. 62, строка 14 сн. В изд. 1856 г.: — Э, Сергей! сказал я ему: — вместо «Совр.»: — Э, Сережа! сказал я ему:. Так же, как в «Совр.», и в рукописи III ред., почему нами и взят текст «Совр.».

Стр. 65 строка 13 св. Вместо: внимательно всматривались; — внимательно рассматривались;.

Стр. 72, строка 22 св. В изд. 1856 г.: Я вспомнил луг — вместо «Совр.»: Я вспоминал луг. Так же, как в «Совр.», и в рукописи III ред., почему нами и взят текст «Совр.».

Стр. 80, строка 11 св. В изд. 1856 г.: обнять и благословить их: — вместо «Совр.»: обнять тебя и благословить их:. Так же, как в «Совр.», и в рукописи III ред., почему нами и взят текст «Совр.».

Стр. 81, строка 15 св. Вместо: в бреду, — в горячности,.

Стр. 82, строка 13—12 сн. В изд. 1856 г.: «здесь нельзя пройти — ход из дверей.» — вместо «Совр.»: «здесь нельзя пройти — ход из девичьей.». Также, как в «Совр.», и в рукописи III ред., почему нами и взят текст «Совр.».

Стр. 90 строка 10 св. Конца абзаца, начиная со слов: Прежде чем душа — в «Совр.» нет.

Стр. 91, строка 2 сн. В изд. 1856 г.: надо бы приготовить — вместо «Совр.»: надо было приготовить. Так же, как в «Совр.», и в рукописи III ред., почему нами и взят текст «Совр.».

Стр. 94, строка 16 св. В изд. 1856 г.: отданный в ее полную собственность. — вместо «Совр.»: отданный ей в полную собственность. Так же, как в «Совр.», и в рукописи III ред., почему нами и взят текст «Совр.».

————















[1]⁵¹ <Вы, кажется, не на шутку сердитесь на меня за то, что я не прислалъ вамъ тотчасъ-же общанныхъ записокъ. — Вы пишете мн: «Неужели я не стою на столько доврія?» «Неужели любопытство мое оскорбляетъ васъ?» При этомъ вы пускаетесь въ разсужденія о любопытств, говоря, что любопытство можетъ имть два противуположныя основанія: зависть — желаніе найдти слабую (дурную) сторону, и любовь — желаніе видть хорошую сторону; и мало-ли еще какія тонкія разсужденія вы длаете по этому случаю. Къ несчастію, для меня совершенно все равно, какого рода бы ни было любопытство ваше и всхъ тхъ, которымъ вы можете показать эти записки; я объ этомъ разсуждаю такъ, какъ тотъ невинно-приговоренный къ казни, который не просилъ оправданія; но просилъ только, чтобы выслушали его оправданіе. — Я несчастливъ и, ежели не совершенно невиненъ, то не боле виноватъ въ своемъ несчастіи, чмъ другіе, которые несчастливы. — Поэтому-то мн пріятно всякое любопытство. Не прислалъ же я вамъ записокъ дв недли тому назадъ это потому, что вы ничего не разобрали бы, когда они были въ первобытномъ состояніи: надо было собрать, привести въ порядокъ, кое-что вычеркать и прибавить. Я писалъ ихъ для себя, никогда не думая, что мн захочется когда нибудь дать ихъ читать кому нибудь. — Зачмъ писалъ я ихъ? Я вамъ врнаго отчета дать не могу. Пріятно мн было набросать картины, которыя такъ поэтически рисуютъ воспоминанія дтства. Интересно было мн просмотрть свое развитіе, главное же хотлось мн найдти въ отпечатк своей жизни одно какое нибудь начало — стремленіе, которое бы руководило меня, и вообразите, ничего не нашелъ ровно: случай .... судьба!

Впрочемъ, я такъ былъ откровененъ въ этихъ запискахъ во всхъ слабостяхъ своихъ, что я думаю, не ршился бы прямо бросить ихъ на сужденія толпы. — Хотя я убжденъ, что я не хуже большей части людей; но я могу показаться самымъ ничтожнымъ человкомъ, потому что былъ откровененъ. Скрытность есть наклонность скрывать дурныя качества и выказывать хорошія, откровенность — наклонность выказывать дурныя и скрывать хорошія; скрывать хорошія качества есть скромность, [2] выказывать хорошія хвастовство, тщеславіе. — Будьте же мн и исповдникомъ и судьею, повряюсь вамъ въ этихъ запискахъ. Лучше я не могъ выбрать, потому что нтъ человка, котораго бы я любилъ и уважалъ больше васъ.

Г. Л. Н.

Кажется, какъ выгодна скрытность и какъ невыгодна откровенность; но откровенность есть хорошая наклонность, которую нельзя скрыть, и эта наклонность такъ хороша, что она выкупаетъ, мн кажется, вс дурныя.>⁵²

Вы не знали моей матери и исторіи ея. Она урожденная Княжна Б...., дочь Князя Иванъ Андрича Б. и племянница Князя Семена и Петра, которыхъ кто не зналъ или по крайней мр не слыхалъ о нихъ. Воспитаніе ея и положеніе въ свт были самыя блестящія во всхъ отношеніяхъ. Она вышла замужъ за князя Д.........., человка глупаго, грубаго и необразованнаго. Не знаю, что было поводомъ къ этой сватьб; никто мн не могъ объяснить этого. Я не зналъ и никогда не видалъ Князя Д., но знаю, что maman не любила его. Она прожила съ нимъ три мсяца и оставила его, или онъ оставилъ ее, не знаю, только знаю, что они разошлись.⁵³ Это было въ 1818 году. Въ 1819 году maman зиму жила въ К., гд на бал встртилась она съ отцемъ моимъ, тогда еще молодымъ и очень пріятнымъ человкомъ. Онъ былъ адъютантомъ Григорья Федор. 0[рлова] и былъ тамъ въ отпуску. Какъ составилась эта несчастная связь, не знаю; знаю только то, что съ 1819 года и до времени кончины матушки 1834 года она жила съ отцемъ моимъ, какъ съ мужемъ, то въ своей деревн П. Губерніи, то въ Тульской Губерніи, въ дорогомъ воспоминаніями сердцу моему Красномъ. Мы вс родились въ Красномъ — старшій Владиміръ, я и⁵⁴ Васенька, одна Любочка родилась въ Москв.⁵⁵

[3] Матушка имла одно изъ тхъ лицъ, которыя не хороши, но чрезвычайно пріятны; особенно же замчательно было какъ ея лицо, такъ и талія аристократическимъ отпечаткомъ. — У нее были большія, черныя и всегда влажныя глаза, полузакрытыя вками и рсницами съ добрымъ и страстнымъ выраженіемъ. Глаза ея отличались тмъ, что пространство между ними было уже, чмъ того требуютъ правила живописи. Носъ былъ, хотя довольно широкъ въ ноздряхъ, но чрезвычайно сухъ и, хотя въ общемъ контур неправиленъ, но линіи, составлявшія его, вс были изящны. Губы довольно толстыя и влажныя носили отпечатокъ главной черты характера ея — воспріимчивости — они безпрестанно перемняли выраженіе: то улыбка веселія, то улыбка горести, но всегда была улыбка. — Что въ особенности составляло прелесть ея лица, это было всегда одинаковое выраженіе глазъ и рта. Зубы неправильныя, рдкія, но блыя. Очеркъ лица неправильный, продолговатый въ особенности къ подбородку, но опять таки линіи, составлявшія его, имли особенную прелесть. Уши среднія, руки и ноги длинныя и сухія. Прибавьте къ этому прелестныя черныя волосы, средній женскій ростъ, маленькой пушокъ на верхней губ, и вотъ вамъ общій очеркъ наружности моей матушки, какою я ее зналъ, т.е., когда ей было лтъ около 30. Теперь я объясню, что можетъ быть вамъ неясно въ этомъ описаніи. Во-первыхъ, я сказалъ, что матушка была аристократически сложена. — Я нахожу, что то, что называютъ выраженіемъ, не столько замтно въ лиц, сколько въ сложеніи. Напримръ я всё называю аристократическимъ сложеніемъ, не нжность и сухость рукъ и ногъ, но всё: линіи рукъ, bras,⁵⁶ плечь, спины, шеи. Принято мнніе, не знаю почему, что порода узнается по оконечностямъ. Дйствительно, оконечности части самыя сложныя, но никакъ не самыя нжныя и красивыя. Притомъ-же мало-ли, по какимъ причинамъ форма ихъ можетъ измниться, и судить по нимъ нельзя. Вс линіи, составляющiя [4] очеркъ сложенія, нжны, потому что они линіи рзкія, и линіи, составляющія очеркъ спины, груди, шеи, гораздо красиве чмъ линіи рукъ, ногъ, лица. — Отступи природа на волосокъ отъ этой линіи, которая составляетъ красоту, — красота потеряна. — Въ душ каждаго человка вложенъ идеалъ красоты. Прикладывая вс дйствительные типы къ этому, нельзя не замтить два главныя отступленія — типъ плебейскій, рзкость линій, и типъ аристократической, мягкость и нжность. Не только по сложенію я привыкъ отыскивать эти два типа, но я составилъ себ физіологію по тлосложенію. Жалю, что наука эта не идетъ впередъ. Эта наука полезна и возможна. Но мн кажется, что не такъ за нее взялись, — не по форм головы, но по движенію лица должно заключать. Я отличаю по сложенію людей добрыхъ, злыхъ, хитрыхъ, откровенныхъ и особенно людей, понимающихъ и непонимающихъ вщи. Высокая грудь — человкъ добрый и энтузіастъ. Впалая и выдавшіяся спинныя позвонки — человкъ, склонный къ жестокости и скрытной. Впалый животъ и выдавшіяся лопатки человкъ непонимающiй вщей, и наоборотъ, и мало ли еще у меня примтъ. (Вы не знаете, что я называю понимающими и непонимающими людьми. Объяснюсь посл.) Женщинъ гораздо трудне отличить по этой метод, потому что большая часть ихъ сложенія скрыта. Въ особенности тхъ, которыя одваются въ платья. Отъ этого то и утвердилось мнніе, что трудно узнать женщину. — Мода носить мало юбокъ есть только стремленіе къ откровенности. — Я сказалъ, что матушка имла улыбку горести. Надо объяснить вамъ. Красивое и пріятное движеніе губъ я называю улыбкой. — Надо вамъ сказать, что я красоту мряю по улыбк. — Когда лицо хочетъ улыбаться и этимъ движеніемъ губъ длается некрасиве, я называю дурнымъ; [5] то лицо, которое остается такимъ же, улыбаясь, я называю обыкновеннымъ. То лицо, которому улыбка прибавляетъ красоты и перемняетъ, я называю красивымъ. — Верхъ красоты это то лицо, которое плачетъ и остается красивымъ. Такое лицо было у Maman. — Я сказалъ, что особенно замчательно было въ лиц матушки это всегдашнее врное отношеніе выраженія глазъ и губъ. — Замтьте, это-то отношеніе есть то, что называютъ пріятнымъ выраженіемъ. Есть люди, у которыхъ одни глаза смются — это люди хитрые и эгоисты. Есть люди, у которыхъ ротъ смется безъ глазъ, это люди слабые, нершительные, и оба эти смха непріятны. Мн кажется, что по движеніямъ лица и по отношенію движеній этихъ между собою, должна бы заключать физіологія, а не по шишкамъ на голов. — Не думайте, чтобы я былъ пристрастенъ. Дйствительно матушка была ангелъ. Впрочемъ, можетъ быть, я и пристрастенъ, но сколько бы я ни искалъ, я бы не могъ найдти недостатковъ въ характер ея и дурныхъ поступковъ въ жизни, исключая несчастной страсти ея къ отцу моему. На это, однако, я привыкъ смотрть такъ, какъ на несчастіе, которое постигло все наше семейство, и въ которомъ я не могу обвинять своей матери. Вы тоже въ молодыхъ лтахъ потеряли матушку, поэтому поймете это чувство страстной любви, обожанія и грустной привязанности къ памяти той, которой существованіе вы не умли обсуживать, а только чувствовали. Отецъ мой живъ, и ежели я его часто обвиняю, обсуживаю его дла и не чувствую къ нему десятой доли того чувства, которое питаю къ памяти матушки, то это оттого, что я не могу не судить его. — Какъ не больно, не тяжело мн было по одной срывать съ него въ моихъ понятіяхъ завсы, которые закрывали мн его пороки, я не могъ не сдлать этого. А какая можетъ быть любовь безъ уваженія? Ежели бы я не боялся обвиненія въ парадоксальности, я бы сказалъ, что великое зло, когда родители переживаютъ полное развитiе своихъ дтей [6] по крайней мр при теперешнемъ положеніи общества — это, хотя противуестественно, но справедливо. — Вы знаете отца моего, каковъ онъ теперь. Вс говорятъ, что онъ пріятный старикъ, мн же онъ непріятенъ, или потому что я его слишкомъ хорошо знаю, или потому, что я зналъ его еще свжимъ и молодымъ мужчиной. — Большой статн[ый] ростъ, смшная довольно походка, привычка дергаться, маленькія, сренькія, всегда смющіяся глазки, большой орлиной носъ, губы неправильныя, которыя, когда еще у него были зубы, какъ то неловко склабились, и недостатокъ въ произношеніи, пришепетываніе, кажется, ничего не могли имть пріятнаго, но очень нравились. Со всмъ этимъ онъ въ свое время и былъ, что называли homme à bonnes fortunes.⁵⁷ — Что онъ нравился женщинамъ, это еще можно объяснить страшнымъ сладострастіемъ этаго человка. — Страсть эта должно быть научила его тому, что нужно, чтобы нравиться имъ. Но главная черта его характера это то, что онъ нравился всмъ: старикамъ, людямъ должностнымъ, статскимъ, военнымъ, ученымъ и въ особенности тмъ, кому хотлъ нравиться. Онъ умлъ взять верхъ надъ тмъ, надъ кмъ хотлъ. Не бывши никогда человкомъ большаго свта, онъ водился съ людьми и высшаго круга и всхъ возможныхъ круговъ, ежели люди эти были ему нужны, и всегда такъ, что былъ уважаемъ. Онъ зналъ ту крайнюю мру самонадянности и увренности въ себ, которая возвышала его и не оскорбляла другихъ. — Онъ умлъ быть оригинальнымъ, но не до крайности; онъ употреблялъ оригинальность тогда, когда она нужна ему была, замняя свтскость или богатство. Онъ умлъ всегда показывать одну выгодную сторону своей жизни. Былъ скроменъ тамъ, гд нужна была ему скромность, надмненъ тамъ, гд надмнность была полезна. Ничто не могло заставить показать его свое удивленіе, въ какомъ бы онъ ни былъ неожиданномъ блестящемъ положеніи; казалось, что онъ для этаго и рожденъ былъ. Однимъ словомъ, онъ былъ то, что по французски называютъ «un homme [7] de tact», a по Русски практической человкъ. Но съ такими способностями къ практической жизни я не встрчалъ ни въ одномъ. человк, кром отца. Во всемъ онъ былъ чрезвычайно изященъ и зналъ въ вщахъ толкъ. До сихъ поръ не знаю, есть ли у него религія, и вритъ ли онъ во что нибудь, такъ гибки его правила и взглядъ на вщи. — Къ старости у него образовался извстный взглядъ на вщи, но не на основаніи ни моральныхъ, ни религіозныхъ правилъ, но на основаніи тхъ случаевъ, которые были счастіемъ въ его жизни. — Вы знаете, какъ онъ увлекательно говоритъ. Эта способность содйствуетъ гибкости его правилъ. Онъ ту же вщь въ состояніи разсказать какъ милую и умную шутку и какъ низкую подлость. Вообще онъ человкъ страстный и любящій прекрасное, но не въ отвлеченномъ, а въ искуствахъ. — Главныя дв страсти его женщины и карты.⁵⁸ — Какъ онъ умлъ объигрывать людей до послдней копейки и оставаться имъ пріятелемъ, я ршительно не понимаю. Онъ какъ будто длалъ одолженіе людямъ, которыхъ обиралъ. Игралъ ли онъ чисто или нтъ, я объ этомъ не стану божиться. Знаю только то, что никогда во все время его игры никто ему не смлъ длать никакого замчанія. Онъ во всю свою жизнь выигралъ больше 1¹/₂ милліона. — Своимъ обращеніемъ онъ очень гордится въ душ и въ провинціи дйствительно можетъ прослыть и прослывалъ за человка высшаго круга. Я же терпть не могу этотъ умъ клубный — смсь офицерскаго, игорнаго, свтскаго и трактирнаго. — Но впрочемъ, зачмъ такъ подробно описывать его. Ежели вы прочтете до конца мои записки, то, хотя и знаете его, познакомитесь еще лучше съ его задушевной стороной.—

<У меня прежде еще были набросаны нкоторыя сцены изъ моей жизни и вс замчательные случаи въ моей жизни, т.е., такія случаи, въ которыхъ мн передъ собою нужно было оправдаться. Вотъ изъ этихъ то отрывковъ и съ дополненіями собственно [8] для васъ написанными, и составились эти записки.>

12 Августа 1833. — Былъ хорошій день. — Иванъ Карловичъ разбудилъ насъ, какъ и обыкновенно, въ 7¹/₂ часовъ. — Дтскій верхъ раздлялся на дв половины площадкой, окруженной точеными, но некрашенными перильцами, на которыхъ лежали особыми кучками наши три курточки, панталончики и манишки; подъ каждой парой стояли у старшаго желанныя сапоги, у меньшаго презрнныя башмачки. Съ одной стороны площадки была наша спальня и класная. — Класная была комнатка въ три маленькихъ окна, обвшанная съ одной стороны старыми географическими картами, искусно подклеенными К[арломъ] И[ванычемъ], съ другой стороны были дв полочки — одна наша, дтская. На ней были всевозможныя учебныя книги въ переплетахъ и безъ, стоючи и лежа. Только⁵⁹ дв, не помню, какія то переплетенныя книги всегда чинно стояли с краю, а потомъ пойдутъ низенькія, большія, оборванные кусочки. Все туда же бывало нажмешь и всунешь, а то иначе не отпускались въ садъ, покуда не приведешь въ порядокъ Die Bibliothek. Другая полочка была занята вщами, для употребленія самаго Карла Иваныча. Были на ней 8 книгъ его собственныхъ и приобртенныхъ по случаю, частью во время его жительства у насъ, частью еще у Спазиныхъ, отъ которыхъ онъ перешелъ къ намъ 8 лтъ тому назадъ. Въ числ книгъ этихъ была Библія, которую онъ читалъ по воскресеньямъ. Географическій словарь, который онъ часто читалъ, и Анекдоты Фридриха Великаго, которые онъ рдко выпускалъ изъ рукъ. На этой же полочк стоялъ глобусъ, хлопушка для мухъ изъ сахарной бумаги собственнаго издлія, à bas jour изъ наклеенной картинки моднаго журнала и еще нкоторые вщи. На третьей стн висли 2 линейки — одна изрзанная для нашего употребленія, другая новинькая, собственная Карла Иваныча, которую онъ больше [9] употреблялъ не столько для линеванія, какъ для поощренія къ прилежанію. Рядомъ висла черная доска, на которой въ первомъ дтств нашемъ Карлъ Иванычъ отмчалъ большими крестами невоздержаніе въ постел — за большой и кружк[ами] за маленькой, а въ то время, о которомъ я пишу, отмчались очень дурныя поступки вообще крестами, а шалостей кружками. Подл этой доски дверь въ спальню, надъ которой Карлъ Иванычъ мелом писалъ обыкновенно свой календарь. Такимъ образомъ:

M. D. M.⁶⁰

5   6   7

и т.д. За дверью еще доска для чертежей, печка, а за печкой уже извстная стна съ картами. — Въ середин комнаты столъ съ оборванной черной клеенкой, изъ подъ которой видны изрзанные края. Кругомъ жесткія деревянные табуреты безъ спинокъ. — Въ этой комнат происходило наше образованіе. Всего памятнй мн одинъ уголъ между печкой и доской, въ которой Карлъ Иванычъ имлъ дурную привычку ставить насъ на колни. Какъ помню я заслонку этой печки, вс ея качества и недостатки. Она неплотно затворялась; бывало, стоишь, стоишь, думаешь, Карлъ Иванычъ забылъ про меня, оглянешься, а онъ сидитъ, читаетъ анекдоты Фридриха, и видно, что ему такъ покойно, что онъ думаетъ, что и мн хорошо. Оглянешься, говорю, и начнешь потихоньку закрывать и открывать заслонку или ковырять штукатурку съ стны, но ежели по несчастію да отскочитъ (чего и [не]желаешь) большой кусокъ и съ шумомъ упадетъ, одинъ страхъ, право, хуже всякаго наказанія, оглянешься, а Карлъ Иванычъ все также сидитъ и читаетъ Фридриха. Смотришь, вдругъ, о счастіе, начинаетъ подвигать табакерку и нюхать табакъ. Это хорошій признакъ. Обыкновенно передъ тмъ, какъ простить и прочесть нотацію, онъ нюхаетъ табакъ. — Видъ изъ оконъ спальни былъ чудесный: прямо подъ крайнимъ окномъ росла старая изогнутая рябина, за которой виднлась [10] соломенная крыша старой бани, потомъ акаціевыя, липовыя аллеи и рчка, которая течетъ за садомъ. Высунувшись изъ окна, видна была внизу направо терасса, на которой сиживали вс обыкновенно до обда. Бывало покуда поправляетъ Карлъ Иванычъ листъ съ диктовкой, выглянешь и видишь черную голову maman и чью-нибудь спину и слышишь внизу говоръ; такъ сдлается грустно, досадно. Когда, думаешь, перест[ану] я учиться, все бы сидлъ тамъ, слушалъ бы, и, Богъ знаетъ, отчего, станетъ такъ грустно, что и не замтишь, какъ Карлъ Иванычъ злится и длаетъ строгiя замчанія за ошибки. Изъ класной дверь вела въ спальню.⁶¹ Какъ можно забыть и не любить время дтства! Разв можетъ возвратиться когда-нибудь эта чистота души, эта невинная, естественная беззаботность и эта возвышенная религіозносентиментальная настроенность, которыми я, не зная ихъ цны, пользовался въ дтств? — Дти идеалъ совершенства, потому что они имютъ дв главныя добродтели: невинную веселость и безпредльную потребность любви. — Бывало какъ заставитъ насъ прочесть молитвы, уложитъ насъ въ чистенькія постели Карлъ Иванычъ, вспомнишь или о томъ, что maman тогда-то плакала, или про несчастную свою исторію, которую разсказ[ывалъ] Карлъ Иванычъ, станешь жалть и такъ полюбишь его, что увернешься въ одяльце и плачешь, плачешь. Господи, думаешь, дай ему счастіе и позволь мн показать ему свою любовь. — Гд т смлыя [?] молитвы, то чувство близости Богу. Гд т чистыя слезы умиленія? Он не сохли на щекахъ моихъ. Прилталъ Ангелъ Хранитель, утиралъ ихъ и наввалъ сладкія мечты нетронутому дтскому воображенію. Неужели жизнь такъ испортила меня, что навки отошли отъ меня⁶² [11] восторги и слезы эти? — Съ другой стороны площадки была первая комната нашего дядьки, въ которой жилъ онъ, дядька, и лежали вс наши вщи какъ шкапъ съ платьями, колодки, вакса, самоваръ, охотничій снарядъ. Ник[олай] Д. былъ охотникъ и поэтому былъ пріятелемъ съ Карломъ Иванычемъ, который любилъ охоту и ходилъ часто, но убивалъ рдко. Карла Иваныча была слдующая комната. Въ ней была высокая постель, покрытая узорчатымъ ваточнымъ одяломъ, комодъ, столъ съ вщами: чернильница, вышитой кружочекъ, кошелекъ, зеркало и другой столъ, рабочій, на которомъ Карлъ Иванычъ клеилъ коробочки (работа, которую онъ очень любилъ и гордился оной) и по именинамъ дарилъ въ нашемъ семейств. Надъ постелью висли двое часовъ на кружкахъ и образъ Спасителя, шитой бисеромъ, работы особы, которую Карлъ Иванычъ не называлъ, но про которую съ улыбкой умалчивалъ. — Въ 7¹/₂ вы встали, одлись и, по обыкновенію, пошли съ Карломъ Иванычемъ здороваться внизъ. Батюшка съ матушкой сидли за чаемъ. Матушка разливала чай, она была въ какомъ-то серомъ [?] капот съ маленькимъ вышитымъ воротничкомъ и безъ чепца на голов; она не замтила насъ тотчасъ-же, видно было, что она чмъ-то очень озабочена; она пристально смотрла на кончикъ самовара и не поворачивала крана, изъ котораго текла въ чайникъ уже лишняя вода. Услышавъ громкое и обычное «съ добрымъ утромъ» Карла Иваныча она опомнилась и стала съ нами здороваться. У насъ въ семейств цловались⁶³ рука въ руку. Какъ хороши были вс движенія матушки, какъ она умла придавать цну всякому своему движенію. Поцловавши мою руку, она взяла меня за голову и откинула назадъ, посмотрла и поцловала еще разъ въ глаза. «Хорошо ли спали дти, Карлъ Иванычъ? Я у васъ поздно вечеромъ [?] слышала, кто-то ходилъ, однако я посылала Машу, она мн сказала, что никого нтъ, а я слышала шаги имянно въ классной. — Это вы врно Карлъ Иванычъ?»

[12] Бдный Карлъ Иванычъ, какъ онъ сконфузился! Я-же, о дтская невинность, сталъ разсказывать, какъ я видлъ во сн, что будто Карлъ Иванычъ съ Марфой ночью взошелъ въ класную, взялъ тамъ забытую ермолку, заглянулъ къ намъ и пошелъ съ ней въ свою спальню. Карлъ Иванычъ загорлся, готовъ уже былъ и признаться въ грх, какъ maman, начавшая съ удовольствіемъ слушать разсказъ моего сна, вдругъ удержала улыбку и спросила такъ естественно и такъ мило: — «Что вы были у папа, дти? Володя, скажи папа, что, ежели онъ можетъ, чтобы зашелъ ко мн, когда на гумно пойдетъ, да пошли ко мн Никиту, ежели онъ тамъ». Въ то время, какъ maman это говорила съ видимымъ намреніемъ перебить Карла Иваныча рчь, онъ, бдный, конфузился, а я неумолимо вопрошающимъ взглядомъ смотрлъ на него. Maman встала, подошла къ пяльцамъ, позвонила, велла убирать со стола, расположилась шить и сказала Карлу Иванычу съ улыбкой: «нынче, хотя и суббота, (она знала, что въ табельные дни мы повторяли вс зады, что составляло страшную даже невозможную работу) но отпустите дтей пораньше». Карлъ Иванычъ изъявилъ мычаніемъ согласіе, оглянулся на насъ, и мы пошли къ папа.

Пройдя комнату, такъ называемую, офиціанскую, мы взошли въ кабинетъ Папа. Онъ стоялъ подл письменнаго стола и, показывая на бумаги, запечатанные конверты, кучки денегъ, горячился и что-то толковалъ прикащику Никит Петрову, который на обычно[мъ] своемъ мст, подл барометра, разставивъ ноги на приличное раз[стояніе], заложивъ руки назадъ и приводя за спиною пальцы въ движеніе тмъ быстре, чмъ боле горячился [13] папа, спереди не выказывалъ ни малйшаго знака безпокойства, но, напротивъ, выраженіемъ лица выказывалъ совершенное сознаніе своей правоты и вмст съ тмъ подвластности. Папа, не отвчая даже на «съ добрымъ утромъ» Карла Иваныча и не оглянувшись (что тогда мн казалось необыкновенно дерзкимъ поступкомъ), сказалъ только, сдлавъ движеніе къ намъ рукою: «Сейчасъ, Карлъ Иванычъ, погодите дти» и продолжалъ къ Никит: «Ахъ, Боже мой милостивой, что съ тобой нынче Никита», и папа дернулся плечомъ по привычк и слегка покраснлъ. «Этотъ конвертъ со вложеніемъ 800 рублей»... Никита подвинулъ счета, кинулъ 800 и сказалъ: «слушаю-съ». Папа продолжалъ: «для расходовъ по экономіи, понимаешь? Деньги, которыя получатся изъ Хабаровки, подашь Княгин. Здшнія доходы: за мельницу ты долженъ получить 400 рублей, такъ? Залоги должны поступить изъ казны 8,000, такъ?» Никита продолжалъ кидать на кости. «И вообще вс доходы съ Краснаго и съ Малаховки [?], за вычетомъ уплаты въ совтъ пришлешь ко мн, теперь же въ контор у насъ 21,000, такъ?» Никита смшалъ счеты и положилъ 21 тысячу. «Эти деньги, исключая 1000 р., которыя ты употребилъ на жалованье себ и дворовымъ людямъ, я возьму съ собою. Этотъ же конвертъ ты знаешь?» Я посмотрлъ на надпись пакета. На немъ было написано: «Карлу Ивановичу Келеру». — Папа, должно замтивъ, что я прочелъ то, чего мн знать не нужно, взялъ меня за плечо и показалъ мн направленіе прочь отъ стола, продолжая говорить. Я понялъ, что это и ласка и замчаніе, поцловалъ эту руку [14] и пошелъ къ дверямъ терасы, у которыхъ русачей повалкой, зажмуривъ глаза, на солнц лежала любимая борзая сука Милка. Я весьма сконфуженной сталъ гладить ее, думая совсмъ о другомъ. Отчего нынче мы были допущены присутствовать при занятіяхъ съ Никитою папа, на которые я смотрлъ тогда, какъ на что-то гораздо выше занятій дипломатическихъ кабинетовъ, какъ на занятія, недоступныя никому, кром папа и Никиты. Потомъ что бы значилъ этотъ пакетъ К[арла] И[ваныча]? Папа сказалъ: «прислать ко мн», стало быть онъ детъ. Куда? Надолго-ли? Совщаніе-же продолжалось. Со стороны папа съ видимымъ нетерпніемъ — онъ не любилъ говорить при чужихъ — онъ краснлъ и подергивался чаще и чаще. Никита же перемнилъ, наконецъ, выраженіе тупоумія, съ которымъ онъ считалъ нужнымъ слушать приказанія господина, какъ бы говоря: «Извольте говорить, языкъ безъ костей, но все это не такъ, а вотъ я вамъ скажу какъ», на выраженіе, обыкновенное Русскому человку, ума и смтливости и, смшавъ все на счетахъ, началъ: «Вы изволили говорить, въ совтъ заплатить съ мльницы залоговъ и доходовъ. Мельникъ приходилъ, говоритъ: «Ради Бога повремените, помола не было, денегъ нтъ, несчастнымъ человкомъ сдлаете, дайте поправиться, я, дескать, буду еще вамъ плательщикомъ». И въ самомъ дл, сударь, ежели намъ его снять, найдется ли еще по той цн. На счетъ залоговъ Секретарь Иванъ Аф[анасьевичъ] говорилъ мн [15] въ середу, что дескать доложи А.М., покуда не получится квитанція въ доставк, Журналъ составить нельзя. Я, хотя безъ вашего приказанія, приказалъ два воза муки насыпать въ городъ И[вану] А[фанасьевичу] свести воскресеньи, да Бляева поблагодарить нужно. Богъ дастъ, черезъ мсяцъ и охлопочу, а въ Совтъ сами изволите знать, срокъ 14. Новыхъ доходовъ до установки цнъ трогать нельзя». Видно было, что у Никиты запасъ аргументовъ еще былъ большой, но Папа остановилъ его. «Я распоряженiй: своихъ не перемню, но ежели въ полученіи будетъ задержка, тогда возьмешь въ совтъ платить изъ Хабаровскихъ денегъ. Я Княгин самъ скажу». — Никита только сказалъ «слушаю-съ», но въ выраженіи голоса видно было торжество побды — ему только и нужно было. Хабаровка было одно изъ имній матушки, и Никита любилъ, когда, случалось, въ пользу своего имнія папа бралъ изъ ея денегъ взаймы. — Отецъ мой во всхъ случаяхъ жизни былъ человкъ нершительной. — Онъ считалъ неблагороднымъ пользоваться деньгами женщины, которая его любила; брать деньги даже взаймы ему нельзя было, потому что онъ былъ игрокъ; вмст съ тмъ онъ часто пользовался ими. Теперь, напримръ, предлагая этотъ разсчетъ Никит, онъ зналъ, что тотъ не найдетъ другаго способа устроить все, какъ взять изъ денегъ Княгини. — Ему нужно было, чтобы кто нибудь выказалъ необходимость сдлать это, и тогда уже совсть его была покойна. Займы-же эти совершались очень часто и, разумется, безъ платежа, потому что или отецъ [16] игралъ, или клалъ деньги на хозяйство, что онъ однако, надо отдать ему справедливость, всегда длалъ очень дльно. — Окончивъ дла съ Никитой, Папа обратился къ намъ. «Ну, дти, въ послдній разъ вамъ нынче учиться у Карла Иваныча, — нынче въ ночь демъ въ Москву: уже вы большіе ребята стали, пора вамъ серьезно работать и утшать свою maman. Она теперь остается здсь, и одна для нея будетъ радость — это знать, что вы умны, учитесь хорошо, и вами довольны».

Хотя по приготовленіямъ, которыя мы недли за дв могли замтить, мы и догадывались, что должно случится что-нибудь особенное, но эта неожиданная новость ошеломила насъ. Володя, поцловавъ руку Папа и помолчавъ немного, опомнился и сдержаннымъ голосомъ, за которымъ слышны были слёзы, передалъ порученіе maman. Вася разрвелся. Я не двигался съ мста, мн стало очень, очень жалко оставить maman, вмст съ тмъ мысль, что мы стали большіе, и что я могу утшить maman, пріятно пощекотала мое тщеславіе. «Ежели мы нынче демъ» — подумалъ я — «стало быть классовъ не будетъ, какъ я радъ; а впрочемъ лучше бы вкъ учиться, да не оставлять maman и не обижать бднаго Карла Иваныча — онъ и такъ очень не счастливь».

Тысячи такого рода противорчащихъ мыслей мгновенно мелькали въ моей разстроенной голов, и я стоялъ, не двигаясь, съ большимъ вниманіемъ наблюдая быстрое движеніе пальцевъ Никиты... Сказавъ еще нсколько словъ съ Карломъ Иванычемъ, о положеніи барометра и приказавъ Никит не кормить собакъ, чтобы посл обда на прощаньи выхать послушать молодыхъ гончихъ, папа противъ моего ожиданія отослалъ насъ учиться, [17] утшивъ однако тмъ, что вечеромъ общался взять на охоту. — Грустные и разстроенные, пошли мы подъ предводительствомъ еще боле разстроеннаго Карла Иваныча, ожидавшаго отставки, учиться. — Ученье шло плохо. Одинъ Володя, который всегда былъ твердъ, хотя и не повсничалъ по обыкновенію и былъ блденъ, учился, какъ и всегда: вс старые діалоги повторилъ прекрасно и подъ диктовку сдлалъ только одну ошибку. Вася былъ такъ разстроенъ, что отъ слезъ, которыя безпрестанно набирались ему въ глаза, не могъ читать и отъ рыданій не могъ говорить, подъ диктовкуже отъ слезъ, которыя, падая на его тетрадь, мшались съ чернилами, надлалъ такихъ кляксъ, что ничего нельзя было разобрать, какъ будто онъ писалъ водою на оберточной бума г. — Карлъ Иванычъ, находясь сильно не въ дух, поставилъ его въ уголъ, твердилъ, что это упрямство, кукольная комедія, что надобно дать ему «шампанскую мушку» и требовалъ, что[бы] онъ просилъ прощенія, тогда какъ бдный мальчикъ отъ слезъ не могъ выговорить слова. —

Я, какъ и всегда, учился дурно, и поэтому не обратилъ на себя особаго вниманія Карла Иваныча, который безпрестанно ходилъ въ комнату дядьки, и мн слышно было, какъ онъ поврялъ ему вс несправедливости нашего дома противъ него, и какъ не умли цнить его услугъ и привязанности. —

Я сочувствовалъ его горю, и мн больно было, что два лица, которыхъ я люблю одинаково, — отецъ и Карлъ Иванычъ — не поняли другъ друга. Даже въ моихъ рукахъ всы правосудія покачнулись бы на сторону Карла Иваныча. Въ кабинет же, который былъ прямо подъ нашими окошками, мн слышны были голоса папа и maman, которые говорили громко, что [18] рдко случалось съ maman. Теперь-же она говорила съ большимъ воодушевленіемъ и, какъ я могъ замтить, про насъ. —

Впослдствіи я узналъ отъ Мими, Любочкиной гувернантки, въ чемъ состоялъ этотъ разговоръ. —

Случалось мн слышать и читать, что по устройству дома, расположенію комнатъ какъ-то можно узнавать характеръ хозяина. Этого я не знаю и не умю, но что я всегда замчалъ, такъ это отношенія двухъ людей между собою по расположенiю комнатъ, ежели они оба живутъ въ одномъ дом, въ особенности въ деревн. —

Когда живутъ мужъ съ женою въ одномъ дом, можно замтить по расположенію дома, кто изъ нихъ первое лицо. По выраженію одного милаго остроумнаго французскаго писателя: Dans l’amitié, comme dans l’amour, il y a deux côtés; l’un tend la joue et l’autre embrasse.⁶⁴ Въ отношеніяхъ отца съ матерью первый подставлялъ щеку, а вторая цловала. — У кого на половин было больше окошекъ, были веселе комнаты, изъ чьихъ окошекъ былъ лучше видъ? чья прислуга была лучше помщена? къ кому входъ былъ красиве и покойне? отъ чьей половины были ближе фортепіанная, бильярдная, выходъ въ садъ? на чьей половин больше сиживали? гд принимались общіе гости? гд былъ каминъ? на чью половину приносили кактусъ Грандифлору, когда старый садовникъ объявлялъ съ приличною спокойною важностью, что завтра будетъ въ цвту? къ чьимъ окошкамъ подводили мдвдя, и сбирались дти и дворня? — Вс эти преимущества были на половин папа. Я увренъ, что никогда ни папа и тмъ мне maman, [19] въ голову не приходило подумать объ этой несправедливости, даже сама maman, которая всему умла дать изящный колоритъ, безпрестанно придумывала новыя улучшенія на половин папа и никогда не думала о своей. — Отецъ мой деликатенъ, вжливъ, когда того требуютъ приличія, но того внутренняго безсознательнаго чувства нжной деликатности, которая бы указала ему на это, онъ не имлъ. Съ другой женщиной онъ, бывши такимъ же, какимъ и былъ съ maman, могъ бы называться самымъ внимательнымъ и нжнымъ супругомъ, но съ Maman онъ былъ грубъ, напримръ Maman рдко звала его къ себ — она боялась, не помшать бы ему; онъ же всегда, когда ему было нужно видться и ему нельзя было идти самому. — Случалось, что онъ не сейчасъ приходилъ, когда maman звала его, и тогда она сама шла къ нему въ кабинетъ, боясь, не занятъ ли онъ или не огорченъ ли. Въ этотъ день случилось также — maman пришла сама къ нему, только что мы ушли.

Мн кажется, что отецъ длалъ это сознательно, испытывая свою власть и приучая ее къ ней. Maman была благородно горда, и поэтому не тщеславна, онъ же только тщеславенъ. Поэтому никогда ни въ чемъ онъ не задвалъ ея гордости, а, напротивъ, уступалъ ей. Тщеславія же его она вовсе не замчала, и они жили мирно.

— Что объявилъ ты дтямъ, mon cher?⁶⁵ — спросила maman, усвшись на диванъ.

— Да, очень огорчены бдняжки — и, усаживаясь опять передъ столомъ, съ котораго Никита, наконецъ, понявши вс приказанія, взялъ конверты, бумаги и деньги и скромно вышелъ: «Ну теперь, слава Богу, все кончилъ, остается только самое трудное, уговорить тебя успокоиться и не грустить».

Maman только что хотла [20] отвчать съ грустнымъ выраженіемъ лица: «Послушай, Alexandre»... онъ перебилъ ее. — «Да, j’ai une prière à vous faire,⁶⁶ можетъ деньги съ залоговъ получатся нескоро, такъ j’ai ordonné à Никита de s’adresser à vous,⁶⁷ пожалуйста, ты дай ему тогда для Совта, сколько нужно, изъ Хабаровскихъ денегъ. Dès qu’il recevra l’argent, dont je vous parle, il vous...»⁶⁸

— Ахъ пожалуйста перестань, это ей Богу смшно, я у тебя всегда беру, не спрашивая, — а ты безпрестанно говоришь о отдавать и взаймы. Разв я не знаю, сколько теперь будетъ стоить денегъ хать въ Москву, опредлить дтей.

Папа имлъ дурную привычку перемшивать французскія слова, такія слова, которыя онъ очень хорошо могъ сказать по-Русски, съ Русскими, въ особенности, когда онъ говорилъ вщи трудныя. (Трудными словами я называю такія, которыя не говорятся тотчасъ, какъ приходятъ въ голову, а которыя знаешь, что долженъ сказать и передъ которыми, чтобы выговорить ихъ, происходитъ внутренняя борьба.)

Бдная Maman продолжала: «Мн съ тобою нужно серьезно поговорить, Alexandre». «Нужно серьезно поговорить» всегда говаривала maman, когда ее бывало не слушаетъ отецъ и хочетъ заговорить ее, — закидать словами, когда она обдумала вщъ и не хочетъ спорить и разговаривать, и хочетъ ясно высказать свою мысль, но это «серьезно поговорить» она говорила такимъ тономъ,—который значилъ: «хоть разъ выслушай меня». Когда maman хотла, и дло шло о вщи близкой ея сердцу, она говорила такъ ясно, такъ логически и вмст такъ женски краснорчиво, что невозможно было противустоять ей. Одно только было оружіе противъ ея доводовъ это нжность: надо было расчувствовать ее, а она была такъ воспріимчива и пылка и такъ сильно любила отца, что это было ему нетрудно, — тутъ-же все [21] забывалось. Настаивать въ другой разъ у ней не достало бы силы. Отецъ безсознательно чувствовалъ свое преимущество и всегда употреблялъ его.—

«Хотя ты уже ршился и говоришь, что все кончено, выслушай меня пожалуйста въ послдній разъ. Я обязана передъ Богомъ думать о судьб моихъ дтей. Твои планы насчетъ дтей — отдать ихъ въ комерческое училище, послать ихъ за границу, дать имъ капиталъ и сдлать ихъ комерціантами большой руки — такъ ли?—мн не по душ, я откровенно скажу, я боюсь. Ты хочешь, чтобы они были тмъ, чего у насъ въ Россіи нтъ. Знаю, знаю, ты будешь мн приводить примры молодыхъ людей, которыхъ я много видла за границей — тамъ это очень хорошо, и у насъ можетъ быть, но со временемъ только. И сколько можетъ быть имъ неудачь на этой дорог, неудачь такихъ, отъ которыхъ имъ нельзя будетъ подняться. Не выдержи курса (maman такъ говорила), нашали молодой человкъ, у котораго есть имя въ университет, сколько у него есть дорогъ — военная служба, хозяйство, выборы, но тутъ — все пропало».

— Отчего-же все пропало, chère amie?⁶⁹ Разв они не будутъ имть капитала, съ которымъ въ ныншнемъ вк все можно сдлать.

— Постой, дай мн теб сказать. Ты говоришь: «капиталъ». Разв онъ есть у нихъ?

— Все равно, что есть: онъ будетъ.

— Полно, Alexandre, ты меня заставляешь говорить вщи, окоторыхъ грустно вспоминать. Ты самъ энаешь, что своимъ состояніемъ ты для нихъ располагать не можешь, я знаю, что ты для нихъ все готовъ сдлать. Я тоже — ихъ мать, и не могу имъ ничего оставить. Изъ доходовъ, ты говоришь, въ нсколько лтъ составится небольшой капиталъ для нихъ, но что это за состояніе для 3 дтей, которыя не имютъ ни имени [?] ни родных [?]. Притомъ же разв можно отвчать, что я проживу такъ долго.

— Pourquoi parler de ces choses, chère amie, vous savez les raisons, pourquoi il est impossible de faire autrement.⁷⁰

Отецъ прошелся по комнат и слъ [22] опять на кресло. Нсколько минутъ они молчали. Maman опять продолжала: «Нтъ, я не вижу, отчего ты не возьмешь векселей отъ меня. Отецъ опять всталъ и, покраснвъ и подергиваясь: «Ne revenons pas sur ce sujet, ma chère. J’ai dit — онъ сдлалъ удареніемъ на этомъ слов — que c’est une chose, que je ne ferai jamais».⁷¹

Maman тоже встала и, взявъ его за руку, начала говорить съ сильнымъ жаромъ, что съ ней рдко бывало: видно было, что она ршилась. Я воображаю, какъ она была хороша въ эту минуту. Какъ покрылось легкой краской ее прекрасное лицо, какъ загорлись ее черные умные глаза. (Мими, которая подслушивала и подсматривала въ щелку, говорила, что это одинъ разъ только она видла, что maman высказала всё, что у нее было на сердце.)

— Я, 14 лтъ живя съ тобой, совершенно счастлива, я не раскаиваюсь въ томъ, что осудили бы другіе люди, потому что это суждено было Богомъ. Ежели бы мн Богъ позволилъ избрать новую жизнь, я только просила бы прожить сначала эти 14 лтъ опять также безъ всякой перемны. Ежели я пожертвовала, какъ говорятъ, для тебя общественнымъ мнніемъ, то эта жертва только усиливаетъ мою любовь и благодарность за твою любовь ко мн⁷²—я жертвы этой не чувствую. Я была совершенно счастлива, говорю я, но участь дтей, за которую я боюсь, не знаю почему, тревожитъ меня. Я на дтяхъ ожидаю наказанія за свою любовь, страсть, и это наказаніе будетъ для меня ужасно! Я могла всмъ жертвовать для своего счастья, когда на мн не лежала обязанность матери; но теперь я мать!—

Ты говоришь про причины, которыя не позволяютъ тебсдлать того, о чемъ я прошу тебя. Я знаю, что ты благороденъ, но ты дурно понимаешь [23] благородство. Это эгоистическое дурное чувство, то чувство, которое мшаетъ теб взять отъ меня векселя. Ты и я мы должны сдлать это, иначе на насъ ляжетъ обвиненіе дтей и гнвъ Бога. Ты боишься молвы. Напрасно. Судьба дтей твоихъ такъ важна, что я бы на твоемъ мст забыла бы о молв и о ложныхъ правилахъ чести, я бы всмъ прямо сказалъ, что я длаю, и пускай обвиняютъ, не понимаютъ меня. Это дло такъ важно, такъ велико, что нельзя, я не понимаю, какъ думать объ осужденіи! —

— Успокойся, мой другъ, я сдлаю все, что ты хочешь, какъ ни больно мн это будетъ.

— Сколько разъ просила я тебя просить Государя объ узаконеніи нашихъ дтей, или сдлать сдлку съ Княземъ. Ты не соглашаешься на это. Я знаю отъ чего. Опять отъ того, что ты благороденъ и деликатенъ, но ты не знаешь того чувства матери и того страху сдлать несчастіе дтей, который заставляетъ меня говорить вщи, о которыхъ больно вспоминать, о которыхъ я не думала, но чувствую, и о которыхъ ты никогда не думалъ. Я твоя жена передъ Богомъ, но теб больно сказать передъ всми, что связь наша незаконная; ты боишься оскорбить меня, говоря и напоминая объ этомъ. Ты ошибаешься, твое благородство ввело тебя въ ошибку. Мн легче слышать, когда ты говоришь прямо, откровенно обо мн и моей страсти, чмъ когда ты говоришь такъ, что я вижу, ты боишься затронуть нкоторыя струны, какъ будто они постыдныя. Я давно уже дала себ и Богу отчетъ въ своемъ поступк, [24] я ничего не боюсь! Проси Государя узаконить дтей, говори прямо обо мн — мн легче будетъ. — Да, Alexandre, теперь только, когда я начинаю предвидть участь моихъ дтей, я начинаю раскаиваться. —

И Maman заплакала, ей больно было, что она увлеклась и невольно оскорбила отца. Онъ тоже былъ растроганъ, слезы были у него на глазахъ.

— Какъ можетъ раскаиваться ангелъ, прости меня. Приказывай мн, и я буду исполнять. — Это были только слова. — Но maman уже перешла отъ настроенности высокаго материнскаго чувства къ исключительному чувству любви къ одному человку. Отецъ просилъ простить его, ежели онъ виноватъ; общалъ исполнить все, ежели будетъ возможно; уврялъ въ, любви, просилъ забыть этотъ тяжелый для него разговоръ. Нарисовалъ ей блестящую картину нашей молодости въ его дух, говорилъ, что перемнить теперь этаго невозможно, но что, бывши въ Москв, онъ будетъ хлопотать о узаконеніи насъ, возвратившись, возьметъ отъ нее вексель (онъ надялся выиграть довольно, чтобы отъ себя дать намъ достаточный капиталъ). Maman не имла, какъ я говорилъ, силы возвратится къ прежнему разговору и ослабла подъ припадкомъ нжности. Судьба наша осталась въ рукахъ отца, котораго ршеніе зависло отъ хорошей или дурной вены два вечера въ клу[б].

Долго еще сидли мы наверху, долго безсмысленно [25] смотрлъ я въ книгу діалоговъ. Карлъ Иванычъ былъ такъ взвинченъ, что и ршительно, кажется, никогда не хотлъ кончить несноснаго класса. Онъ безпрестанно сердился, сморкался, бгалъ к Н[иколаю] Д. жаловаться на всхъ и на все и даже зажмуривалъ глаза, когда мы ему говорили наши уроки, что было всегда признакомъ очень дурнымъ для насъ.

Онъ даже сказалъ, что мы не дти, a медвди, и что такихъ дтей ни въ Саксоніи, гд онъ жилъ у богатаго отца, который былъ арендаторомъ, ни у Енералъ-Спазинъ, [у]кого онъ жилъ не такъ, какъ у насъ — не какъ учитель, а какъ другъ, въ доказательство чего онъ приводилъ то, что Генералъ ничего не предпринималъ, не посовтовавшись съ нимъ. О причинахъ же, которыя заставили его оставить счастливую жизнь въ Саксоніи и у Спазина, онъ умалчивалъ. Впрочемъ, заключилъ онъ, когда совсть чиста, то нечего бояться, и что онъ не ожидалъ благодарности никогда и знаетъ очень хорошо, чьи это все штуки (Мими). Онъ желалъ счастья этимъ людямъ, ему же было все равно, и онъ полу-отчаяннымъ полу-грустнымъ жестомъ показывалъ, что онъ многое бы могъ сказать, но не стоитъ того.

Уже было безъ четверти часъ (а въ часъ ровно садились обдать). Карлъ Иванычъ не одвался, и не по чему ршительно нельзя было замтить, что онъ скоро намренъ кончить. Изъ буфета долеталъ уже до насъ стукъ тарелокъ. Я слышалъ, какъ папа веллъ давать одваться. Видлъ, какъ прошла дворовая женщина мыть тарелки. Слышалъ, какъ въ столовой [26] раздвигали столъ и уставляли стулья. Скоро, скоро позовутъ насъ. Одно только можетъ задержать. Я видлъ, какъ посл разговору въ кабинет maman, Мими, Любочка и Юзинька пошли въ садъ и не ворочались. Но вотъ, кажется, виднются ихъ зонтики. Нтъ, это Мими съ двочками. Ахъ! да вонъ и Maman идетъ. Какъ она тихо идетъ и какая грустная, голубушка. Зачмъ она не детъ съ нами? А что, ежели мн сказать папа, что я не за что безъ нее не поду, обнять ее и сказать: «Умру, папа, а съ maman не разлучусь». Вдь врно онъ меня оставитъ, и тогда мы съ Maman и съ Любочкой будемъ всегда, всегда вмст жить, я дома, буду учиться, буду писать братьямъ, а потомъ, когда выросту большой, дамъ Карлу Иванычу домикъ, онъ будетъ жить всегда въ Красномъ, а я поду служить и, когда буду генераломъ, женюсь на Юзиньк, привезу его родныхъ изъ Саксоніи, или нтъ, лучше я ему дамъ денегъ, и пускай онъ детъ. Много мечталъ я о генеральскомъ чин, о Саксоніи и о любви. Maman, которая за то, что я съ ней останусь и буду генераломъ, будетъ любить больше всхъ братьевъ. Какое гадкое эгоистическое чувство! —

Ну сейчасъ позовутъ обдать. Вотъ дворецкій Фока съ салфеткой на рук идетъ въ садъ искать Maman и докладывать, что кушанье готово. Какой онъ смшной [?] всегда въ черномъ сертук, въ бломъ жилет и плшивый. Какъ это онъ не видитъ maman, она на середней дорожк идетъ, а онъ бжитъ къ оранжере. Ну, наконецъ, [27] нашелъ, чуть чуть не упалъ. А вотъ и насъ идутъ звать. Слава Богу. — Я никакъ не могъ угадать однако, чьи были шаги, которые приближались по лстниц. Уже не говоря о братьяхъ, я по походк могу узнавать всю прислугу. Мы вс съ любопытствомъ смотрли на дверь, въ которой наконецъ показалась совершенно незнакомая намъ фигура. Это былъ человкъ огромнаго роста съ длинными, но рдкими, полус дыми волосами, съ широкимъ, изрытымъ оспою лицомъ, съ рдкой сдой бородой, кривой на одинъ глазъ и одтый въ платье, между подрясникомъ и кафтаномъ, съ палкой больше своего роста въ рук. — И-ихъ, птички вы мои, птички!! Самка скучаетъ, груститъ, а птички выросли, въ поле летятъ. Не видать ей птенцовъ своихъ, велики, умны стали; а коршунъ ихъ заклюетъ, бдняжекъ. На могил камень, на сердце свинецъ. Жалко! Охъ больно, — и онъ сталъ плакать, утирая дйствительно падавшія слезы рукавомъ подрясника. — Голосъ его былъ грубъ и хриплъ, рчь безсмысленна и несвязна, но интонаціи были такъ трогательны, и безобразное лицо его принимало такое откровенно печальное выраженіе, что нельзя было смотрть на него и слушать безъ участія. Это былъ юродивой Гриша, который хаживалъ еще къ бабушк (маменькиной матери) въ Петербург и очень любилъ ее, когда она была еще малюткой и, отыскавъ ее здсь, пришелъ полюбоваться птенцами ея, такъ онъ поэтически называлъ насъ, дтей. «А ты дуракъ, вдругъ сказалъ онъ, обращаясь къ Карлу Иванычу, который въ это время одвался [28] и надвалъ помача, «хоть ты на себя ленты надвай, а все ты дуракъ — ты ихъ не любишь». Карлъ Иванычъ былъ въ скверномъ положеніи: сердиться на сумасшедшаго ему было совстно, сносить его глупыя слова ему тоже не хотлось.

— Das fehlte noch,⁷³ подите внизъ, я васъ не желаю видть, не ваше дло, любитъ ли, не любитъ. Онъ говаривалъ всегда вы и по Русски, когда сердился, и говорилъ очень дурно. Но я, приводя его рчь, не коверкаю словъ, какъ онъ коверкалъ, потому что такого рода коверканье ничего мн не напоминаетъ, кром плоскихъ разсказовъ про Нмцевъ, которые безпрестанно вс разсказыва[ютъ], и вс слушаютъ съ стыдомъ за тхъ, кто разсказываетъ. — Наконецъ, давно желанный и пунктуальный Фока пришелъ и къ намъ и объявилъ, что кушанье готово, и мы пошли. Гриша, стуча костылемъ и продолжая говорить разную нелпицу, пошелъ за нами. Въ столовой для него былъ накрытъ особой столъ, по его неопрятности, и потому что онъ лъ постное — все это по иждивенію maman. Вс уже собрались въ гостиной. Maman съ папа ходили рука объ руку по гостиной. Мими важно сидла на одномъ изъ креселъ симетрично подъ прямымъ угломъ, примыкавшимъ къ дивану, подл нея съ одной стороны сидела Любочька, которая, как только мы взошли, бросилась цловаться съ нами, съ другой Юзинька, которой тоже очень хотлось вскочить и подбжать къ намъ, но это было несогласно съ этикетомъ Мими. Мы должны были подойдти сначала къ Мими и сказать «bonjour, Mіmі» и потомъ...... нтъ, ршительно не помню, какъ я здоровался съ Юзой, цловалъ или нтъ. Не помню. Помню только то, что я при Мими никогда отъ души не говорилъ съ этой чудесной, блокуренькой, [29] бленькой, чистенькой двочкой Юзой. Несносная Мими безпрестанно приставала, оглядываясь на папа. «Parlez donc Français».⁷⁴ А тутъ-то какъ на зло такъ и хотлось болтать по Русски. Какъ ни говори, а родной языкъ всегда останется роднымъ. Когда хочешь говорить по душ, ни одного французскаго слова въ голову нейдетъ, а ежели хочешь блеснуть, тогда другое дло. Я тогда только выучился говорить хорошо, т. е. говорить какъ на природномъ язык, а то вдь прежде только переводилъ Русскія мысли по Французски, когда понялъ, что это считается достоинствомъ хорошо говорить, а не смотрлъ на это, какъ на придирку злой Мими, какъ на фразу, которая попортила много дтской моей крови: «Mangez donc du pain»⁷⁵ (за обдомъ), «опять хлба не шь» и т. п. Отчего двочки раньше лучше говорятъ? Оттого, что у нихъ раньше является тщеславіе. Пошли въ столовую, большіе впереди, такъ что мы, дти, оставшись сзади, успли перекинуть между собою, мальчики и двочки, нсколько пріятныхъ словъ, пріятныхъ тмъ, что нельзя было ихъ сказать при всхъ: «Посл обда на охоту папа детъ». — «Васъ берутъ?» — «Да, — верхомъ, а васъ?» — «Не знаю. Попроси мамашу». — «Нельзя», «Постараемся».

За обдомъ между папа и maman завязался очень интересной разговоръ насчетъ юродиваго Гриши, который изъ-за своего столика продолжалъ твердить: «Птички отъ матки летятъ, матка плачетъ, не видать ей больше птенцовъ. Лети голубь въ небо! На могил камень, на сердце свинецъ» и т. д., прерывая свои слова всхлипываніями и рыданіями, которые, очень понятно, усиливали разстройство нервовъ maman, которая уважала въ душ Гришу, да и вообще имла слабость къ странникамъ, юродивымъ [30] и, хотя не признавалась, врила въ способность предсказывать нкоторыхъ. «Ахъ, да, я хотла пожаловаться теб, Alexandre», сказала она, подавая ему тарелку съ супомъ (она сама разливала), «на твоего охотника... Ахъ, Боже мой, какъ его зовутъ?... помнишь, про котораго я всегда говорила, что онъ страшный».

— «Прохора?»

— Да.

— «Что онъ сдлалъ? Ты такъ рдко бываешь недовольна людьми, что я знаю вс случаи, въ которые можетъ случится, что ты жалуешься. Первое — или онъ подошелъ разговаривать къ дтямъ. Ты этаго не любишь, а они безъ памяти рады и горды съ охотникомъ говорить. Не правда ли, дти?» Мы улыбались. «Или жена его приходила жаловаться, или онъ при теб ударилъ больно собаку. — Вотъ три главные случая. Не правда ли?» Maman съ улыбкой, которая употребляется тогда, когда смются надъ вашими добрыми качествами, отвчала, что нтъ, и разсказала отцу съ большимъ прискорбіемъ какъ бднаго Гришу чуть не съли собаки, когда онъ проходилъ по дворн, и ршительно, ежели бы не его большая палка, его такъ таки и загрызли собаки. А все виноватъ этотъ злой Прохоръ, который нарочно притравливалъ ихъ. Гриша подтверждалъ эту рчь указаніями на изорванные полы подрясника и твердилъ отцу, «ты его больно не бей, онъ дуракъ, а то и совсмъ не бей, грхъ. Богъ проститъ. Дни не такіе». — Разговоръ начался слдующій и по Французски.

Папа. Я откровенно теб говорю всегда и буду говорить, что я вообще этихъ Господъ не люблю. Ты можешь любить ихъ и врить имъ, а по моему вс или большая часть лентяи, лицмеры, корыстолюбивы и, главное, никого не любятъ и никакой благодарности ни къ кому и ни за что. Что меня больше всего сердитъ, это ихъ смлость и самонадянность, которыя [31] они скрываютъ подъ личиной простоты и грубости. Вс они плуты.

Maman. Да почему это такъ думаешь? есть исключенія...

Папа. «Почему? Напримръ, сейчасъ, какъ онъ говорилъ ловко, просилъ меня, чтобы я не наказывалъ и не билъ бы больно, какъ онъ говоритъ, Прохора, какъ будто уже я намренъ былъ его наказывать. Я въ этомъ вижу только дерзкую хитрость — выставить себя добренькимъ. Другіе могутъ видть въ этомъ Христіанское милосердіе. Отчего въ этихъ людяхъ никогда не найдешь откровенности? Ни одинъ не разскажетъ теб всей своей жизни, а они очень ловко умютъ какъ будто скрывать того, чего нтъ. — Напримръ М. П. (странница, которая жила у насъ) своими недоконченными фразами, намеками умла всхъ уврить, что она несчастный отростокъ очень знатнаго рода, тогда какъ она просто крестьянка и бывшая любовница какого-то Твер[ского] помщика. Они даже какъ будто не хотятъ показывать свой умъ и образованіе, которыхъ и нтъ, умютъ уврить, что они и умны и образованны. Хотя я и не стану ихъ травить собаками и побраню Прохора, но ей Богу они того стоютъ. (Папа ужасно разгорячился.) Maman съ улыбкой попросила его передать горчицу. (Онъ взялъ ее въ руку и, не подавая ее maman, которая протянула уже руку, съ этимъ орудіемъ въ рук продолжалъ.)

— Нтъ, меня сердитъ, когда я вижу, что люди умные вдаются имъ въ обманъ. Вс они имютъ претензію предсказывать, мелютъ вздоръ и такъ много, что съ добрымъ желаніемъ можно разобрать во всей этой галимать что-нибудь и похожее на предсказаніе.

Maman, видно, не хотлось спорить какъ о предмт, о которомъ [она имла] свое особенное твердое мнніе, и она съ улыбкой продолжала [32] просить горчицы, но папа и слышать не хотлъ. «Нтъ, сказалъ онъ, опять отодвигая руку съ горчицей. Нтъ, они только на то хороши, чтобы своими глупыми вздохами еще больше разстроивать женщинъ и безъ того съ слабыми нервами. Прекрасно длаютъ, что полиція взялась за этихъ пророковъ — ихъ надо учить». Онъ наконецъ подалъ горчицу и замолчалъ, но maman не вытерпла. Она была совсмъ другого объ этомъ мннія.

— Послушай, Alexandre, это люди, которыхъ клеветать грхъ. Эти люди вс преданы Богу и несчастны или по крайней мре выдаютъ себя за такихъ, какъ ты говоришь. Не спорю, во всемъ есть злоупотребленія. — Но ежели имъ длаешь добро съ участьемъ, добро, которое намъ ничего не стоитъ, то зато они за насъ молютъ Бога, и пускай 9 изъ 10 обманщики, одного святаго человка молитва за насъ и то много можетъ искупить наши наказаніи. Ты мн говоришь примръ М. П. Что мн за дло, что они были прежде, и всегда ли ихъ жизнь была такъ чиста, какою кажется теперь. Поврь, это званіе юродиваго не такъ привлекательно и выгодно, чтобы изъ честолюбія или денегъ человкъ бы ршился всю жизнь посвятить себя этой тяжелой жизни. Есть 3 причины, которыя могутъ заставлять ихъ выбрать эту карьеру: раскаяніе, несчастіе и призваніе, вс причины прекрасныя. Въ призваніе нельзя не врить. Сколько есть изъ нихъ, которые съ дтства, сами не зная почему, выбрали эту тяжелую жизнь. Согласись тоже, что они просто жалки, какъ люди. Какъ не желать, сколько можешь, облегчить участь такихъ людей, которые вотъ какъ Гриша, 20 лтъ скитаются [33] безъ пристанища, питаясь самой суровой пищей, зиму и лто въ одномъ этомъ подрясник. И, сверхъ того, на немъ, сказала она, указавъ на Гришу, закованы вериги въ 1¹/₂ пуда. Я еще маленькая подслушала ночью, какъ онъ молился, и видла эти вериги, которыя и теперь на немъ. Другіе зимой ходятъ босикомъ въ трескучіе морозы, и мало ли есть такихъ добровольныхъ мучениковъ. Меня всегда они интересовали и интересуютъ. Хотя, правда, подъ этимъ видомъ есть обманщики, но я, слава Богу, никогда такихъ не встрчала.

Ты смешься надъ предсказаніями, но я сама видла примры удивительные этаго вдохновенія, не дальше какъ на моемъ покойномъ отц, которому странникъ Кирюша, день въ день, часъ въ часъ предсказалъ его смерть. Да не только его смерть, но и всю жизнь матушки. Я теб разсказывала это?

— Да, я знаю. Но это ничего не доказываетъ, случай, — отвчалъ Папа.

— Какъ не врить въ предсказанія, когда вс и всегда врили въ это. Невольное чувство заставляетъ человка желать узнать будущее, и должна быть возможность удовлетворить этому чувству. Я сколько не слышала про Колліостро, про M-le Normand, которую сама видла въ Париж, я не могу врить въ силу этихъ предсказаній, но что есть этотъ даръ у этихъ людей, у юродивыхъ, сумасшедшихъ, которыхъ ты презираешь, это я очень не то что понимаю, а чувствую. Человкъ, который безпрестанно убиваетъ не только вс свои страсти, но даже простыя желанія, который весь предался Богу и изгоняетъ изъ души вс помышленія, которыя не достойны Его, который не думаетъ о тхъ мелочахъ жизни, которыя поглощаютъ наше существованіе, такъ очищаетъ свою душу и возвышаетъ, что въ ней [34] открывается съ ясностью этотъ даръ предвиднія, который мы вс имемъ, но не можемъ употреблять, потому что мы безпрестанно заняты чмъ-нибудь плотскимъ, что мшаетъ этой способности выразиться. Одинъ юродивой, который точно предсказывалъ, мн разсказывалъ, что онъ никогда не могъ отвчать на вопросы, которые ему длали, но что, когда онъ смотрлъ пристально на какое-нибудь лицо, ему вдругъ приходили слова, которыя онъ понималъ только тогда, когда самъ слышалъ ихъ, и онъ говорилъ, самъ не зная что и почему.

Maman много спорила въ этомъ дух съ отцомъ, но онъ не поддался и окончилъ споръ какой-то шуточкой и принялся длать салатъ. Разговоръ этотъ сначала занялъ меня. Я слушалъ и понималъ, но потомъ, замчая, что обдъ клонится къ концу, я пересталъ слушать, тмъ боле, что Юза безпрестанно мигала мн, указывая на Maman и Мими, что значило, что обдъ кончится, а такого удобнаго времени, чтобы вс были вмст, нескоро найдешь, чтобы просить двочекъ на охоту.—

Я толкнулъ Володю, и онъ ршился. — Всегда какъ кажется страшно просить, даже черезъ другого, не знаешь, на какой половинк стула сидть, а какъ попросишь, и позволять, кажется, отчего давно не просилъ этого, а не позволятъ, но, ежели уже началъ, какая смлость и откуда возьмется, даже ршаешься спорить и доказывать, что можно и нужно позволить. Я въ этомъ отношеніи остался до сихъ поръ ребенкомъ. Да что я говорю «въ этомъ отношеніи», во всхъ отношеніяхъ слабости остались т же, разница только въ томъ, что выказываются они [35] на другихъ желаніяхъ. — Во время пирожнаго былъ позванъ Никита, и отданы приказанія на счетъ собакъ, линейки для maman съ двочьками и на счетъ верховыхъ лошадей для насъ, все съ величайшей подробностью, называя каждую лошадь по имени. Для Володи не было лошади его обыкновенной, и Папа веллъ осдлать охотничью. Но это слово «охотничья лошадь» какъ то особенно звучало въ ушахъ maman, ей казалось, что охотничья лошадь должна непремнно быть звремъ и бшенно понести и убить Володю. Такъ, не смотря на увщаніи Папа и Володи, который съ удивительнымъ молодечествомъ говорилъ, что это ничего, и что онъ любитъ, когда лошадь несетъ, бдняжка maman продолжала говорить, что она все гулянье не будетъ покойна. Наконецъ, обдъ кончился, большіе пошли пить кофей въ кабинетъ Папа, а мы, дти, побжали шаркать ногами по дорожкамъ, покрытымъ упадшими листьями, въ садъ. Тамъ начались разговоры о томъ, какъ стыдно, Васинька боится верхомъ здить, какъ стыдно, что Любочка старше и тише бгаетъ, чмъ Юза, о томъ, что длали и говорили большіе за столомъ, и какъ бы интересно посмотрть вериги Гриши, и какъ онъ молится. Ежели онъ рано уйдетъ спать на мужской верхъ, то ршено было передъ ужиномъ идти смотрть. Долго толковали мы и были только оторваны отъ этихъ занятій стукомъ подъзжавшей линейки, на которой у всякой рессоры сидло по дворовому мальчику, крикомъ охотниковъ на собакъ, ихъ отрывистымъ взвизгиваньемъ и чудеснымъ видомъ кучера Парфена, который халъ на назначенной Волод лошади и велъ въ поводу нашихъ. Вс бросились къ забору, отъ котораго видны были вс эти прелести, [36] а оттуда одваться на верхъ и одваться такъ, чтобы, какъ можно боле, походить на охотниковъ. Одно изъ главныхъ къ этому средствъ было всучиваніе панталонъ въ сапоги, за что мы и принялись съ большимъ нетерпніемъ кончить и бжать наслаждаться у крыльца видомъ собакъ, запахомъ лошадей и разговоромъ съ охотниками.

За что охота съ собаками это изящное, завлекательное и невинное занятіе находится въ презрніи и посрамленіи какъ у городскихъ, такъ и у деревенскихъ жителей? — «Собакъ гонять», «зайцевъ гонять». — Да что же тутъ дурнаго? Кому это приноситъ вредъ? — Раззоряются, убиваются, портятъ людей. Все неправда. Охота стоитъ совсмъ не дорого и, ежели бы т помщики, которые имютъ охоту, во все время, которое она продолжается, здили бы жить въ столицы, чтобы не умереть отъ скуки, они прожили бы въ трое боле. — Хорошіе охотники никогда не скачутъ, какъ безумные, и не убиваются. На счетъ людей примръ наши люди — лучшіе люди во всхъ отношеніяхъ были охотники. На охот, какъ и въ походахъ, люди формируются. А что же и хорошаго то въ охот? А вотъ что.

День былъ жаркой, блыя тучки съ утра показались на горизонт, потомъ все ближе и ближе сталъ сгонять ихъ маленькой втерокъ, кое-гд видна была и черная тучка или сторона тучки. Около полдня безпрестанно закрывалось и опять открывалось солнце, и пахнетъ въ это время посвжее втерокъ.

Славно. Къ вечеру сколько не ходили по небу тучи, не суждено видно имъ было собраться въ грозовую тучу и помшать въ послдній разъ нашему [37] удовольствію. Они, помучавъ насъ немного, опять стали разходиться. Одна только на восток была большая длинная туча, другіе же на самомъ верху превратились въ блую чешую, другіе подлиннли, поблли и вс бжали на горизонтъ.—

Дождя нечего было бояться. Даже Карлъ Иванычъ, который всегда зналъ, куда какая туча пойдетъ, объявилъ, что будетъ погода хорошая. Фока сбжалъ очень ловко и скоро, несмотря на преклонныя лта, крикнулъ «подавай» и сталъ твердо по середин подъзда, между тмъ мстомъ, куда долженъ былъ кучеръ Иванъ подкатить линйку, и порогомъ, въ позиціи человка, которому не нужно напоминать о его обязанности подсаживать. Барыни сошли и посл небольшаго пренія о томъ, кому на какой сторон сидть и за кого держаться, раскрыли зонтики и отправились. (Линйк нуженъ былъ объздъ, а охота пойдетъ прямо.) Мы въ страшномъ нетерпніи попрыгали на лошадей и съ помощью хлыстовъ длали по двору разныя эволюціи, объзжая лжащихъ по двору собакъ, чтобы избгнуть всегдашняго выговора охотниковъ: «Собаку, сударь, не извольте раздавить». — Володя влзъ на охотничью лошадь, несмотря на твердость своего характера, не безъ нкотораго содраганія. На лошади же онъ былъ очень хорошъ: точно большой! Особенно обтянутые ляжки его лежали на сдл такъ хорошо, что мн было завидно, особенно завидно потому, что я на своемъ стриженномъ клепер, сколько я могъ судить по тни, далеко не имлъ такого прекраснаго вида. Вотъ послышались на лстниц шаги папа. Выжлятникъ подогналъ отрыскавшихъ гончихъ. Борзятники подозвали своихъ и стали садиться. Стремянный подвелъ лошадь къ крыльцу. Собаки своры папа, [38] которыя прежде лежали и стояли въ разныхъ живописныхъ позахъ около его лошади, бросились къ нему. — Онъ вышелъ на крыльцо, за нимъ въ бисерномъ ошейник весело выбжала Милка, которая, выходя, всегда здоровалась со всми собаками: на нкоторыхъ порычала, съ другими поиграла. Она точно барыня была передъ другими собаками.

— Какъ ты думаешь, Турокъ, спросилъ папа, садясь на лошадь, у дозжачаго — куда намъ нынче хать?

Папа всякой разъ длалъ этотъ вопросъ, отправляясь на охоту, и всякой разъ, какъ и теперь, получалъ тотъ же отвтъ: «Куда вамъ будетъ угодно». — «Нтъ, да ты какъ ты думаешь? Ежели намъ въ дубки хать, такъ съ одной стороны тамъ еще хлбъ не снятъ, a за то ужъ врно тамъ найдемъ. Въ Калиновомъ же Богъ знаетъ, будетъ ли что нибудь».

— Въ Калиновымъ то оно такъ-съ, да вчера вечер[омъ] тамъ Ермолай лисицу видлъ, какъ въ лсъ за дровами ходилъ, говоритъ, матерая, какъ волкъ точно.

— Ну такъ подемъ въ Калиновой, а оттуда дуброву и эти мелочи захватимъ.

— Какъ вамъ будетъ угодно-съ.

Ршено было въ Калиновой, и мы похали. — Турокъ открывалъ шествіе, за нимъ пестрымъ кружкомъ бжали сомкнутыя гончія. Жалко было смотрть, какая участь постигала ту неосторожную, которой вздумывалось отстать: ей надо было за шею перетянуть свою подругу и, сверхъ того, одинъ изъ выжлятниковъ, исполняя свою обязанность, не пропускалъ этаго случая, чтобы ударить ее арапникомъ, крикнувъ «въ кучку».

Разровнялись. По сторонамъ хали борзятники на славныхъ низовыхъ горбоносыхъ, съ хорошимъ ходомъ лошадяхъ, — вс красивые люди, со всми охотничьими доспхами. Рдко можно [39] видть красиве групу, составленную изъ человка и животныхъ, какъ охотника на лошади, за которой рыщутъ борзыя собаки, особенно, когда онъ имъ бросаетъ прикормку. Очень красиво!

Подъхавъ къ Калиновому, мы нашли линейку уже тамъ и, сверхъ всякаго ожиданія, еще тележку въ одну лошадь, на середин которой сидлъ буфетчикъ и держалъ что-то въ салфетк между ногъ; съ одной стороны торчалъ самоваръ, и еще были кое какія привлекательные узелки. Нельзя было ошибиться — это былъ сюрпризъ: чай на чистомъ воздух, мороженое и фрукты. Радость наша была неописанная. — Чай въ чайной не доставлялъ никакого удовольствія; изъ буфета — очень малое; на балкон было очень пріятно, но на воздух, тамъ, гд никогда не пьютъ чай, гд-нибудь подъ березой, это было верхъ наслажденія. — Турокъ слзъ съ лошади и, выслушавъ подробное наставленіе съ величайшимъ вниманіемъ, какъ ровняться и куда выходить, наставленіе, которое, впрочемъ, ему было совсмъ не нужно — онъ всегда длалъ по-своему — разомкнулъ собакъ, слъ опять на лошадь и, потихоньку посвистывая, скрылся за молодыми березками. — Разомкнутые гончіе прежде всего выразили маханьями хвостовъ свое удовольствіе, потомъ встряхнулись, сдлали все это и еще больше того около, неизвестно почему избранныхъ ими, кустиковъ, что длаютъ солдаты, когда имъ говорятъ «оправься», и принялись серьезно за дло. Намъ дали по собак, которую мы должны были держать на платк, слзли съ лошади и разослали по разнымъ мстамъ. Меня послали довольно далеко. Я бросился опрометью туда. То собака меня тащила, то упиралась, я торопился и дикимъ голосомъ кричалъ у... у... наконецъ, запыхавшись, добжалъ и услся въ трав. Настала минута ожиданья. — Разумется, воображеніе мое ушло далеко впередъ дйствительности. Уже я пятаго зайца самъ затравливалъ и даже одну лисицу, какъ отозвалась одна гончая. [40] Тутъ ршительно я пришелъ въ неописанное волненіе. Глаза выкатились у меня изо лбу, потъ катился градомъ, и капли его, хотя и щекотали меня, сбгая по подбородку, я не вытиралъ ихъ, я не переводилъ дыханія и съ безсмысленной улыбкой смотрлъ то на лсъ, то на собаку. Мн казалось, что ршается моя участь, и что минуты ршительне этой въ жизни быть не можетъ. Но положеніе это было слишкомъ неестественно, оно не могло продолжатся. Гончіе все гоняли; зайца не было, я сталъ смотрть по сторонамъ. Подл самаго меня муравей тащилъ огромную соломину и, хотя она цплялась безпрестанно, онъ продолжалъ тащить, поворачиваясь съ боку на бокъ. Его постоянство и сила обратили мое особое вниманіе, тутъ же на бду мою прилтела бабочка. Въ ней ничего не было особеннаго, — желтая с б[лымъ] — но она такъ ми[ло] покружилась надъ длинн[ымъ] блымъ цвточк[омъ], потомъ услась и только изрдка взмахивала жолтыми крылышками, наконецъ совсмъ замерла. Видно было, что ей пріятно, очень пріятно: солнушко ее пригрло. Въ это время Жиранъ рванулся. Не знаю, что сдлалось съ бабочкой, я оглянулся и увидлъ.... на опушк, одно ухо приложилъ, другое поднялъ, перепрыгиваетъ заяцъ. Вс мои планы выдержать изчезли, я спустилъ собаку и закричалъ голосомъ, неистовое выраженіе котораго нельзя передать.

— Только что я сдлалъ это, въ ту же минуту я сталъ раскаиваться. Заяцъ прислъ, сдлалъ прыжокъ, и ужъ больше я его не видалъ. — Но каковъ былъ мой стыдъ, когда за гончими, которыя въ голосъ вывели на опушку, выхалъ Турокъ. Онъ видлъ мое приключеніе и только сказалъ: «Ахъ, баринъ». Мн бы было легче, ежели бы онъ мн отрзалъ ноги, какъ зайцу, и повсилъ бы меня на сдло, чмъ выслушать только эти два слова. Но какъ они были сказаны.

(У меня есть тетушка, довольно дальняя, но я привыкъ ее звать тетушкой. У этой тетушки есть [41] братъ, у брата есть охота. Тетушка особа весьма степенная, пожилыхъ лтъ, у нее свой домъ, своя воспитанница, и кругъ ее знакомыхъ состоитъ изъ лицъ самыхъ почетныхъ въ Губерніи. Вс Архиреи, которые были въ продолженіе 20 лтъ, что она живетъ въ город, бывали у нее, и она пользовалась расположеніемъ Преосвщенныхъ. Однимъ словомъ, тетушка особа. Узжая изъ деревни брата своего, куда она призжала на короткое время, въ ноябр мсяц, братъ ея предложилъ ей проводить ее верхомъ нсколько верстъ. (Была пороша, самый Михайловъ день 8 ноября.) Только что выхали за околицу, братецъ ея замтилъ маликъ, который пошелъ къ гумнамъ. Онъ похалъ дозжать, расчитывая догнать сестрицу. Заяцъ вскочилъ, охотники стали травить. Заяцъ покосилъ на дорогу. Около дороги были сугробы. Собаки проваливались, русакъ оттянулъ, выбрался на дорожку и былъ таковъ. — Надо замтить, что это дло происходило возл самаго возка тетушки. Но каково положеніе братца, когда онъ увидалъ слдующую картину. Тетушка, подобравъ салопъ, была по колно въ снгу. Старый лакей не могъ догнать ее, она падала отъ усталости. Ноги ее въ блыхъ мохнатыхъ сапогахъ отказывались двигаться. Кучеръ смотрлъ на нее въ тупомъ изумленіи, но, что хуже всего, тетушка въ эту минуту (посл она раскаивалась) не чувствовала всей непристойности своего положенія, а продолжала твердить: «Что жъ, братецъ, я бы рада, но силъ нтъ. Ушелъ?» спрашивала она. —

Второй случай. Въ нашемъ Губернскомъ город жилъ купецъ Подъемщиковъ. Онъ всегда велъ дла съ отцомъ, и отецъ любилъ его за честность и акуратность. Объ охот же онъ отзывался всегда съ презрніемъ. Уговорилъ его разъ отецъ [42] хать на охоту. Посл нкоторыхъ безуспшныхъ отговорокъ онъ влзъ въ длиннополомъ купеческомъ кафтан и [съ] сденькой бородкой на охотничью лошадь и здилъ все поле съ нами. Поле было неудачно. Ироническая и презрительная полуулыбка не сходила съ его лица. Пришлось, наконецъ, у самыхъ ногъ его лошади затравить бляка. (Травля бляка красиве травли русачей, хотя и не такъ [1 неразобр.] блякъ безпрестанно увиливается). Я слдилъ за нимъ во время всей травли, желая знать, какое на него произведетъ впечатлніе. Онъ скакалъ какъ сумашедшій. Я безпрестанно ждалъ, что или упадетъ лошадь, или онъ раздавить собакъ. Самъ же онъ едва сидлъ на седл. Упавъ на переднюю луку, онъ помиралъ со смху. Когда затравили бляка, онъ не слзъ, а свалился съ лошади и, упавъ на землю, продолжалъ смятся, такъ что уже не слышно было звуковъ, а по конвульсіямъ можно было заключить, что онъ смется. Насилу серьезные лица охотниковъ его успокоили.)

Долго стоялъ я въ нмомъ отчаяніи на томъ же мс[т], не звалъ даже собаки и только твердилъ съ самыми выразительными жестами: «Ахъ, какая досада». Я слышалъ, какъ погнали дальше гончіе, какъ заотукали на другой сторон лса, какъ отбили зайца, и какъ вызывалъ дозжачій собакъ, но я все не трогался съ мста.

Охота кончилась. На ковр, въ тни, сидли вс кружкомъ. Буфетчикъ Василій стоялъ на колняхъ и изъ коробки вынималъ завернутыя въ листья груши и персики. Такъ было жарко и хотлось сть, что, кажется, проглотилъ бы весь коробокъ съ Василіемъ, а надо было дожидаться, пока Василій выложитъ все на тарелки, разставитъ эти тарелки симетрично на ковр, и когда посл большихъ раздадутъ намъ по одной штучк. Какъ ни долго дожидались мы [43] этаго, однако дождались и тотчасъ побжали устроивать бседочку. Любочка нашла необыкновенной величины зеленаго червяка. Вс мы припали, головами вмст, къ листочку, на которомъ сорвала его она и съ ужасомъ бросила на землю. Юза ршилась поднять его, подставивъ ему сухую травку на дорог, и, чтобы ловче сдлать это, она сдлала движеніе плечомъ, за которое всегда сердилась Мими говоря, que c’est un geste de femme de chambre⁷⁶. Платье съ открытой шеей спускается ниже плеча, и, подымая и потомъ опуская какъ то плечо, я часто видалъ, что двочки опять приводятъ платье на настоящее мсто. Юза, стоя на колнах, и нагнувшись надъ червякомъ, сдлала это самое движеніе. Я смотрлъ ей черезъ плечо. Въ это самое время втеръ поднялъ косыночку съ ея бленькой, какъ снгъ, шеи. Я посмотрлъ на это голое плечико, которое было отъ моихъ губъ на вершокъ и припалъ къ нему губами такъ сильно и долго, что, ежелибы Юза не отстранилась, я никогда бы не пересталъ. Юза покраснла и ничего не сказала. Володя презрительно сказалъ: «что за нжности» и продолжалъ заниматься пресмыкающимся. У меня были слезы на глазахъ. Это было первое проявленіе сладострастія.

Охота и гулянье больше ничмъ не были замчательны. Нчто тмъ, что тутъ maman, найдя удобную веселую минуту, упросила папа отложить разставаніе до завтрашняго утра, посл ранняго завтрака. —

Назадъ мы похали другимъ порядкомъ: не съ охотой, а съ линейкой. Мы одинъ передъ другимъ гарцовали около линйки. Я по тни казался довольно удовлетворительнымъ, но меня приводило въ смущеніе другое обстоятельство. Я хотлъ прельстить всхъ сидвшихъ въ линйк своей здой, пролетвъ мимо нихъ. Я сзади начиналъ хлыстомъ разгонять лошадь, поровнявшись съ линйкой, принималъ самое непринужденное и граціозное положеніе, поводя правой [44] рукой по поводьямъ отъ лвой руки до конца, какъ вдругъ, поровнявшись съ упряжными лошадьми, моя лошадь, несмотря на все мое старанье, останавливалась. И это нсколько разъ. Ужасно досадно. —

Пріхали домой, пили чай, играли. Явился Гриша. Наконецъ, услись вс съ maman, чтобы провести послдній вечеръ съ ней — это была мысль старшаго, Володи. — Папа не было, его голосъ слышенъ былъ изъ кабинета — онъ занимался съ Никитой. Гриша продолжалъ говорить притчами. Очень легко было перевести его слова такъ, что онъ предсказывалъ maman смерть и то, что она съ нами больше не увидится. Онъ плакалъ въ нашемъ дом. Это одно, по мннію принимавшихъ его за пророка, значило, что нашему дому предстоитъ несчастіе. Онъ всталъ и сталъ прощаться. Мы переглянулись и вышли потихоньку, но только-что нашихъ шаговъ не могло быть слышно, мы опрометью бросились на верхъ и засли въ темный чуланъ, изъ котораго видно намъ будетъ, какъ будетъ молиться Гриша. Никто изъ насъ другъ другу не признавался, но всмъ намъ было страшно въ темнот, и мы вс жались другъ къ другу. Гриша съ своей палкой и свчкой въ рук взошелъ въ комнату. Мы не переводили дыханія. Гриша безпрестанно твердилъ «Господи, помилуй» и «Господи, Исусе Христе» и «Мати, Пресвятая Богородица» съ разными интонаціями и выговаривая эти слова такъ, какъ говорятъ т, которые ихъ часто произносятъ. — Онъ съ молитвой поставилъ свой посохъ въ уголъ, осмотрлъ постель и сталъ раздватся. Снялъ изорванный нанковый подрясникъ, сложилъ его, снялъ сапоги, подвертки, все это тщательно и медленно. Выраженіе лица его было совсмъ другое, чмъ обыкновенно. Вмсто всегдашняго выраженія торопливости, безпокойства и тупоумія, въ эту минуту онъ былъ спокоенъ, важенъ и умно задумчивъ. Оставшись въ одномъ бль, которое совсмъ не было бло, онъ слъ на кровать видно съ усиліемъ, потому что онъ въ это время⁷⁷ [45] сморщился, оторвалъ подъ рубашкой отъ тла вериги. Они брякнули. — Посидвъ немного, онъ всталъ съ молитвой, поднялъ свчку въ уровень съ кивотомъ, въ которомъ стояли нсколько иконъ, перекрестился на нихъ и повернулъ свчку огнемъ внизъ. Она съ трескомъ потухла. Прямо въ оба окошка, обращенныя на лсъ, ударяла полная луна. Длинная блая фигура юродиваго съ одной стороны была освщена лучами мсяца, съ другой длинною тнью падала по полу, стн и доставала до потолка. Онъ стоялъ сложивъ руки на груди, опустивъ голову и безпрестанно прерывисто вздыхая. Наконецъ, онъ съ трудомъ опустился на колни и началъ молиться, сначала тихо ударяя только на нкоторыя слова, потомъ, видно было, что онъ все боле и боле воодушевлялся, онъ пересталъ уже твердить молитвы извстныя, которыхъ онъ много прочелъ, онъ говорилъ свои слова простыя, даже нескладныя, хотя онъ старался выражаться по славянски, чтобы было похожо на молитву. Онъ молился о себ, чтобы Богъ простилъ его, молился о матери, о насъ, твердилъ: «Боже, прости врагамъ моимъ», безпрестанно крехтя, припадалъ къ земл лбомъ, билъ о полу и опять подымался, несмотря на вериги, которыя издавали звуки желза. Долго, долго находился онъ въ этомъ положеніи религіознаго экстаза, импровизируя молитвы, и слова его были грубы, но трогательны. То твердилъ онъ: «Господи, помилуй меня» нсколько разъ сряду и всякой разъ съ бо́льшимъ и бо́льшимъ воодушевленіемъ. Онъ говорилъ: «Прости меня», «Научи мя, что творить» съ такимъ выраженіемъ, какъ будто онъ говорилъ съ кмъ нибудь. Его вра была такъ сильна, что онъ чувствовалъ, что Богъ слышитъ его молитву. Любовь его была такъ сильна и тепла, что онъ безсознательно настроивалъ голосъ на самое жалостливое выраженіе, какъ будто Богъ слушалъ его слова. Раскаяніе, преданность Вол Божіей и сознаніе своего ничтожества такъ⁷⁸ [46] сильны, что онъ замолкалъ, не зналъ, что говорить и лежалъ, приложивъ лобъ къ земл, только изрдко вздыхая. — Описывая впечатлнія, которыя произвела на меня въ дтств молитва Гриши, когда все хорошее сильно отзывается въ еще неиспорченной душ нашей, мн пришли на мысль нкоторые несправедливые понятія, которые я и самъ раздлялъ когда-то, о безполезности наружныхъ знаковъ благоговнія при молитв. Большая часть людей ныншняго вка, исключая тхъ, которые вамъ скажутъ откровенно, (а это я цню), что они ни во что не врятъ, состоитъ изъ людей, которые вамъ отвтютъ, ежели вы ихъ спросите, молются ли они, что они не полагаютъ молитву въ томъ, чтобы въ извстные часы становиться въ позицію передъ дурно намалеванной доской и читать заученныя слова, но что они молються всегда и везд, гд придутъ къ нимъ мысли благоговнія. — Не врьте имъ, это люди, которые не имютъ ничего святаго, и эти мысли благоговнія никогда имъ не приходятъ. Говорятъ они, что ихъ возбуждаетъ къ молитв величіе природы. Ежели бы это было такъ, то они всегда бы должны молиться, потому что есть ли такая природа, которая бы не была велика? Чтеніе извстныхъ, условленныхъ молитвъ и вс признаки благоговнія, которые приняты у насъ при молитв, невольно возбуждаютъ мысли религіозныя, во-первыхъ, потому что, читая молитвы, заученныя вами въ дтств, переносятъ васъ къ этому времю, времю единственному, въ которомъ вы чувствовали чистоту души и не сомнвались въ томъ, что Богъ слышитъ вашу молитву. — Простота есть величіе. Молитва есть просьба. — Мн скажутъ — раскаяніе, преданность Вол Божьей есть тоже молитва. Раскаяніе есть просьба простить грхи наши, преданность вол Божьей есть просьба принять насъ въ свою волю. Всякая молитва есть просьба. —

[47] Просить Бога отъ души нельзя иначе, какъ также, какъ мы просимъ человка: языкомъ самымъ простымъ, доступнымъ и понятнымъ для того человка, котораго просимъ. Искать такихъ молитвъ и выраженія мыслей, которыя бы были достойны Бога, есть верхъ гордости человческаго ума. Нкоторые люди говорятъ, что, удивляясь творенію Бога, изучая творчество, я мыслями переношусь къ Богу и хвалю его. Какая же это хвала, ежели ты ее не можешь выразить? Моли Бога, какъ ты молишь человка. Эта молитва будетъ доступна для самаго тебя, ты дашь себ отчетъ въ томъ, о чемъ ты просишь, а для Бога доступны всякія слова. Я вижу гораздо больше величія въ словахъ одной жалкой двочки 10 лтъ, которая умирала, и смерть которой я видлъ, отъ водяной въ страшныхъ страданіяхъ, и, не переставая молиться, говорила: «Божія матерь, избави меня, помилуй меня. Да помилуй меня, да прости же меня». Это «да» есть верхъ величія и простоты въ молитв. Эта двочка чувствовала, что Богъ слышитъ ея молитву, чмъ въ словахъ людей, которые говорятъ, что это оскорбленіе Божеству, ежели допускать, что есть молитвы Святыхъ, которыя могутъ искупить мои грхи, есть иконы, которыя имютъ силу исцлить, а не Богъ, котораго творенія я вижу во всемъ отъ миріядовъ безконечно мелк[ихъ] наскомыхъ до миріядовъ свтилъ небесныхъ. — Человкъ существо плотское, и поэтому чмъ проще онъ берется за молитву, тмъ боле видна его вра, и тмъ угодне эта молитва Богу, a чмъ боле старается человкъ стать мыслями на уровень величія Божія, тмъ боле онъ заблуждается, тмъ мене онъ въ состояніи дать отчетъ въ томъ, что онъ называетъ своей молитвой, и тмъ мне она угодна Богу. Чмъ боле иметъ человкъ врное понятіе о своемъ ничтожеств, тмъ боле врное понятіе будетъ имть онъ о величіи Бога. Поэтому то я говорю: во-вторыхъ не отклоняйтесь отъ знаковъ благоговнія при молитв — они указываютъ на ваше ничтожество и на Величіе Бога.

[48] Вс мы, сидя въ темномъ чулан и безмолвно смотря на Гришу, были проникнуты чувствомъ дтского удивленія, благоговнія и жалости къ Гриш. Гриша продолжалъ молиться. Любопытство наше было удовлетворено, и чувство умиленія вмст съ нимъ скоро пропало. Юза взяла мою руку и спросила шопотомъ: «чья эта рука?» — въ темнот мы не узнавали другъ друга. Юза сидла на полу, я, облокотившись за локоть, лежалъ за нею. Какъ только я услыхалъ пожатіе ея руки и голосъ ея надъ самой моей щекой, я вспомнилъ ныншній поцлуй, схватилъ ее голую руку и сталъ страстно цловать ее, начиная отъ кисти до сгиба локтя. Найдя эту ямочку, я припалъ къ ней губами изо всхъ силъ и думая только объ одномъ, чтобы не сдлать звука губами, и чтобы она не вырвала руки. Юза не выдергивала руки, но другой рукой отыскала въ темнот мою голову и своими нжными тонкими пальчиками провела по моему лицу и по волосамъ. Потомъ, какъ будто ей стало стыдно, что она меня ласкаетъ, она хотла вырвать руку, но я крпче сжалъ ее, и слезы капали у меня градомъ. Мн такъ было сладко, такъ хорошо, какъ никогда въ жизни. Я назвалъ Юзу чистенькой двочкой. Это была ее главная черта и красота. Всегда она была бленькая, розовенькая, на лиц, рукахъ все у нее было ни слишкомъ блдно, ни слишкомъ красно, вс контуры какъ лица, такъ и таліи были чрезвычайно отчетливы и ясны. — Кожа была глянцовитая и всегда сухая. Ежели она была въ испареньи, то franchement⁷⁹ потъ катился градомъ. Какъ описать то восхитительное чувство, которое я испытывалъ, плача и цлуя ея бленькую ручку. Это должно быть была любовь, должно быть тоже и сладострастье, но сладострастье не сознанное. Мн довольно подумать, что я хочу имть N, чтобы больше не желать. Сознанное сладострастье чувство тяжелое, грязное, а это было чувство чистое и пріятное и особенно грустное. Вс высокія чувства соединены съ какой-то [49] неопределенной грустью. Васинька, пошевелившись, зацпилъ за какое-то сломанное, выставленное въ чуланъ стуло, и, хотя тутъ ничего не было смшного, особенно для меня, кто то не удержался отъ смху и, потому что нельзя было смятся, фыркнулъ, и мы вс съ шумомъ выбжали изъ комнаты. Для меня прекратилось самое блаженное состояніе, а Гришу на минуту оторвали отъ молитвы; онъ тихо оглянулся и сталъ крестить вс стороны, читая молитвы.

На другой день утромъ коляска и тарантасъ, запряженныя почтовыми лошадьми (не могу не замтить, что мы очень гордились хать на почтовыхъ, привыкши здить на своихъ), стояли у подъзда, окруженные многочисленной дворней: стариковъ, женщинъ, дтей, которые пришли прощаться, стояли у подъзда. Мы вс и Папа въ дорожныхъ платьяхъ, maman, Любочка, Юзенька, Мими, Карлъ Иванычъ сошлись посл завтрака въ гостиной прощаться.

Я такъ былъ занятъ тмъ, что мы демъ на почтовыхъ, что мн будетъ жарко въ лисьей шубки, и что совсмъ не нужно шарфа (что я за нжинка), что и не думалъ о томъ, какъ грустно будетъ разставаться. Вс сидли въ гостиной. Папа и maman ничего не говорили о себ и о насъ. Они оба чувствовали, что такъ грустно, что объ этомъ не надо говорить, а говорили о вщахъ, которыя никого не интересовали, какъ-то, хороша ли будетъ дорога, что сказать Княжн Д. и т. д. Фок поручено было доложить, когда все будетъ готово. Онъ взошелъ. Ему влли затворить вс двери и сли, Фока тоже прислъ у двери. Я продолжалъ быть беззаботенъ и нетерпливъ; просидли не боле 10 секундъ, a мн казалось, что очень долго; наконецъ, встали, перекрестились. Папа обнялъ maman, и мн смшно казалось, какъ они долго цлуются, и хотлось, чтобы поскоре это кончилось, и хать, но когда maman обернулась къ намъ, [50] и когда я увидалъ эти милые глаза, полные слезъ, тогда я забылъ о томъ, что надо хать, мн такъ стало жалко бдную душечьку maman, такъ грустно было съ ней разставаться... Она цловала отца и прощалась съ нимъ, а плакала о насъ. Это все я почувствовалъ. Она стала прощаться съ Володей и столько разъ его крестила и цловала, что я нсколько разъ совался впередъ, думая что насталъ мой чередъ. Наконецъ, и я обнялъ мамашу и плакалъ, плакалъ, ни о чемъ не думая, кром о своемъ гор. Вышли на крыльцо, услись въ экипажи. Maman почти на каждой ступени останавливала и крестила насъ. Я услся въ коляск съ папа на переднемъ мст; верхъ былъ поднять; мн не видно было maman, но я чувствовалъ, что она тутъ. «Еще разъ поцловать ее, думалъ я, или нтъ, лучше не надо». Однако я протянулся еще разъ къ ней; она была на другой сторон, мы разошлись. Увидавъ меня [1 неразобр.], она грустно улыбнулась и крпко, крпко поцловала меня въ послдній разъ. Мы похали; сердце мое сжималось; я уже не плакалъ, а рыдалъ; мн что то давило въ горл; съ большой дороги мы еще видли платокъ, которымъ махала maman, стоя на балкон, я сталъ махать своимъ. Это движеніе протрезвило меня, и я уже пересталъ отчаяваться; теперь меня занимало и какъ-то доставляло удовольствіе, что я плачу о maman, что я чувствительный ребенокъ. Отецъ молчалъ и смотрлъ изрдка на меня съ участіемъ; я подвинулся на самый задъ и продолжалъ плакать, глядя на пристяжку, которую видлъ съ своей стороны. Смотрлъ я, какъ махала хвостомъ эта пристяжная, какъ перемняла аллюръ она то рысью, то галопомъ; смотрлъ, какъ прыгала на ней шлея, и смотрлъ до тхъ поръ, пока шлея взмылилась. Папа сталъ расчитывать дни, когда мы придемъ; я сталъ вслушиваться и скоро забылъ про maman, а разсчитывалъ, когда мы, днемъ или ночью, увидимъ Москву. Посл только я [51] вспомнилъ о томъ, что я холодно простился съ Любочкой и Юзой, такъ я въ то время былъ огорченъ. А какъ они бдныя плакали, особенно Любочка. И Карла Иваныча жалко и Фоку жалко и березовую аллею жалко и все, все жалко, a бдная maman! и слезы опять навертывались мн на глаза, но ненадолго.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ.

Здсь кончается писанное мною прежде, и я опять начинаю писать къ вамъ и для васъ.

Насъ привезли въ Москву и отдали въ Комерческое училище. Время, которое я провелъ тамъ, я не стану описывать, да и что описывать — ничего, кром тяжелыхъ и грустныхъ воспоминаній, грустныхъ не такъ, какъ бываютъ сладко грустны воспоминанія время счастливаго, а къ этимъ воспоминаніямъ, напротивъ, всегда въ душ моей примшивается какая-то горечь и досада. Хотлось бы остановить воображеніе, которое безсознательно, какъ глупая машина, lanterne magique⁸⁰, рисуетъ врно и т и другія. Вы замтили, я и говорить не люблю про это время. Сколько оскорбленій, сколько разочарованій суждено было перенести мн, ребенку нжному. Еще свжи были въ воображеніи моемъ ласки любящей и любимой матери.

Меня поражало и оскорбляло все, начиная отъ того, что, вмсто того, чтобы мн, какъ я привыкъ, оказывали вс знаки признательности, уваженія (меня долго удивляло то, что люди ходятъ мимо окошка, на которомъ я сижу, и не снимаютъ шапки), меня заставляли кланяться какимъ-то людямъ, которыхъ я никогда не видалъ и видть не хотлъ, и которые нисколько обо мн не заботились, и кончая тмъ, что, исключая братьевъ, я ни въ одномъ товарищ не находилъ тхъ понятий, съ которыми я свыкся, и которыя были необходимы для того, чтобы мы могли понимать другъ друга. Они разсказывали про какихъ[-то] отцовъ съ бородами, которые никогда ихъ не ласкали, про матерей, которыя боялись мужей, и которыхъ били. Я ничего этаго не понималъ, а что понималъ, то было мн противно. Особенно же отталкивало меня какъ отъ воспитателей, такъ и отъ воспитанниковъ, это недостатокъ изящества физическаго и моральнаго. Даже не было того, что замняетъ моральное изящество, теплоты⁸¹ [52] сердечной, или, ежели она и была, то подъ такой грубой корой, что я никакъ не могъ откопать ее.

Сколько разъ старался я — дтскому сердцу необходимо чувство — сойдтись съ кмъ нибудь или хоть издали полюбить — я не могъ. Наружныя проявленія чувства не были согласны съ тми, которыя я привыкъ видть у maman. Ничтожное обстоятельство разрушало планъ огромнаго чувства. Мн надо было или забыть maman и ея любовь, или привыкнуть къ тому, что меня окружало, но на это нужно было время, или въ пору, самую пылкую, когда душа ищетъ предмета, на который бы изливать весь запасъ любви, уединиться отъ окружающаго свта, презирать его и жить одними воспоминаніями. Я выбралъ послднее, хотя и самое трудное. Этому выбору, признаюсь, содйствовало дурное чувство, гордость. Я учился дурно, отъ лни и отъ того, что воля моя была устремлена на то, чтобы, несмотря на частыя искушенія, удержать себя въ этомъ отдаленіи отъ всхъ, и не было достаточно, чтобы употребить усилія на занятія. Какъ мн не толковали, что мн ученіе необходимо для той карьеры, къ которой я готовлюсь, я самъ не зная, почему, не врилъ, чтобы я когда-нибудь былъ купцомъ. Володя учился прекрасно, съ товарищами былъ гордъ и вмст съ тмъ водился съ ними, и его уважали. Стоило только разъ взглянуть на весь классъ, чтобы сказать, что онъ былъ первый морально изъ всхъ. Васинька игралъ самую жалкую роль. Способности собственно учиться у него были хорошія, но онъ былъ лнивъ и тщеславенъ, въ обращеніи съ товарищами онъ подражалъ то мн, то Волод, то онъ никого знать не хотлъ и удалялся отъ всхъ, но этотъ манёвръ не удавался ему. Меня за это уважали, потому что я для всхъ былъ тайной — я никогда не пробовалъ ни играть, ни повсничать съ ними. «Почемъ знать, думали они, [53] можетъ быть онъ не хуже или лучше насъ можетъ это все сдлать, но не хочетъ, потому что онъ очень уменъ». Неразвитые опытностью умы всегда предполагаютъ въ спокойствіи силу и умъ и уважаютъ его. Вася же посл того, какъ, стараясь стать на уровень ихъ въ повсничаніи и играхъ и не бывъ въ состояніи достигнуть этаго, отчуждался отъ нихъ и становился гордъ. Онъ врно не разсуждалъ о томъ, почему онъ такъ поступалъ, но безсознательно хотлъ ихъ обманывать. Они также безсознательно понимали этотъ обманъ и платили за него презрніемъ. Отношенія дтей между собою происходятъ совершенно на тхъ-же основаніяхъ, какъ и между взрослыми людьми, съ тою только разницею, что все длается безсознательно, и поэтому благородне. Напримръ, человкъ, который употребляетъ, какъ средство, свое умніе владть собою, чтобы приобрсти вліяніе надъ другимъ человкомъ, поступаетъ, я нахожу, неблагородно, но ежели это длается безсознательно, какія бы не были слдствія, въ этомъ ничего нтъ предосудительнаго. Итакъ, Васинька подражалъ то мн, выказывая презрніе посл неудачь, то Волод, вдаваясь опять въ ихъ шайку, въ которой онъ тоже не могъ приобрсти того вліянія, которое имлъ Володя, дйствуя во всхъ случаяхъ прямо, ршительно и откровенно. Это жалкое положеніе Васиньки въ училище, которое трудно и было требовать, чтобы замтили воспитатели, и развило его такъ странно, что онъ отъ себя единственно былъ цлый вкъ несчастливъ. Сознаніе выросло больше способностей, и развилась странная страсть, болзнь все анализировать до самыхъ мелочей.

Мы не долго были въ училищ — 8 мсяцевъ. Волод было 15 лтъ, мн 14, Вас 11. Письмо, которое мы получили отъ матушки въ 1834 [г.] 10 Апрля, перемнило нашу участь, но прежде, чмъ я вамъ выпишу это письмо и наши отвты на него, скажу нсколько словъ объ отц. Я перечелъ то, что написалъ [54] вамъ противно моему намренію о нашей жизни въ училищ.

Мн хотлось вамъ дать нкоторое понятіе о нашихъ характерахъ и о томъ, какъ они выразились въ новой сфер, но мн это не удалось. Я увренъ, что эти страницы никакого не дадутъ вамъ понятія объ этомъ времени. — Чмъ обще стараешься описывать предметы и ощущенія, тмъ выходитъ непонятне, и, наоборотъ. Это общее правило. Сколько незамтныхъ для самаго себя кроется въ душ человческой обмановъ! Я не хотлъ разсказывать вамъ про время, проведенное въ училище, но боясь, чтобы отвращеніе мое говорить объ этомъ вы не перетолковали иначе, хуже, я невольно употребилъ фигуру, надъ которой часто смются и часто употребляютъ въ комедіяхъ и романахъ: «Не стану вамъ разсказывать мою жизнь, вы знаете то-то и то-то». Потомъ, чтобы выразить себя мн нужно было также, какъ и при описаніи моего дтства, взять картины и случаи изъ этого времени и съ тщательностью разбирать вс мельчайшія обстоятельства. Тогда только вы узнали бы меня, мою особенную личность, но такъ какъ для того, чтобы съ вниманіемъ обрабатовать и разбирать воспоминанія прошедшаго времени нужно любить, лелять эти воспоминанія, чего я не могъ сдлать, я вдался въ общія мста, и, вмсто моей особенной личности, вышелъ какой-то мальчикъ въ какой-то школ, до котораго вамъ и дла нтъ. Въ то время же, какъ я писалъ это, мн казалось, что я пишу изъ сердца, а я писалъ изъ головы, и вышло жидко. Тмъ легче въ этомъ случа себя обмануть, что, когда пишешь изъ сердца, языкъ кажется очень грубымъ способомъ выраженія и далеко не иметъ той гибкости и нежности, которыхъ требуетъ то, что хочешь выразить. Когда же пишешь изъ головы, перо послушно бжитъ за мыслями, и слова складно и безъ усилія ложатся на бумагу. Вы знаете, въ пнь есть голосъ горловой и грудной. Можно пть грудью и горломъ. Также и въ литератур можно писать изъ сердца и изъ головы. — Это сравненіе врно даже [55] и въ отношеніи дйствія, которое производятъ и то и другое на слушателей. — Пусть будетъ голосъ хриплый, пусть мелодія будетъ самая простая, но когда услышишь полной грудью взятую ноту, не знаю, какъ другіе, но у меня слезы навертываются на глаза. Зато грубъ грудной голосъ. Надобно, чтобы очень обработанъ былъ голосъ, и очень хороша была мелодія, чтобы горловой голосъ понравился мн, но за живое онъ никогда меня не заднетъ. Зато гибокъ горловой голосъ.

Кто немного иметъ уха, тотъ сейчасъ отличитъ въ музык грудной отъ горлового голоса; кто немного иметъ чувствительности, тотъ сейчасъ въ литератур отличитъ писанное изъ головы и изъ сердца. Я для васъ хочу писать только изъ сердца. Но я завлекся, я хотлъ разсказать вамъ, что въ эти 8 мсяцевъ длалъ отецъ. Онъ два мсяца жилъ въ Москв, игралъ и игралъ счастливо, но какъ требовать отъ игрока, чтобы онъ отложилъ деньги, которыя выигралъ. — Выигранныя деньги дороже для игрока денегъ, заработанныхъ самыми тяжелыми трудами. «Почемъ знать, расчитываетъ игрокъ, можетъ быть я завтра все проиграю, а на т деньги, которыя я отложилъ, я бы могъ отыграться. Потомъ, какъ разстаться съ деньгами, изъ за которыхъ я столько перенесъ моральныхъ страданій — они мои, я за нихъ мучился. Хотя я добровольно избиралъ такое состояніе, но не мене того деньги эти достаются не даромъ».

Скажутъ, что стоило ему удлить хоть часть отъ огромной суммы (онъ былъ въ выигрыш около 300,000). Чмъ больше сумма, тмъ больше страданій, и слдовательно тмъ больше пріобртаетъ онъ на нее правъ и ни за что не выпуститъ изъ рукъ. Сколько бореній, сколько оскорбленій, нанесенныхъ и перенесенныхъ. Какъ тяжело безпрестанное напряженіе воли. Самое тяжелое для игрока это быть подъ вліяніемъ одного изъ самыхъ тяжелыхъ чувствъ (потому что это чувство низское), чувства страха. Игрокъ всегда боиться или зарваться, или не получить, или попасться, ежели онъ нечистой игрокъ. Потомъ, главная причина: игрокъ въ то время, какъ играетъ (я разумю все то время, к[огда] онъ предвидитъ настоящую игру), теряетъ сознаніе всего окружающаго. Одна сторона, которой онъ сообщается съ свтомъ, это планы къ будущему но настоящее все кажется ничтожнымъ, [55а] кажется совсмъ въ другомъ и, главное, кажется столько же подверженнымъ законамъ судьбы, какъ и самая игра. Игроки привычку ожидать всего отъ вены переносютъ и въ действительную жизнь. Съ отцомъ было тоже, поэтому онъ ничего того, о чемъ просила maman, не длалъ, ожидая какого-то необыкновеннаго случая, который, по его мннію, долженъ былъ все устроить. Въ Ноябре мсяц онъ воротился въ деревню, но ненадолго; maman по письмамъ знала, что онъ въ большомъ выигрыш и что весь выигрышъ ныншняго года онъ намренъ былъ весною положить въ ломбардъ вмст со всми доходами этого года имній maman на наше имя. Впрочемъ maman съ помощью Мими, которая любила прослыть за женщину, которая можетъ въ длахъ обойтись безъ помощи мужчинъ, выписала изъ узднаго города протоколиста узднаго суда, потолковала съ нимъ и похала въ уздный городъ, подъ видомъ набожной поздки въ монастырь, и тамъ втайн отъ отца написала на его имя 3 заемныхъ письма, въ 600,000 (по 200,000 каждому изъ насъ). Когда пріхалъ въ деревню отецъ и объявилъ maman свои планы на счетъ упроченія нашего будущаго состоянія, maman не вытерпла и призналась ему въ своей противъ него вине, показала ему вексель, который просила его взять, чтобы совершенно обезпечить нашу судьбу. Папа оскорбило это какъ будто недовріе въ его планы. Онъ сталъ убждать maman, говоря, что, во первыхъ, Богъ знаетъ, кому изъ нихъ суждено прежде умереть, что, ежели это будетъ онъ, то наследники его воспользуются этими деньгами, и эта сделка не принесетъ другой пользы, какъ только пятно его памяти, что даже, ежели бы, чего Боже избави, maman умерла бы прежде, то опекунъ ея законного сына Князь Иванъ могъ бы вступиться [56] и опровергнуть законность этихъ векселей. Не знаю, что́ еще и какъ доказывалъ папа безполезность этой сделки, но знаю, что онъ заключилъ свои доказательства тмъ, что векселя, которые у него во время разговора были въ рукахъ, онъ сообразивъ, что maman достаточно убеждена, разорвалъ и бросилъ въ каминъ, противъ котораго они сидели. Maman повиновалась и больше не настаивала, но она все боялась за нашу участь. Она чувствовала, что ей недолго остается жить. Петруша Козловскій въ это время былъ въ юнкерской школе и въ этомъ 34-[омъ] году долженъ былъ быть выпущенъ офицеромъ. Онъ былъ подъ опекой Князя Ивана. Князь Иванъ былъ человкъ добрый и любилъ maman, какъ сестру. Но братская любовь трехъ родовъ: любовь, которая происходитъ отъ родства, крови. Этотъ родъ любви иметъ начало въ физическихъ свойствахъ человка, и этотъ родъ любви никакія обстоятельства не могутъ уничтожить. Сколько есть примровъ, что братъ, несмотря на то, что никогда не жилъ съ своимъ братомъ, что въ чувствахъ и мысляхъ совершенно противуположенъ ему, что даже презираетъ его, несмотря на все это, продолжаетъ питать къ нему чувство, которое заставляетъ его радоваться счастью и соболзновать несчастію. Второй родъ братской любви это есть привязанность [1 неразобр.], которую вы чувствуете къ брату, какъ къ человку, котораго качества, направленіе вамъ нравится и вы любите его, сами не зная за что и почему. Наконецъ, третій родъ братской любви, и самой обыкновенной, это есть чувство заботливости и участія, которое вы чувствуете къ брату, единственно на томъ основаніи, что онъ вашъ братъ. Это чувство основано на одномъ себялюбіи. Вамъ больно слышать, что вашъ братъ сдлалъ вщь, которую свтъ не одобриваетъ, вамъ пріятно, когда вы, напротивъ, знаете, что онъ чмъ нибудь возвысилъ себя въ мнніи свта, вамъ пріятно и непріятно не за него, а за себя, вы заботитесь не о немъ, а о томъ отблеск его поступковъ, который отразится на васъ. Въ этомъ род любви все участіе ваше устремлено не на то, что́ дйствительно могло бы составить счастіе его, но [57] на то, что удовлетворяете его и вашему тщеславію. Замтьте, отчего братья не любятъ вмст вызжать въ свтъ. Это оттого, что, когда остается только этотъ родъ любви, что часто бываете, они безпрестанно бояться краснть одинъ за другаго и это состояніе доставляетъ много внутреннихъ моральныхъ страданій. Эти 3 рода любви часто бываютъ вмст. Напримръ, къ братьямъ я питалъ вс три рода; къ старшему Петруш, котораго я не зналъ вовсе, и къ сестр, которую я не хотлъ знать, я питалъ только два — родовую любовь и тщеславную. Но все это я говорю къ тому, что Князь Иванъ, какъ добрый человкъ, сначала любилъ maman полной братской любовью, но посл связи ее съ папа, которую онъ никогда не могъ ей простить, онъ потерялъ къ ней уваженіе и любовь какъ къ женщин, но продолжалъ любить только, какъ сестру. Слдовательно, и поступками его не управляла любовь, a тщеславіе. Онъ настоялъ на томъ, чтобы Петруша, о которомъ его отецъ нисколько не заботился, былъ взятъ отъ maman и отданъ ему, несмотря на то, какое это должно было причинить горе maman. Онъ занимался его воспитаніемъ, однако внушалъ ему чувства уваженія къ матери, къ которой заставлялъ его писать. (Дтскія письма Петруши, писанныя еще по линйкамъ, maman всегда читала намъ, въ нихъ посылался и поцлуй братьямъ.) Но я какъ то странно воображалъ себ этого брата, который не жилъ съ maman, не жилъ съ нами, а только писалъ къ намъ. Я ничего не понималъ, почему это такъ, какая разница между нами и Петрушой, хотя я сказалъ, что я любилъ его, но я воображалъ себ, что онъ преступникъ. Князь Иванъ тоже писалъ къ maman, (я посл читалъ эти письма), но видно было по письмамъ его и вообще по отношеніямъ его съ maman, что имъ руководила не братская любовь, a какія то правила, основанныя на тщеславіи, которымъ онъ, какъ Grand Seigneur⁸² почиталъ себя обязанными слдовать. Папа былъ съ нимъ знакомъ и даже [58] въ хорошихъ отношеніяхъ, но я ршительно незнаю, какъ онъ умлъ это устроить. Просьбу maman объ узаконеніи насъ папа, разумется, не исполнилъ, но еще разъ общалъ и даже взялъ у нее письма къ разнымъ лицамъ въ Петербургъ, которыя, по предположенію maman, еще не забыли старую дружбу къ ней и должны были помочь ей въ этомъ дл. Папа недолго пробылъ въ деревн и опять ухалъ въ Москву, гд продолжалъ вести тотъ же образъ жизни, игралъ опять счастливо и день ото дня сбирался въ Петербургъ. Наканун ршительнаго отъзда въ Апрл 1834 [г.] онъ получилъ отъ maman слдующее письмо.

Красное. 12 Апрля.



Добрый другъ Alexandre!



Вчера вечеромъ получила я твое доброе письмо отъ 3-го, но Федоръ, который привезъ мн его изъ города, былъ такъ недогадливъ, что подалъ мн его только нынче утромъ. Нынче-же утромъ М. В. La belle Flamande,⁸³ которая гоститъ у меня, не дала мн его, потому что не совсмъ была здорова, такъ что я только что теперь въ 12 часовъ ночи прочла его и отвчаю. Пожалуйста не пугайся, милый дружокъ. Я 4 дни тому назадъ здила отдать визитъ нашимъ добрымъ сосдямъ, голубкамъ, какъ ты ихъ называешь, (М. Ф. очень добрая женщина, напрасно ты ее не любишь), и, вызжая отъ нихъ, лошади увязли въ грязи, мн вздумалось пройдти до большой дороги пшкомъ. Салопъ я сняла, потому что было тяжело, ботинки на мн были тонкія, я простудилась. Не брани меня за мою неосторожность, я и сама очень раскаиваюсь, тмъ боле, что моя болзнь удерживаетъ меня теперь въ постел и мшаетъ мн самой заниматься Любочкой, а это мое одно утшеніе. Старый нашъ знакомый и другъ, докторъ И. В., котораго мы (между нами будь сказано) немного забыли, прізжалъ два раза и теперь сидитъ у меня, и я слышу, какъ онъ въ диванной разсказываетъ двочкамъ по-Немцки исторію Наполеона, говорить, что, Богъ дастъ, дней черезъ пять я встану. La belle Flamande⁸⁴ выбрала меня своей confidente⁸⁵ и цлый день разсказываетъ мн, какъ за ней волочатся, особенно какой-то уздный [59] лекарь. По правд сказать, она мн надодаетъ, но что длать, это слабость всхъ больныхъ — пріятно, когда кто нибудь тутъ сидитъ и болтаетъ, даже глупости. Дйствйтельно она очень хороша собой и неглупа. Теперь ей только 16 лтъ, и ежели бы она была въ хорошихъ рукахъ, изъ нея бы вышла премилая свтская двушка. Ежели бы у меня не было такъ много своихъ дтей, я бы взяла ее. Но что я теб болтаю вздоръ, поговоримъ о чемъ нибудь интересне — больныя, какъ дти, — всякія пустяки ихъ занимаютъ. Любочка сама теб пишетъ, но не знаю, удасться ли ей кончить — она изорвала третій листъ бумаги. Эта строгость къ самой себ мн нравится. Мими Коферталь все такая же любящая дама, а Юза достойная любви двочка. Вотъ теб вс наши домашнія новости. Да еще дв. Первое, нынче утромъ Мах.⁸⁶ пришелъ поздравить меня съ своими имянинами и принесъ крендель. Я ему дала полтинникъ, который онъ должно быть очень дурно употребилъ, потому что вечеромъ приходила его мать жаловаться. Бдные люди. Второе, твоя Милка ведетъ себя очень дурно, — безпрестанно приходитъ къ моимъ дверямъ и воетъ, такъ что я влла Никит ее запереть. Не то, чтобы я врила замчанію, а это мн разстраиваетъ нервы. Успхи твои въ игр очень радуютъ меня. Ты знаешь, что я не люблю вообще, когда ты играешь, но теперь я радуюсь этому, потому что ты это длаешь для дтей. Я знала впередъ, что ты наврное выиграешь. Извини меня, что я даю теб совты, я позволяю это себ только тогда, когда дло идетъ о дтяхъ. Мн кажется теперь довольно играть, и пора теб хать въ Петербургъ. Сдлай это, мой другъ, и ты меня совершенно успокоишь. Ты общался мн сдлать это еще въ томъ мсяц, но все откладывалъ. Ради Бога не откладывай больше, ты знаешь, какъ это важно. [60] Прошу тебя, ежели ты меня любишь, ежели ты дорожишь моимъ счастьемъ и спокойствіемъ, завтра же узжай [въ] Петербургъ и употреби вс усилія. Ежели бы дти наши были узаконены, я бы была совершенно счастлива и спокойна. Я чувствую, что мн не долго жить, Alexandre, но какъ мн не больно будетъ разстаться съ тобой, съ дтьми, я привыкла къ этой мысли и умерла бы спокойна, ежели бы знала, что дти мои не будутъ обвинять меня. Еще разъ прошу тебя: сдлай это. Пожалуйста не безпокойся на счетъ моей болзни, я скоро выздоровлю, а то я знаю тебя, вмсто того, чтобы хать въ Петербургъ, ты прилетишь ко мн. Не длай этаго, это меня огорчитъ. Прощай мой ангелъ. Молю Бога и Ангела Хранителя, чтобы онъ помогалъ теб во всхъ предпріятіяхъ твоихъ... не твоихъ, а нашихъ... Я теб мало пишу, потому что уже поздно, а я еще хочу написать дтямъ.—

<Милые мои друзья и дти Володенька М. и Васенька. Не ожидайте найдти въ этомъ письм радости и утшенія, напротивъ, оно для васъ будетъ очень грустно. Васъ нтъ у меня, и нтъ у меня веселыхъ мыслей, — но мысль моя всегда съ вами: нтъ часу, въ который бы я нсколько разъ не думала о васъ, нтъ ночи, чтобъ я не видла васъ во сн. Всякую минуту, гд бы я не была, мн все кажется, вотъ вбгутъ мои шалуны; но вспомню, что васъ нтъ, и одно воображеніе рисуетъ мнвасъ, какими вы были и какими вы будете, но можетъ быть оттого, что я одна, или оттого, что нездорова, мн страшно за васъ. —

Слушайте меня, дти, теперь я съ вами буду говорить не какъ съ дтьми, а какъ съ добрыми и разсудительными мальчиками. Старайтесь понять меня. Я обязана передъ Богомъ объявить вамъ печальную для васъ истину. Когда вы узнаете ее, общайтесь исполнять мою просьбу. Слушайте.

Когда мужчина и женщина любятъ другъ друга и хотятъ навсегда жить вмст, они идутъ въ церковь [61] и передъ лицомъ всего свта клянутся вчно любить другъ друга и просятъ Бога благословить ихъ союзъ, и Богъ благословляетъ ихъ. Тогда они длаются мужъ съ женой и называется «они женились». Но есть несчастные люди, любовь которыхъ Богъ не благословляетъ, и за то, что они противъ воли Божьей живутъ вмст, Богъ наказываетъ ихъ и ихъ дтей. Это грхъ и большой грхъ. Богъ не благословилъ любовь мою къ вашему отцу, потому что я была замужемъ еще прежде за Княземъ. Онъ не любилъ меня, и я тоже не могла любить его, хотя онъ не злой человкъ, но жалкой и несчастный. Отъ этаго старшій братъ вашъ, сынъ Князя, живетъ не съ вами, отъ этаго вы мои дти, а не можете быть дворяне и мои наслдники, отъ этаго я несчастна и прошу Бога, чтобы онъ не наказывалъ васъ, а всю тяжесть наказанія прошу его, чтобы онъ позволилъ перенести одной мн; отъ этаго же я васъ, дтей своихъ, прошу простить меня и общать мн никогда ни съ кмъ про это не говорить и не обвинять меня. Ежели бы вы знали, дти, какъ мысль, что я васъ родила можетъ быть на ваше несчастіе, мучаетъ меня, и ежели бы вы знали, дти (впрочемъ, рано или поздно вы узнаете), что заставило меня поступить противъ воли Божіей. Любовь, дти! Теперь для васъ это слово безъ значенія, но что значитъ это слово, вы поймете когда-нибудь и тогда поплачете о вашей бдной матери. Я не знаю, догадывались ли вы о томъ, что я вамъ объявила, но ежели нтъ, то я уврена, то вамъ легче узнать это отъ самой меня, чмъ вы могли бы, чего я боялась, узнать это отъ людей постороннихъ и особенно которые васъ не любятъ. Теперь вы пожалете обо мн, поплачете, [61а] вспомните, что во всемъ воля Божья, и что это крестъ.

Онъ послалъ намъ, мн и вамъ, крестъ, который мы должны нести безъ ропота, и надяться на Его безконечную милость. Онъ не накажетъ васъ. Такъ много злыхъ и нечувствительныхъ людей, что нашлись бы и можетъ найдутся люди, которые опишутъ вамъ такъ ваше положеніе, что вамъ больно будетъ подумать о немъ. Не слушайте никого и знайте и помните только то, что во всемъ опредленіе свыше, и что, ежели бы можно было, то мать ваша сейчасъ отдала бы свою жизнь, чтобы избавить васъ отъ этаго положенія. Я нездорова, и кто знаетъ, можетъ я васъ больше не увижу. Теперь я спокойна, вы [и] чувства ваши ко мн не измнятся. Прощайте, друзья мои, Ангелы мои. Нжно, нжно цлую васъ и молю Бога, чтобы онъ не оставилъ васъ. Прощайте, дти.>⁸⁷

Къ письму этому была приложена записка отъ Мими Коферталь слдующаго содержанія.

Княгиня очень больна. И. И. говорилъ мн, что даже опасно больна. Мысль, что она не встанетъ отъ этой болзни, не оставляетъ ее, и эта мысль боле всего меня пугаетъ, хотя она совершенно спокойна. Вы хорошо сдлали, ежели бы прихали. Она безпрестанно въ бреду говоритъ про васъ и думаетъ, что вы въ Петербург. Видно, что ее мучаетъ, что вы такъ далеко отъ нея. Я уже четвертую ночь провожу на волтеровскомъ кресл въ спальн Княгини, но вамъ нечего говорить о моихъ чувствахъ къ ней. Вы знаете, что всмъ пожертвовала бы для нея, не только что нсколькими безсонными ночами. Я длаю это съ удовольствіемъ и не ропщу.

Прізжайте же поскорй, съ совершеннымъ уваженіемъ и т. д.

<Отвтъ Володи. —



Милая maman! —



Письмо твое огорчило меня не тмъ, что ты намъ въ немъ объявила (я ужъ это прежде зналъ), но тмъ, что ты говорила про это — теб врно это больно. Прежде, еще когда я не зналъ этого, но многое мн казалось страннымъ, я не спрашивалъ у тебя объ этомъ, потому что предчувствовалъ, не знаю, почему, что теб больно будетъ говорить. Я не понимаю, зачмъ [62] ты написала намъ это. — Неужели ты думала, что намъ когда нибудь придетъ въ голову судить тебя. Я отвчаю за себя и за братьевъ, что не только судить съ другими объ этомъ, но и въ голову никогда намъ не придетъ между собою разсуждать объ этомъ. Мы тебя любимъ, такъ чего же намъ больше. — >⁸⁸

На другое же утро отецъ захалъ къ намъ въ пансіонъ. Я это время сочинялъ отвтъ на грустное письмо, которое получили наканун отъ maman, въ которомъ она намъ описывала наше положеніе незаконныхъ дтей, но описывала его такъ, какъ могла только это сдлать мать, чтобы не оскорбить нашего самолюбія, но только заставить насъ полюбить ее еще больше (и такъ какъ съ любовью, по крайней мр во мн, всегда неразлучно чувство страданія) и жалть ее еще больше. Я прежде уже зналъ это, Володя тоже, но мы сами, по догадкамъ отыскивая ршенія нкоторыхъ вопросовъ какъ-то: почему Петруша К[озловскій] живетъ особенно отъ насъ, почему и на адресахъ папа было «Высокоблагородію», а на адресахъ maman «Ея Сиятельству» и т. д., узнавъ все, что узнаетъ мальчикъ отъ 12 до 15 лтъ въ пансіон, составили себ понятіе о нашемъ положеніи. Но въ дтяхъ есть врожденное чувство тонкой деликатности, которое не позволяло намъ доврить другъ другу наши открытія. Но Вася, узнавъ нкоторыя неимоврныя вщи на счетъ различія половъ и происхожденія рода человеческаго, пришелъ и сталъ объявлять намъ эти новости, увряя, что ей Богу это правда, но мы его прогнали, сказавъ, что онъ вретъ и что ему соврали. Потомъ, разбирая т же вопросы, которые и насъ приводили въ затрудненіе, онъ пришелъ поврить намъ свои умозаключенія, но и тутъ мы его прогнали и сказали ему, что онъ дрянной мальчишка. Не знаю, какъ другія дти, но я, когда еще былъ такъ молодъ, что не имлъ никакихъ причинъ подозрвать истину, я предчувствовалъ какую то тайну въ моемъ рожденіи. Когда меня бывало накажутъ, поставятъ въ уголъ, мн всегда приходило въ голову, что я самый несчастный мальчикъ, что я должно быть подкидышъ, и что меня за то никто не любитъ. Это не было предчувствіе, а особенная страсть къ несчастію, которая есть въ душ у каждаго человка. Не то, чтобы человкъ желалъ бы быть несчастливымъ, но онъ любитъ знать, что онъ несчастливъ. — Отецъ объявилъ намъ, что детъ въ деревню и беретъ насъ съ собою сейчасъ же. —

[63] <Что-то защемило у меня въ сердц, когда онъ намъ это сказалъ, и мысль моя сейчасъ обратилась къ матушк.>

18 Апрля мы у крыльца Краснинскаго дома вылзали изъ дорожной коляски, (въ которой мы помстились вс 4.) Папа, вызжая изъ Москвы, былъ задумчивъ. Когда Володя спросилъ у него, не больна-ли maman, онъ съ грустью посмотрлъ на насъ и сказалъ, что да. Въ продолженіи дороги онъ успокоился и былъ, какъ и всегда, но, подъзжая къ дому, лицо его все боле и боле принимало печальное и задумчивое выраженіе, и когда мы выходили изъ коляски, и онъ спросилъ у выбжавшего запыхавшагося Фоки: «гд М. Ф.?» голосъ его былъ нетвердъ, и, какъ мн казалось, что за отвтъ Фоки такого рода какъ: «они изволили пойдти въ садъ», или «они въ гостиной», онъ сейчасъ бы отдалъ весь свой выигрышъ ныншняго года. Но, несмотря на то, что слезы готовы были брызнуть изъ его глазъ, Фока доложилъ, что «они уже 6-й день не изволятъ съ постели вставать», и добрый старикъ Фока, какъ бы жаля о томъ, что онъ обязанъ былъ нанести такой ударъ папа, прибавилъ въ утшеніе, отворяя въ это время дверь въ переднюю: «сейчасъ Маша понесла кашку. Только не знаю, изволили ли кушать». Милка, выпущенная изъ заключенія, съ радостью бросилась къ отцу и, несмотря на то, что она выражала радость такими красивыми движеніями, что весело было смотрть, папа даже не посмотрлъ на нее, а прошелъ прямо въ гостиную, оттуда въ фортепіянную, оттуда въ диванную, изъ которой была дверь прямо въ спальню maman. Мы шли за нимъ. Чмъ ближе подходилъ онъ къ этой комнат, и тмъ боле <даже по спин его> замтно было его безпокойство. Онъ мене опирался на каблукъ, и, хотя мн не видно было его лица, вс тлодвиженія ясно доказывали это. Взойдя въ эту послднюю комнату, онъ шелъ уже на самыхъ ципочкахъ, едва переводилъ дыханіе и два раза перекрестился, прежде чмъ заглянулъ въ щелку затворенной двери.—Тамъ было темно, и слышны были тяжелые вздохи. О, какъ тяжело все это дйствовало на наши настроенныя къ горю тяжелымъ предчувствіемъ юныя души. Изъ боковой двери выбжала непричесанная Мими съ платкомъ въ рукахъ и слезами на глазахъ. Она шопотомъ сказала только: «Ахъ, И. А.», и, замтивъ, [64] что папа берется за ручку замка, она прибавила шопотомъ и рыдая: «здсь нельзя пройдти — ходъ изъ двичьей». Сію минуту, какъ я это пишу, шумъ прохавшей мимо оконъ моихъ телги очень испугалъ меня. Мн показалось, что я еще въ этой грустной комнат, гд вс боялись произвести малйшій звукъ [?] у той двери, за которой на одр смерти лежала та, которую я любилъ больше всего на свт. Мы пошли черезъ коридоръ въ двичью, въ коридор на дорог попался намъ дурачекъ истопникъ Акимъ, который всегда смшилъ насъ. Когда папа прошелъ мимо его, поклонившись ему, онъ сдлалъ намъ пресмшную гримасу, но что тогда крайне меня удивило, это то, что, вмсто того, чтобы разсмшить меня, эта гримаса прибавила еще только грусти. Въ двичьей дв двушки сидли за работой, но, когда они привстали, чтобы поклониться намъ, они сдлали такія грустныя лица, что мн досадно на нихъ стало, я подумалъ: «зачмъ они притворяются?» Пройдя еще комнату Мими, папа отворилъ дверь въ спальню, и мы взошли. Направо отъ двери были два окна, оба заставленныя ставешками, которыя были не по окошкамъ, немного малы, и сверху завшены платками; у однаго изъ нихъ сидла⁸⁹ Н[аталья] С[авишна] съ очками на носу и вязала чулокъ. Она встала съ чулкомъ въ рук и черезъ очки показала намъ глаза очень заплаканные. Она не стала цловать насъ, какъ то обыкновенно длала, но только посмотрла на насъ, и слезы потекли у нее градомъ. — Мн не понравилось то, что вс, кого мы видли, при первомъ взгляд на насъ начинали плакать, когда прежде были совершенно спокойны, но потомъ, обдумавъ это, я понялъ, что они вс, даже и дв горничныя, показывали грусть не для насъ, а мы возбуждали въ нихъ слезы.

Налво отъ двери стояли ширмы, за ширмами, стояла кровать, столикъ, шкапчикъ, уставленной лекарствами и волтеровское кресло. На немъ дремалъ докторъ; онъ даже и не слыхалъ, какъ мы взошли. На кровати лежала maman, у кровати стояла молодая двушка въ бломъ утреннемъ капот. Засучивъ немного рукава, она терла виски maman одеколономъ. Въ комнатбыло почти темно, жарко и пахло [65] <Что-то мятой, одеколоном, Гофманскими каплями и другимъ, чмъ, не знаю, какъ вамъ описать его, но это было одно изъ ясныхъ [?] впечатлній моихъ въ эту минуту.

Не только когда я слышу этотъ запахъ, но когда я вспоминаю о немъ, воображеніе переноситъ меня съ необыкновенной врностью къ этой ужасной минут.

Двушка эта была сосдка наша, о которой maman писала, и которая была извстна намъ подъ именемъ la belle Flamande.⁹⁰ Лишь только она увидала насъ, она покраснла, отняла одну руку отъ висковъ maman только для того, чтобы освидтельствовать ею, не непристоенъ ли ее туалетъ (она была въ распашномъ пенуар), и не кланяясь отцу, грустно, почти незамтно улыбнувшись, шопотомъ сказала ему: «въ забытьи». Нкоторые говорятъ, что въ сильномъ гор человкъ не думаетъ ни о чемъ больше, какъ о своемъ гор. Неправда, я былъ въ сильномъ гор въ эту минуту, но я замчалъ вс мелочи: напримръ, я замтилъ эту полуулыбку de la belle Flamande,⁹¹ которая значила: «хотя и грустное теперь время, но все я вамъ рада». Я замтилъ, какъ отецъ въ одно и то же время, какъ онъ посмотрлъ на лицо maman, кинулъ взглядъ и на ее прекрасныя, обнаженныя почти до локтя, руки. Я увренъ, что отецъ, который былъ убитъ горемъ въ эту минуту, полюбовался этими руками, но подумалъ «какъ можно въ такую минуту думать о такихъ вещахъ». Глаза maman были открыты, но она не видала. О, никогда не забуду я этаго страшнаго взгляда! Въ немъ было видно ужасное страданіе! Насъ увели. Больше я ничего не помню, не знаю и вспоминать не хочу. Страшно! Я потомъ у⁹² Прасковьи Савишны спрашивалъ о кончин матушки. Вотъ что она мн сказала. «Какъ васъ увели, она еще долго металась, моя голубушка, какъ давило ее точно что то, потомъ спустилась съ подушекъ и будто задремала такъ тихо, спокойно, точно Ангелъ небесный, только дышала тяжело. Мы хотли съ С[офьей] А[лександровной] хоть подушечку подъ головку подложить. Но П. И. сказалъ, что лучше ее не трогать, чтобы не разбудить. Я вышла посмотрть, что питье не несутъ, прихожу, а ужъ она опять, моя сердечная, все раскидала на постел и все манитъ Софью Александровну къ себ. Та нагнется къ ней, а ужъ силъ, видно, нтъ сказать что; отворитъ губку и только вздохнетъ, потомъ все охала: «Боже мой, Господи, дтей, [66] дтей.» И какимъ жалобнымъ голосомъ. Видно хотлось ей васъ благословить. Я хотла за вами бжать. И. М. опять сказалъ: «не надо, это хуже встревожитъ, не ходи», и посл ужъ только все руку подыметъ и опять опуститъ. И что она этимъ хотла, Богъ ее знаетъ. Я такъ думаю, что васъ заочно благословляла, да видно не привелъ Господь. Потомъ видно опять подступила хуже боль, приподнялась, моя голубушка, по глазамъ видно, что ужасно мучалась бдняжка, и опять упала на подушки. «Матерь Божія, не остави ихъ», и уцпилась зубами за простыню, а слезы въ три ручья такъ и потекли. — «Ну потомъ?» спросилъ я. — «Что потомъ, батюшка», и слезы закапали изъ глазъ доброй старушки. Она махнула сморщенной рукой и не могла больше говорить.

Maman умерла въ ужасныхъ страданіяхъ. За что? Помню я, какъ на второй день взошелъ я въ гостиную. На стол стоялъ гробъ, в гробу лежала maman. Это было вечеромъ, свчи нагорли, одинъ дьячокъ сидлъ въ дальнемъ углу, и слышно было его однообразное и тихое чтеніе. Лицо было открыто. Я тихо отворилъ дверь, дьячокъ оглянулся, но продолжалъ читать. Мн хотлось посмотрть еще разъ на нее. Неописанное чувство страху обуяло всего меня, нервы были разстроены, на щекахъ только-что высохли слезы, я подошелъ къ столу и сталъ смотрть, но я видлъ только свтъ, парчи, серебряные подсвчники. Я сталъ смотрть пристальне, взоры мои устремлялись на то мсто, гд должна была быть ея голова. Розовая подушка, чепчикъ, внчикъ, и еще что-то блое цвта воска, которое я принималъ то за лицо, то говорилъ себ, что это не можетъ быть — все сливалось вмст, и ничего для меня не представляло. Я сталъ на стулъ, чтобы лучше разсмотрть, но и тутъ сначала я не врилъ себ, что то желтоватое безцвтное мсто, на которомъ я сначала не могъ разобрать ничего, (мн страшно было врить) было ея лицо, но малу-по-малу я сталъ узнавать знакомыя милыя черты, сталъ [67] вглядываться въ нихъ, и, несмотря на то, что глазъ не было, что на одной щек, подъ кожей, видно было черноватое пятно, складъ губъ, вытянувшіяся линіи щекъ, опущенныя вки, лобъ, на которомъ сгладились вс морщины, — все носило такой отпечатокъ величія спокойствія и спокойствія неземнаго, что я не могъ оторвать глазъ отъ него. — <Я смотрлъ, смотрлъ и долго смотрлъ, сколько времени, я не могъ бы сказать, потому что въ это время не было для меня времени, и о чемъ я думалъ, что я чувствовалъ, этаго описать нтъ силъ. Сначала, смотря на это лицо, съ которымъ соединялось столько дорогихъ воспоминаній, я воображалъ и вспоминалъ ее то въ томъ, то въ другомъ положеніи; воображеніе рисовало цвтущія жизнью и радостью картины, а передо мною лежала смерть. Воображеніе измучалось этой работой, которая безпрестанно разрушала дйствительность.>

Я увренъ, что ангелы, которые въ небесахъ несли душу моей матери, чтобы вселить ее въ жилищ праведныхъ и отдать ее. Богу, взяли и мою на время. Такъ пробылъ я, облокотясь къ стн до тхъ поръ, пока не отворилась дверь, и не взошелъ другой дьячокъ на смну. Это разбудило меня. Все время, которое я провелъ въ этомъ созерцаніи, можно вычеркнуть изъ моей жизни; я не помню,⁹³ но зато посл смерти моей, я увренъ, что душа моя вспомнить эти минуты. Я не плакалъ, но когда меня разбудили, я замтилъ, что мн пора выдти, и мысль, что дьячокъ, который видлъ мое положеніе, можетъ принять его за безчувственность и дтское любопытство, пришла мн. Я перекрестился, поклонился въ землю, и слезы хлынули изъ глазъ моихъ градомъ. Было 12 часовъ; я пошелъ спать. Я спалъ крпко, спокойно и долго⁹⁴. Нервы мои успокоились, утромъ мы пошли къ панаид, которую служили передъ тмъ, какъ нести тло въ церковь. Дворовые и крестьяне пришли вс въ слезахъ прощаться. Мн досадно было, что и они плачутъ и показываютъ знаки горести также, какъ и я, и что нтъ мн никакого средства показать имъ, что я огорченъ больше всхъ ихъ (наврно больше половины плакали отъ души). Напрасно я сердился на нихъ. Запахъ былъ сильный и тяжелый, но мн не врилось, чтобы это пахло тло, я искалъ другой причины. Во время понаиды я не молился, но стоялъ въ душ довольно хладнокровно, хотя плакалъ и кланялся безпрестанно въ землю. — Новый полуфрачекъ, который на меня надли, жалъ мн подъ мышками, и рукава нехорошо сидли, и я чувствовалъ, что я скоре смешонъ въ этой одежд, [68] чмъ жалокъ. Ежели бы меня оставили въ обыкновенномъ плать, какое бы оно смшное ни было, хоть арлекинское, мн бы это въ голову не пришло, но о новомъ, непривычномъ плать я думалъ. Я наблюдалъ за позой отца, который стоялъ у изголовьи гроба блдный, какъ платокъ, и, какъ видно, съ усиліемъ удерживалъ слезы. Онъ былъ прекрасенъ въ эту минуту, вс движенія его были, какъ и всегда, граціозны, свободны и увренны, но не знаю, почему, мн въ эту минуту представилось его лицо, когда онъ въ кондитерской хотлъ поцловать француженку. Я старался отогнать мысль о немъ, но невольно думалъ о томъ, что онъ слишкомъ величественъ въ своей горести. Я не могъ понять, почему онъ не плачетъ и старается выказывать твердость. — Онъ старался сказать твердымъ голосомъ, чтобы пода[ли] табуретъ къ гробу, но голосъ его дрожалъ.

Афектація всегда поражала меня. Онъ старается и можетъ удерживаться отъ порывовъ горести и даже помнитъ о томъ, что нужно, стало быть и онъ не такъ убитъ горемъ, чтобы думать только объ немъ. Я почувствовалъ [въ] немъ [?] это и обвинилъ его въ томъ же, въ чемъ обвинялъ и себя. Меня утшала мысль, что не я одинъ безчувственъ. Панафида кончилась, лицо открыли, и вс стали прощаться, прикладываться, но намъ не позволили. Я стоялъ и смотрлъ на эту печальную церемонію. Подошла прикладываться какая то крестьянка съ двочькой лтъ 6 на рукахъ. Въ это самое время я хотлъ уйдти и сталъ кланяться въ землю, но только что я нагнулся, меня поразилъ страшный крикъ, но такой страшный, такой пронзительный и исполненный ужаса, что, проживи я 100 лтъ, я никогда его не забуду, и всегда пробжитъ дрожь по моему тлу, когда я вспомню объ этомъ «а...а...а...» Я поднялъ голову — на табурете подл гроба стояла та же крестьянка, держа въ рукахъ двочку, которая взмахнувъ руками и отвернувъ голову, откинулась назадъ и продолжала кричать страшнымъ испуганнымъ голосомъ. Я вскрикнулъ, я думаю, ужасне этой двочки и выбжалъ изъ залы. Неужели здсь, въ этомъ гробу, лежитъ maman, и она возбуждаетъ ужасъ, та же maman, съ которой мы всегда жили, моя мать?! Это ужасно!!

<Я говорю, что есть какое то наслажденіе въ гор. И вотъ доказательство: въ то время, какъ я описывалъ это несчастіе, я чувствовалъ его не слабе, какъ тогда; мн это доставляло какое то грустное удовольствіе. Но довольно.—>

Планы отца насчетъ насъ перемнились. Въ пансіонъ мы больше не возвращались, и въ ту же осень онъ повезъ насъ въ Д. Гимназію и поручилъ своему старому пріятелю. Перспектива наша была уже не купечество, а университетъ, служба. Капитала же, который онъ намренъ былъ положить на наше имя, онъ не положилъ, не знаю, почему. Должно быть потому, что весь его капиталъ, состоящій изъ 300,000,⁹⁵ [69] онъ оставилъ себ на игру. Игроку и нельзя было иначе поступить, тмъ боле, что все свое имніе онъ намренъ былъ передать намъ тогда, когда мы выйдемъ изъ Университета и получимъ первой чинъ (который въ то время давалъ родовое дворянство), въ противномъ же случа, онъ намревался продать его и дать намъ деньгами. Но вс эти предположенія были такъ шатки и подвержены столькимъ случайностямъ, что ничего не было положительнаго. Онъ могъ умереть безъ завщанія, и тогда мы оставались безъ куска хлба. Такъ какъ онъ всю жизнь свою старался приобретать во всхъ отношеніяхъ; такъ какъ для того, чтобы приобретать, нужно умть пользоваться удобными случаями, онъ никогда [ни] на что неизмнно не ршался.

Смерть матушки однако была для него тяжелымъ ударомъ. Это горе такъ сильно на него подйствовало и такъ скоро прошло, какъ то лишь бываетъ съ людьми, одаренными такими пылкими страстями и способными быстро увлекаться ими.

Теперь слдуютъ 6 лтъ новой жизни, обстоятельства которой я вамъ описывать не буду. Ознакомлю васъ только съ главными переворотами, случившимися въ нашемъ семейств, и съ лицами, составляющими его. Отецъ жилъ зимы въ Москв, и посл 4 удачныхъ зимъ (въ отношеніи игры) дла пошли худо, и онъ въ дв послднія зимы проигралъ все и остался при св\'оихъ 400 душахъ, правда, очень хорошо устроенныхъ, потому что лтомъ, живя въ деревн, онъ занимался хозяйствомъ и привелъ его въ довольно рдкіе между Русскими помщиками порядокъ и устройство.

Любочка, я уже вамъ сказалъ, кажется, была очень хорошенькая двочька и стала хорошенькой двушкой. Знали, что у отца есть деньги, и что онъ намренъ ей дать хорошее приданое. Подвернулся К. помщикъ, дальній сосдъ по имнію, но близкій знакомый по охот, скупой, пожилой и грубой хохолъ Пестовичъ, [70] сдлалъ предложеніе. Обоюдныя условія насчетъ приданаго покончили съ большой тщательностью со стороны Пестовича и съ притворною щедростью и беззаботностью со стороны отца. Любочку мы совершенно потеряли изъ виду. Вся Губернія толковала, что отецъ мой прекрасный, примрный отецъ, что онъ такъ пристроилъ дочку, что хоть бы родному [?]. Да и что говорить, какіе балы задавалъ! — Мими Купферталь посл свадьбы была отпущена. Семейство Ипатовичъ оказалось чудомъ неблагодарности, по ея словамъ. Что, ежели бы Княгиня была жива и видла это? Карлъ Иванычъ давно былъ отпущенъ. Мими жила съ Юзой въ Москв и, неизвстно, на какія суммы, нанимала квартиру, лучшихъ учителей всхъ возможныхъ искуствъ и наукъ для образованія необыкновенныхъ способностей ко всему Юзы. Подробное положеніе всхъ этихъ лицъ вы узнаете изъ послдующихъ моихъ записокъ. Теперь поговорю немного про насъ и наше развитіе въ этотъ 6-ти годовой періодъ.

Чтобы понять характеръ молодыхъ людей, нужно разсматривать поступки ихъ въ трехъ главныхъ сферахъ и подвиги ихъ на трехъ этихъ поприщахъ; имянно: наукъ, свтскаго обращенія и нжнйшей изъ страстей. — Подъ свтскимъ обращеніемъ я разумю обращеніе со всми людьми, съ которыми судьба сталкиваетъ человка: высшихъ, низсшихъ, равныхъ. Начну по старшинству съ Володи. Въ общихъ чертахъ описывать характеръ такъ трудно, что даже невозможно. Я разъ уже пробовалъ описать вамъ въ общихъ чертахъ нашу жизнь въ училищ, и мн не удалось. Теперь, чтобы дать вамъ понятіе о нашихъ респективныхъ характерахъ, я возьму эпизоды изъ нашей жизни самые простые, но постараюсь какъ можно подробне передать ихъ вамъ, и съ тою же простотою, [71] съ которою тогда они представлялись мн.—

Какъ уже я сказалъ вамъ, мы были поручены одному пріятелю папа, у него и жили. — Пріятель этотъ былъ профессоромъ физіологіи человческаго тла и Анатоміи, вмст читалъ онъ Исторію Медицины. Отецъ мой знавалъ его въ первой своей молодости, былъ съ нимъ однокашникъ. Обращаясь всегда въ высшемъ или близкомъ къ высшему кругу обществахъ, отецъ совершенно упустилъ его изъ виду и даже, ежели бы и имлъ его на виду, то не очень бы обрадовался. Когда же пришло время насъ пристроить, папа вспомнилъ, хотя и не блестящаго, но полезнаго въ настоящихъ обстоятельствахъ профессора и узнавъ, что онъ преподаетъ вышеозначенныя науки, и что онъ деканъ и даже одно время исполнялъ должность Ректора, сообразилъ, что эта связь, которую совершенно отъ него зависитъ поддержать визитомъ и ласковымъ обхожденіемъ, можетъ быть для него и для насъ крайне полезна. Папа почиталъ безполезнымъ освдомиться о томъ, въ какомъ онъ Факультет былъ Деканомъ, довольно того, что это слово звучало пріятно въ его ушахъ, особенно съ прибавленіемъ Профессоръ Эмеритъ[?], не обращая вниманія на то, что мы никогда не предназначались къ Медицинской карьер; онъ вообразилъ, что его вліяніе на всхъ молодыхъ людей, воспитывающихся въ Университет, всемогуще. Сообразно съ этимъ, сдлавъ первый визитъ самому Доктору и вторичный его семйству, папа умлъ, несмотря на пришепетованіе, внушить величайшее уваженіе къ своей особ будущему нашему покровителю, который, несмотря на вс свои прекрасныя качества, былъ очень тщеславенъ и твердо убдился въ томъ, что онъ можетъ быть намъ полезенъ, и что это составитъ его непремнную обязанность для того, чтобы не отстать отъ общества и всегда быть въ состояніи возобновить съ нимъ [72] связи, съ помощью которыхъ онъ будетъ въ состояніи прилично пристроить свою 16-ти лтнюю дочку, блокуренькую овечку Зинаиду. Но что я разсказываю? Я только хотлъ сказать, что мы жили у Доктора, и въ 1836 году въ Апрл Володя, у котораго была особенная комната, сидлъ въ ней на большомъ кресл съ полозьями, которое пріятно покачивалось, держалъ въ рукахъ тетрадки Уголовнаго права и, задравши ноги кверху, смотрлъ съ большимъ вниманіемъ [на] стны и потолокъ своей комнаты. —

Дло происходило передъ экзаменами, за 5 дней до экзамена Уголовнаго права Профессора Шмерца [?], который, какъ то было извстно черезъ некоего студента — собаку, который составлялъ вопросы, былъ недоволенъ осанкою Володи, находя ее слишкомъ самостоятельною, и выражался такъ: «Я знать ничего не хочу; я сужу по репетиціямъ, а г-нъ Картилинъ [?] отозвался, что онъ не м[ожетъ] приготовить всхъ прочитанныхъ лекцій. Посмотримъ, онъ уменъ, я знаю, но и я тоже твердъ въ своемъ слов. Г-нъ К. еще молодъ, и ему нужно пробыть два года въ 3-емъ курс для узнанія основательне предмета».

Понятно, что Володя занимался этимъ предметомъ преимущественно передъ другими и неусыпно. Комната его была расписана по всмъ стнамъ Филоссофіями уголовнаго права и даже въ одномъ мст конспектъ смшанныхъ теорій доставалъ до потолка. Меблировка Володиной комнаты состояла изъ кресла на полозьяхъ, смло, какъ говорилъ Володя, кинутаго на середину комнаты. Вс находили, что это кресло, хотя и чрезвычайно пріятно въ немъ качаться, стоитъ не у мста, но Володя утверждалъ, что это такъ нужно, и что онъ, какъ хорошіе живописцы, не размазываетъ тщательно картины, a смло сажаетъ шишки. Онъ такъ выговаривалъ это слово шишки» и, сжимая вс [73] пальцы правой руки, длалъ ими движеніе, какъ будто бросая что-нибудь съ отвращеніемъ, что вс слушавшіе его невольно убждались, что это кресло шишка и стоитъ прекрасно.

Заговоривъ о шишкахъ, я нахожу, что это темно для всхъ, кром членовъ нашего семйства [и] короткихъ знакомыхъ, и понять настоящее значеніе того, что я говорю, можетъ только человкъ, котораго я называю понимающимъ. Я общался вамъ растолковать то, что я называю понимающими [и] непонимающими людьми. Нтъ удобне случая. Но приступая къ этому объясненію, я боюсь, что не съумю провести для васъ эту черту, которая въ моихъ глазахъ раздляетъ весь родъ человческій на два разряда. Ни одинъ изъ качественныхъ противуположныхъ эпитетовъ, приписываемыхъ людямъ, какъ-то, добрый, злой, глупый, умный, красивый, дурной, гордый, смиренный, я не умю прилагать къ людямъ: въ жизни моей я не встрчалъ ни злого, ни гордаго, ни добраго, ни умнаго человка. Въ смиреніи я всегда нахожу подавленное стремленіе гордости, въ умнйшей книг я нахожу глупость, въ разговор глупйшаго человка я нахожу умныя вщи и т. д. и т. д., но понимающій и не понимающій человкъ, это вщи такъ противуположныя, что никогда не могутъ слится одна съ другою, и ихъ легко различить. Пониманіемъ я называю ту способность, которая способствуетъ намъ понимать мгновенно т тонкости въ людскихъ отношеніяхъ, которыя не могутъ быть постигнуты умомъ. Пониманіе не есть умъ, потому что, хотя посредствомъ ума можно дойдти до сознанія тхъ же отношений, какія познаетъ пониманіе, но это сознаніе не будетъ мгновенно, и поэтому не будетъ имть приложенія. Отъ этаго очень много есть людей умнйшихъ, но не понимающихъ; одна способность нисколько не зависитъ отъ другой. —

[74] Тактъ опять совсмъ другое дло. Тактъ есть умніе обращаться съ людьми, и хотя для этого умнія необходимо пониманіе отношеній людскихъ, но это пониманіе можетъ происходить отъ привычки, отъ хорошаго воспитанія, а чаще всего люди, такъ называемые съ тактомъ, основываютъ эту способность на хладнокровіи, на умніи владть собою и на медленности и осторожности во всхъ проявленіяхъ. Отъ этого большей частью люди съ тактомъ люди непонимающіе. Медленность и хладнокровность совершенно противуположны этой способности, основанной, напротивъ, на быстрот соображенія. Какая разница между человкомъ, который детъ съ визитомъ соболзнованія въ домъ, хозяева котораго сильно огорчены потерею какого нибудь родственника и говорить тамъ, почитая то своею обязанностью, пошлыя и избитыя фразы участія, и тмъ, который, предвидя въ этомъ визит много тяжелыхъ минуть, не детъ вовсе? Какая разница между человкомъ, который съ перваго взгляда на другаго человка говоритъ вамъ: «это порядочный человкъ», и тмъ, который парикмахера принимаетъ за артиста? Какая разница между тмъ человкомъ, который, когда кончился анекдотъ, спрашиваетъ васъ: «ну, а потомъ?» не понимая, какъ грубъ этотъ вопросъ, и тмъ, который, когда вы только начинаете разсказывать, оцнилъ уже вашъ разсказъ и никогда не спроситъ этаго? Разница между человкомъ понимающимъ и непонимающимъ. Самыя пріятныя отношенія съ людьми понимающими. Есть много понятій, для которыхъ не достаетъ словъ ни на какомъ язык. Эти то понятiя могут передаваться и восприниматься только посредством пониманiя. Чтобы передать такого рода понятіе, для котораго нтъ выражения, один из собсдников говорить другому одинъ изъ признаковъ этаго понятія или выражаетъ его фигурно; другой [75] по этому признаку или фигур, a боле по предшествующему разговору и выраженiю губъ и глазъ понимаетъ, что первый хочетъ выразить, и, что бы еще боле объяснить понятіе и вмст съ тмъ показать, что оно для него понятно, говорить другой характеристическій признакъ. Это средство распространяетъ кругъ разговора и притомъ доставляетъ большое наслажденіе. Когда люди привыкли одинъ къ другому, то игра эта идетъ съ необыкновенною быстротою, и чмъ быстре, тмъ пріятне, какъ игра въ мячь. Въ нашемъ семейств пониманіе весьма развито, и сначала я полагалъ, что оно произошло отъ одинаковаго воспитанія, оттого что каждому изъ насъ вся жизнь другаго извстна до мельчайшихъ подробностей, однимъ словомъ, что оно происходило отъ сродства въ мысляхъ, такъ же, какъ и можетъ существовать независимо отъ способности пониманія во всякихъ кружкахъ, но сталкиваясь съ различными людьми, я убдился окончательно, что, несмотря на чрезвычайную разницу въ прошедшемъ съ многими людьми, нкоторые сейчасъ понимали, другіе, какъ ни часто я съ ними сходился, всегда оставались непонимающими, и что рзкая черта эта между всми людьми существуетъ, хотя и съ подраздленіемъ: на людей, понимающихъ всегда и везд, и на людей, понимающихъ въ извстномъ кружк и вслдствіе извстныхъ обстоятельствъ. Я привелъ примръ шишки. Шишка называлась у насъ такая вщь, которая поставлена не у мста, съ претензіею на laisser aller.⁹⁶ — Видите, какъ много словъ въ описаніи понятія, которымъ выражалось шишка и значило гораздо больше. Такъ, шишка говорилось о извстномъ способ завязывать галстукъ; даже въ разговор, въ лекціяхъ профессоровъ нкоторыя отступленія назывались шишка. Много было у насъ такихъ понятій, выраженныхъ странно, много типовъ. Напримръ, въ то время, какъ перестали носить штрипки, со стрипками выражало очень много: [76] галстукъ «со стрипками», прическа «со стрипками», даже разговоръ и манера танцовать «со стрипками» были для насъ вщами очень ясными. Продолжаю. Меблировка комнаты состояла изъ этаго кресла на полозьяхъ, дивана, который очень искусно превращался къ вечеру въ кровать и къ утру опять приходилъ въ первобытное положеніе, ломбернаго стола, который всегда былъ раскрытъ, и на которомъ лежали книги, тетради, пенковая трубка, изъ которой никто не курилъ и, такъ называемая, [изюм]ная чернильница съ подсвчникомъ въ середине. (Одинъ разъ, разспрашивая Володю объ одномъ молодомъ человк, юнкер, нашемъ родственник, я сказалъ ему, не удовлетворяясь его ответами: «да ты дай мн о немъ понятіе. Что онъ глупъ былъ?» — «Нтъ, онъ еще молоденькой мальчикъ былъ, ни глупъ, ни уменъ, такъ себ, но, знаешь, въ такомъ возрасте, въ которомъ всегда бываютъ смешны молодые люди. У него была губительная слабость, отъ которой, я всегда уврялъ его, онъ разстроитъ и желудокъ и обстоятельства, это изюмъ покупать.» — «Какъ изюмъ? спросилъ я. «Ну да какъ изюмъ? Какъ есть деньги, ужъ онъ не можетъ выдержать, посылаетъ въ лавочку покупать изюмъ, не изюмъ, такъ пряники, а не пряники, такъ саблю или тёрку какую нибудь купитъ.») Съ тхъ поръ изюмомъ называется у насъ всякая такого рода покупка, которая покупается, не потому что ее нужно, а такъ. Володя признавался, что чернильница эта была куплена въ изюмныя времена, да и видъ она имла изюмный.

Докторъ, должно быть предполагая, что посщеніе его никакъ для насъ не можетъ быть непріятно, заходилъ очень часто то въ мою, то въ Володину комнату. Онъ долго сидлъ у меня, и, несмотря на то, что дйствительно мн было некогда переливать съ нимъ изъ пустаго въ порожнее на какую-то филоссофическую тему, несмотря на то, что передъ тмъ, какъ онъ взошелъ ко мн, я съ математической врностью разсчелъ, на сколько часовъ предстоитъ мн занятій, и, несмотря на то, что я сказалъ [77] самъ себ, что не дамъ никому помешать себе, прямо скажу, что мн некогда, онъ сидлъ у меня, и, хотя я слушалъ его и самъ отвчалъ ему, мысль моя была занята тмъ, что глупо, безсмысленно изъ ложнаго стыда разстроивать порядокъ своихъ занятій. А между тмъ что то говорило во мн: «совстно сказать ему, что некогда; онъ такъ радъ поговорить старикъ съ человкомъ, объ ум котораго онъ весьма высокаго мннія, и говоритъ онъ не глупо, главное-же, какъ замтить ему, что онъ мн мшаетъ, когда онъ въ полной увренности, что длаетъ мн превеликую честь и удовольствіе. Впрочемъ онъ самъ скоро уйдетъ, не стоитъ и обижать его. Вотъ Володя, тотъ, хотя также хорошо понимаетъ вс эти тонкости, и хотя ему нужне его задобривать по случаю дочки, но Володя сейчасъ скажетъ, и видно, что ему это труда никакого не стоить. Я тоже могу, но это стоитъ мн всегда большаго труда, и я сдлаю это разъ, два, но никогда такое обращеніе не взойдетъ мн въ привычку, а, чтобы успвать въ длахъ мірскихъ, это необходимо, и отъ мала до большаго между мной и Володей эта разница. Должно быть отъ этаго Володя приобртаетъ вліяніе на другихъ. Вдь докторъ, хотя старикъ, но уважаетъ его; это видно во всемъ его обращеніи.»

Такъ разсуждалъ я втихомолку, а Докторъ, преспокойно усвшись на моей постели, такъ покойно, что не было надежды, чтобы онъ когда-нибудь всталъ, разсуждалъ вслухъ: «Я все-таки полагаю, что т люди, которые, какъ вы говорите, счастливы своей независимостью и твердостью, съ которыми переносятъ неудачи, не могутъ быть совершенно счастливы. Эгоизмъ происходитъ отъ слабости. Они не могутъ любить, потому что не чувствуютъ довольно силы, чтобы сдлать счастье другихъ людей. Какъ не говорите, а этихъ людей я презираю». Онъ сбилъ ногтемъ средняго пальца пепелъ съ конца сигары. Я самъ какъ-то затялъ рчь объ эгоистахъ, теперь же вовсе не слушалъ, и мысли мои можно было перевести вотъ какъ: «что онъ толкуетъ слабость, чувствуютъ силу какую-то, [78] не хочется мн спорить, а стоитъ, чтобы его сбить, только спросить, что онъ разуметъ подъ этими фразами; и долго ли еще онъ намренъ сидть; должно быть еще докуритъ эту сигару; хоть бы онъ къ Волод пошелъ». Ожиданія мои сбылись. «Поврьте мн, М. A., вы еще молоды, нтъ выше счастія для человка извстныхъ лтъ, какъ имть такое занятіе, которымъ бы онъ занимался съ любовью. Вотъ я, напримръ, да впрочемъ, что вамъ говорить; вы знаете, какъ я живу», и онъ такъ разгорячился, что, не доканчивая доказательства, какимъ образомъ онъ одинъ умлъ найдти счастіе (что впрочемъ онъ мн неоднократно доказывалъ), онъ всталъ, бросилъ сигару за окошко и сказалъ: «однако вамъ надо заниматься; не хочу вамъ мшать, теперь, я знаю, для студентовъ минута дорога» и вышелъ.

Когда мн бывало помшаютъ въ занятіяхъ, какъ помшалъ этотъ Докторъ, не столько мшаютъ тмъ, что отрываютъ отъ занятій, но, такъ какъ я очень впечатлителенъ, разстроиваютъ настроенность духа. Только что онъ ушелъ, я не слъ заниматься, а вышелъ, слышалъ, какъ онъ взошелъ къ Волод, потянулся и сталъ ходить по комнат, улыбаясь и думая, Богъ знаетъ о чемъ: и о томъ, что онъ добрый человкъ, но очень тщеславенъ, о томъ, что изъ чего онъ такъ хлопочетъ рисоваться передо мной своими добродтелями, о томъ, что славно, что онъ ушелъ, но что можно зайдти къ Волод, отдохнуть и поболтать; притомъ же я не всталъ, какъ онъ уходилъ, можетъ онъ обидлся.

Володя сидлъ въ той же поз, Докторъ на диван и толковаль что-то о томъ, что по его мннію, человку безъ средствъ жениться на двушк тоже небогатой, онъ почитаетъ дломъ подлымъ и низскимъ и т. д. «Какъ это попалъ на этотъ пунктъ у нихъ разговоръ? — подумалъ я — и какъ онъ можетъ съ [79] жаромъ толковать обо всемъ. Должно быть у него нтъ никакихъ убжденій, отъ этого онъ какъ-то страненъ и стыдливъ, а иногда грубъ и неловокъ въ обращеніи. Теперь, напримръ, онъ не замчаетъ, что этотъ разговоръ похожъ на намекъ Волод, который волочится за его дочерью. Я бы растерялся въ такомъ положеніи, а Володя чудо какъ холодно и просто отвчаетъ ему, что нельзя предполагать, чтобы человкъ, имющій нкоторыя способности, не нашелъ средствъ содержать семейство, «и притомъ, говорилъ онъ, любовь извиняетъ его, ежели бы даже жена его перемнитъ образъ жизни», что любовь мужа для нея должна замнить эту потерю.

— «А для дтей что облегчитъ нищету? Нжныя рчи и воркованье родителей, которые, поврьте, въ бдности перестанутъ нжничать?»

Должно быть тутъ онъ замтилъ, что этотъ разговоръ могъ имть отношеніе къ взаимному отношенію его къ Волод, и онъ сейчасъ же и чрезвычайно неловко и глупо перемнилъ тонъ.

Вы понять не можете, сколько положеніе наше заставляло насъ переносить страданій такихъ, о которыхъ и мысль не придетъ другому. Я сначала думалъ, что эти страданія происходили только отъ дурной наклонности анализировать все, даже пустую рчь пустаго человка, но теперь я убжденъ, что, вслдствіе нашего положенія и безпрестанныхъ мелкихъ страданій для самолюбія, развилась эта способность. Вамъ бы никакъ не пришла въ эту минуту та мысль, которая заставила пожелать доброму старику всего самаго дурнаго за его неловкость. Ежели бы я былъ помоложе, я бы заплакалъ. Положимъ, онъ говорилъ безъ всякой цли, но для насъ это было тяжело. Рожденіемъ и воспитаніемъ поставленные на такую степень, съ которой, естественно, мы могли не то, чтобы презирать его, по крайней мр нисколько не нуждаться въ Доктор, мы въ тоже время были въ такомъ положеніи, что могло казаться, что Володя за честь почитаетъ получить по выход изъ Университета руку Докторской дочки. Во всхъ [80] такого рода случаяхъ я всегда страдалъ гораздо больше за братьевъ, чмъ за самаго себя. Часто приходила мн мысль, глядя на гордое, прекрасное и всегда спокойное лицо Володи, что бы было, ежели бы кто нибудь пришелъ и сказалъ бы ему въ глаза: «ты..........⁹⁷ назвалъ бы его такъ, какъ бранно называютъ незаконныхъ дтей. Дрожь всегда пробгаетъ по тлу при этой мысли. Что бы было? Что бы онъ сталъ длать? Нтъ, этаго не можетъ быть. Впрочемъ, это уже другое чувство, это тоже чувство, что думаешь, что, ежели взять, да броситься съ этого обрыва, или, какъ мн всегда приходитъ на мысль, когда я вижу очень важное лицо: «что ежели кто нибудь подойдетъ и ударитъ изо всхъ силъ его по носу кулакомъ. Что будетъ?»

Докторъ сталъ закусывать губы и покраснлъ даже. «Да, я съ вами согласенъ въ томъ, что, ежели человкъ твердо увренъ въ томъ, что можетъ быть опорою своего семйства...»

Я увренъ, что Володя все замтилъ не хуже моего, но онъ остался также спокоенъ и продолжалъ съ улыбкой и такимъ тономъ, который принимаютъ обыкновенно, чтобы кончить разговоръ: «Пускай даже онъ обманется въ своихъ надеждахъ, приведетъ въ бдность свое семйство, этаго я и знать не хочу, вы будете смяться, но я того мннія, что любовь, истинная любовь извиняетъ все». Онъ помолчалъ немного, взглянулъ на свои тетрадки и, сейчасъ же обратившись къ Доктору: «вы меня извините, Докторъ, но я теперь работаю ршительно безъ отдыха». Онъ указалъ на стны, на потолокъ, улыбнулся, всталъ съ мста и взялъ въ руки тетради. Что значили вс эти движенья, трудно объяснить, но должно быть Докторъ ихъ очень хорошо понялъ, потому что сейчасъ простился и просилъ зайдти къ нему вечеромъ. Вслдъ за нимъ взошелъ товарищъ нашъ по [81] Университету, веселый, добрый и очень порядочный молодой человкъ З. Володя очень обрадовался ему, потому что былъ съ нимъ большой пріятель, и какъ-то всегда они съ нимъ вмст влюблялись и не ревновали другъ къ другу. Я очень обрадовался ему, потому что онъ вывелъ насъ изъ непріятнаго положенія. Посл такого разговора, который былъ съ Докторомъ, и вообще посл разговора, въ которомъ было что нибудь непріятнаго, я не люблю оставаться съ глазу на глазъ съ человкомъ, котораго я и который меня хорошо понимаетъ... Говорить, вспоминать и разбирать то, что было непріятнаго и скрытаго въ разговор, кажется тяжелымъ, и мн всегда не хочется начинать, между тмъ молчать о такой вщи, которую мы очень хорошо оба поняли, тоже смшно и неумстно, оттого что мы могли бы сообщить другъ другу интересныя вщи на этотъ счетъ.

— Ну умо-ри-тельно, бтецъ.

— Что?

— Да милые Коры и надюсъ на вашу любезность и вс.

Надо замтить, что у нихъ былъ между собою условленный языкъ. Напримръ, вс фамиліи двушекъ, за которыми они волочились, они передлывали и придавали окончанія множественнаго числа. Надюсъ на вашу любезность — значило мать Коровиной, а Коры — сама Коровина (двушка.)

— Когда же ты ихъ видлъ? Да, я и забываю, что только я, несчастный, работаю, какъ лошадь, а ты по пунктамъ разъзжаешь. (Пунктами назывались предметы любви.)

— Нынче былъ у нихъ, бтецъ, вдь надюсь на вашу любезность именинница. Прізжаю я часовъ въ 12, ужъ народу пропасть: вс любители Коровъ, — лось, милашка Андреевъ (техническіх названія лицъ), однимъ словомъ, вся компанія Коровская, которую ты такъ ненавидишь, вс собрались и трудятся ужасно сть пирогъ, любезничать и притомъ имть величавый видъ, что очень трудно, когда ротъ набитъ тестомъ, въ одной рук шляпа, въ другой тарелка, и еще предлагаютъ бокалъ. Ну я затмилъ ихъ совершенно; такъ приняли, [82] что уже дло начинаетъ принимать серьезный характеръ и очень. Какъ мы услись съ милыми Корами, знаешь, на возвышеніи надъ плющемъ, надюсь на вашу любезность куда то отправилась и папаша тоже, и того и ждалъ, что для имянинъ они выдутъ съ образами. Да, до чего? Филипъ мой мн разсказывалъ. Только-что я пріхалъ, изъ всего собранія кучеровъ вызываютъ его на крыльцо и для имянинъ надюсь на вашу любезность подносютъ ему стаканъ вина. По какому случаю? Неизвстно».

— Неужели, подхватилъ Володя, это очень мило, и Филипъ, я воображаю, какъ доволенъ; теперь уже ты съ нимъ не совтуйся — il est corrompu.⁹⁸ Да ты самаго интереснаго не разскажешь, что, Коры удовлетворительны ли были?

— Очень, т. е., какъ теб сказать? Онъ пріостановился и сдлалъ движеніе, которымъ, видно, хотлъ замнить недостатокъ точности выраженій. Свжи были очень какъ лицомъ, такъ и туалетомъ. Серенькое, теб уже извстное, платье, не мене извстная черная ленточка. Любезны были очень, но что-то я ко всему этому былъ очень хладнокровенъ. Не знаю, или это излишняя любезность милыхъ родителей, или то, что просто этотъ пунктъ становится плохъ, или меня разстроило то, что, какъ я взошелъ, они разсыпались въ любезностяхъ съ этимъ дуракомъ, ну, какъ его, толстого этого..... Улининымъ[?] и потомъ что-то шептались съ юными Корами. Не то ужъ, окончилъ онъ съ грустнымъ лицомъ.

— Такъ и лучше бы, сказалъ Володя, заниматься бы экзаменами, вотъ какъ я, тогда бы не охладлъ.

— Ахъ, да, объ теб съ милой улыбкой очень разспрашівали, отчего тебя не видно, и заботились о томъ, что перейдешь ли ты, какъ бы не помшалъ теб Шмерцъ. Ужь откуда она это знаетъ, удивительно, прибавилъ онъ, замтя, что Володя конфузится.

— Врно этотъ дуракъ, нашъ покровитель, по всему городу благовститъ, прибавилъ Володя — вдь ему только и занятiя, что о насъ говорить».

[83] — Что ты на него такъ сердитъ? Нтъ, онъ славный. Однако послушай, нынче еще днь можно еще жуировать. При этомъ онъ взялъ со стола тетрадки Володи и отодвинулъ ихъ подальше. «Подемъ по пунктамъ, пожалуйста, и М. съ нами подетъ», сказалъ онъ, обращаясь ко мн. — У него была такая удивительная веселость, что хотлось всегда участвовать въ ней, и притомъ онъ и самъ не понималъ веселости иначе, какъ avalanche.⁹⁹ Кого бы онъ не встртилъ, онъ всякаго звалъ и, перемняя интонаціи, говорилъ «пожалуйста, подемъ» до тхъ поръ, пока дйствительно находилъ настоящую и убждалъ. Но когда онъ обратился ко мн, я былъ въ самомъ дурномъ расположенiи духа. Слушая ихъ веселый, беззаботный разговоръ, мн въ душ было имъ завидно, но я, сколько не пробовалъ, не могъ и не умлъ такъ волочится, какъ они, и поэтому въ эту минуту бсъ научалъ меня презирать ихъ веселость, и что какъ они мною мало занимаются, такъ и мн надо мало заниматься ими и идти въ свою комнату, но я не уходилъ. Надо замтить еще, что я такъ же какъ и они, былъ влюбленъ почти во вс пункты, но не могъ дйствовать такъ же, какъ они, потому что сталкивался бы взд съ братомъ, а братъ меня такъ хорошо понималъ, и я его, что это столкновеніе было бы намъ непріятно. Поэтому, когда онъ обратился ко мн, я сконфузился и отвчалъ, что «нтъ». Онъ былъ человкъ понимающій, поэтому не продолжалъ настаивать, сообразивъ, что это предложеніе мн непріятно, но ежели бы у него спросить, почему оно мн непріятно, онъ врно ошибся бы и сказалъ, что я Филоссофъ и не люблю этихъ вщей.

— Удивительно, я не знаю у него ни однаго пункта, прибавилъ Володя, можетъ быть и есть таинственный какой нибудь, но мн до сихъ поръ неизвстенъ.

Мн опять было больно, что сказалъ Володя, тмъ боле, что я зналъ, что онъ не сказалъ [84] бы этаго, ежели бы мы были съ нимъ съ глазу на глазъ. Я увренъ былъ, что онъ, хотя темно, но понималъ отчасти причину моей филоссофіи. Отчего это, я не разъ замчалъ, между людьми, которые другъ друга хорошо понимаютъ, говорятся въ обществ такія вещи, которыя наедин не скажутъ ни за что другъ другу? Поговоривъ еще и довольно подробно о разныхъ пунктахъ, они сдлали расписаніе порядка, по которому слдовало нынче отправляться по пунктамъ, слдующее. Прежде хать къ Корамъ, но зайдти нельзя, потому что былъ утромъ; стало быть только постоять подъ окошкомъ. Оттуда къ Бронамъ; смотря по обстоятельствамъ взойдти или нтъ, но во всякомъ случа оставить знакъ своего присутствія, потомъ къ 10,000,000 (такъ называлась одна двушка, въ которую тоже былъ влюбленъ Володя и названіе это получила отъ того, что, когда З. узжалъ на ваканціи, то просилъ Володю писать къ нему и доносить о ней, но для того, чтобы въ какомъ нибудь случа не открылось это дло, писать о ней подъ названіемъ 10 милліоновъ. Я полагаю, что осторожность эта была совершенно излишняя.) и т. д. и т. д.

— A гд Васенька? спросилъ З., не подетъ ли онъ? Что онъ нынче филоссофъ, артистъ, un homme tout à fait comme il faut¹⁰⁰ или просто Васенька. Я его лучше всего люблю артистомъ. Кажется, нынче мы un homme très comme il faut, утромъ были y T. и обдали тамъ въ гимназическомъ сертук англійскаго покроя, и поэтому на него надежда плохая.

— Однако теперь еще рано, а я до 8 часовъ буду заниматься, въ 8 ты призжаешь, а теперь прощай.

— Ну хорошо, такъ я пойду къ покровителю; ты вдь общался прійдти къ нему, такъ зайди за мной — это будетъ 5 пунктъ.

То, что сейчасъ такъ легко и просто сказано было о Васеньк, съ нкоторыми поясненіями дастъ вамъ ясное понятіе о его характер въ это время. [85] Въ какое бы положеніе не поставила судьба человка, она всегда даетъ ему способы быть довольнымъ имъ. Чтобы быть довольнымъ въ томъ положеніи, въ которое насъ поставила судьба, нужно имть одну изъ трехъ качествъ: или твердость характера и практическую способность къ жизни, которой надленъ въ высшей степени Володя, или умніе [1 неразобр.] всегда и во всемъ свое тщеславіе, умніе, которымъ могу похвастаться, или какую нибудь одну блестящую спеціяльную способность, которой былъ надленъ Васенька. Вы знаете, какой онъ былъ музыкантъ! Природа, какъ нарочно, раздлила эти качества между нами 3-мя. Извстно, что, когда ищешь одну вщь между многими, ту, которую нужно, находишь послднюю. Это справедливо даже тогда, когда молодой человкъ ищетъ себ дорогу. Васенька рожденъ, чтобы быть артистомъ, но онъ не убжденъ въ томъ, что это его призваніе, и вмст съ тмъ онъ ищетъ какую нибудь спеціальность и бросается то на филоссофію, т. е. на такую дорогу, на которой прогрессъ его не будетъ повряться практической жизнью, и вмст съ тмъ изъ которой онъ можетъ почерпнуть убжденіе о своемъ достоинств, то на музыку, но къ несчастію не остается на этой дорог, но на grand genre,¹⁰¹ въ которомъ, какъ въ вщи очень легкой, и къ которому онъ склоненъ, онъ дошелъ до большаго совершенства. Ни у кого я не видалъ такихъ рукъ и ногтей, какъ у него, зато онъ не выпускаетъ изъ рукъ желзки. Онъ знаетъ вс великосвтскіе анекдоты, отношенія, привычки, онъ отлично уметъ быть презрительнымъ, ласковымъ и т. д. Но къ несчастію не на чемъ разыграться этому умнію. Въ этомъ город есть 3 или 4 точно порядочныхъ дома, въ которыхъ Васенька свой человкъ и только. Онъ такъ привыкъ метаться въ этихъ направленіяхъ, что уже отвыкъ быть естественнымъ. Онъ поступаетъ наоборотъ. Обыкновенно по влченію чувствъ становится въ извстное положеніе и потомъ обсуживаетъ его, онъ же сначала обсуживаетъ и представляетъ себ извстное положеніе и потомъ [86] старается стать въ него. Иной день онъ только и говоритъ, что о большомъ свт и съ презрніемъ смотритъ на все, что́ не большой свтъ, другой день онъ сидитъ за какимъ нибудь Шилингомъ, котораго не понимаетъ, и все пустяки кром Филоссофіи. За музыку же, за настоящую наклонность и способность, къ несчастію онъ рже всего принимается. —

Ахъ, какъ онъ славно игралъ! Въ наше время (а можетъ быть, и всегда такъ было) развилось несмтное количество музыкантовъ, которые не занимаются музыкой, ничего не умютъ играть, и вмст съ тмъ всегда и при всхъ имютъ дерзость играть и судить и рядить о музык. Иногда у этихъ безграмотныхъ Господъ точно есть талантъ, но къ несчастiю отъ лни или отъ убжденія, что подчиниться труду и общепринятымъ правиламъ значитъ подавить талантъ, взглядъ ихъ длается односторонним руки неспособными, и сами они длаются очень непріятными. Большей частью жертвою этихъ Господъ длаются фортепіяно, на которомъ они екзекютируютъ свои фантазіи, состоящія изъ ряду диссонансовъ и консонансовъ, хотя и правильно, не имющихъ никакого смысла. — Эти Господа играютъ по слуху все, что слышутъ, и изкажаютъ лучшія вщи. Обыкновенно они удаляются отъ людей, основательно понимающихъ музыку, и даже съ презрніемъ отзываются о нихъ, называя ихъ педантами и Нмцами, произведенія же своихъ талантовъ отдаютъ на судъ людей, которые безразлично говорятъ «c’est charmant»¹⁰² про шутку Албицкаго и Мендельсона. Сужденія ихъ о музык похожи на т сужденія, которыя я читалъ въ Французскихъ романахъ (по Французски позволительно врать — ужъ къ этому привыкли), напримръ: «Elle exécuta un charmant point d’orgue» или «une touchante mélodie en bémol».¹⁰³ Что же всего хуже, это то, что эти имянно Господа даютъ приговоръ всмъ талантамъ, имютъ апломбъ, непостижимый, когда сообразишь ихъ безграмотность. Мн случалось [87] видать ихъ сочиненія, наполненныя ошибками противъ контрапункта, орографіи и здраваго смысла; случалось видть своими глазами, какъ дирижируютъ они въ благородныхъ концертахъ, какъ безъ всякаго основанія махаютъ неровно палочкой, быстро оборачиваются то къ контрабасамъ, то къ флейтамъ, стараясь копировать капельмейстеровъ, которыхъ видали. Меня удивляло всегда въ такихъ случаяхъ, какъ цлая зала, наполненная народомъ, не расхохочется, глядя на эти несообразныя движенія. Сколько разъ краснлъ я за этихъ Господъ, слушая ихъ сужденія. Сначала пробовалъ я самымъ учтивымъ образомъ доказать имъ, что они не могутъ говорить о томъ, чего не знаютъ, но всегда неуспшно, les rieurs étaient de leurs côtés,¹⁰⁴ поэтому я теперь только слушаю и продолжаю краснть. Что люди всегда любятъ говорить о томъ, чего не знаютъ, это слабость общая всмъ. Что можно любить музыку и имть талантъ, но не посвятить себя ей, это тоже я понимаю, но почему ни о какой наук, ни о какомъ художеств нельзя услыхать столько совершенно безсмысленныхъ разсужденій, какъ о музык, и съ такою огромною самоувренностыо, я не понимаю.

Васенька принадлежалъ къ числу безграмотныхъ и свтскихъ музыкантовъ, но съ тмъ только исключеніемъ, что, несмотря на его лнь, онъ такъ хорошо чувствомъ понималъ и игралъ всякую вщь по слуху, что въ отношеніи исполненія нечего было желать, но зато разсуждалъ онъ о музык, какъ дитя, по незнанію и, какъ Бахъ, по самоувренности. Сколько разъ меня, который съ 16-ти лтъ началъ серьезно и не перестаю до сихъ поръ заниматься наукой музыки, онъ ставилъ въ ничто и заставлялъ молчать какимъ-нибудь до того безграмотнымъ и высокопарнымъ аргументомъ, что я видлъ, что заставить его согласиться со мною нельзя, иначе какъ объяснивъ ему всю теорію музыки съ самаго начала, что было бы слишкомъ долго. Я помню у насъ былъ разговоръ по тому случаю, что, не помню, въ піес, [88] Васенька имитацію въ басу назвалъ фугой.

— «Послушай, какъ хорошо я продлалъ фугу».

— Такъ это не фуга, a имитація, говорю я.

— Вчно ты споришь, ну какъ же не фуга. Вотъ теб rondo Бетховенской сонаты. Разв это не фуга. Ну и моя точно то же. Ну имитація, прибавилъ онъ, видя, что я не соглашаюсь, только это разныя названія одному и тому же.

— Нтъ, не одно и то же, потому что у тебя мотивъ иметъ одно основаніе тонику какъ въ тем, такъ и въ подражаніи, а тамъ сначала мотивъ иметъ основаниемъ тонику, а потомъ доминанту.

— Ну началось — des grands mots vides de sens.¹⁰⁵ Я ни чего не понимаю, что ты толкуешь. Какое отношеніе иметъ тутъ le ton dominant?¹⁰⁶

— Le ton dominant c’est le ton mineur.¹⁰⁷

— Ну такъ что жъ?

Я замолчалъ, и Васенька былъ убжденъ, что я, а не онъ говорилъ слова безъ смысла, и что я виноватъ, что онъ меня не понимаетъ, и что я про доминанту сказалъ только, чтобы пощеголять словцомъ.

Шарлатанство въ чемъ ужасно, что они нкоторые музыкальные термины присвоили въ свой языкъ и понимаютъ ихъ совсмъ навыворотъ, напримръ фуга у нкоторыхъ значитъ «avec fugue»¹⁰⁸ и т. д., однимъ словомъ, такъ же переврали, какъ изъ «neglig黹⁰⁹ вышло «негляже», изъ «promener»¹¹⁰ — «проминать».

Разговоръ шелъ довольно вяло. Ежели бы другой человкъ, боле безпечнаго характера, былъ на моемъ мст, онъ, врно, умлъ бы оживить его, но меня не оставляла мысль, которую выразилъ В., что они думаютъ: «зачмъ онъ къ намъ пріхалъ?» Допрашивали меня о томъ, въ какомъ я класс, [89] на что я отвчалъ, что въ третьемъ курс; спрашивали, что учатъ у насъ. Я сказалъ, что математику. Спрашивали, не у насъ ли учитъ Пр. Мит. Я отвчалъ утвердительно, что онъ читаетъ Дифференцiальное изчисленіе, а Ив. интегральное, а Эт. [?] Физику, а Н. Астрономію. «Но кто же математику то читаетъ?» спросила хозяйка. По этому вопросу я заключилъ, что она весьма ученая дама, но не нашелъ отвта. Притомъ же мн казалось, что надо бы дать разговору другой оборотъ, а то онъ похожъ сталъ на книжку съ вопросами и отвтами, и врно по моей вин, думалъ я. Но что спросить у людей, которыхъ въ первый разъ вижу? Я попробовалъ говорить о город и его удовольствіяхъ, но, хотя и говорилъ, перемшивая разсказъ о жителяхъ довольно остроумными замчаніями, я замчалъ въ глазахъ слушателей выраженіе учтиваго вниманія. Вмст съ тмъ, разъ прихавши, я хотлъ оставить о себ хорошее мнніе и въ молчаніи придумывалъ чмъ бы блеснуть, и, хотя много въ это короткое время пробжало блестящихъ мыслей въ моей голов, я упускалъ время сказать ихъ. Мн ужасно досадно было видть, что они чувствуютъ, что пора бы и хать мн домой и что я не очень пріятный молодой человкъ, и досадно было, что приличія не позволяютъ сказать имъ прямо: «вы не думайте, что я всегда такой дуракъ, я, напротивъ, очень не глупъ и хорошій человкъ; это только я съ перваго раза не знаю, что говорить, а то я бываю любезенъ, очень любезенъ». Зачмъ они говорятъ со мною такъ, какъ съ мальчикомъ и жалкимъ мальчикомъ; они врно думаютъ, что я смущаюсь отъ мысли о моемъ положеніи. Эта мысль всегда мн придавала энергіи. «А, впрочемъ, пускай ихъ думаютъ, что хотятъ, мн что за дло», и я взялся за шапку. Но въ это время въ комнату взошла Л. А. (она ходила гулять съ сестрой), и за ними здшній молодой человкъ. Л. А. съ дтскимъ удивленіемъ посмотрла на меня, когда ей сказали, кто я, и сейчасъ, снимая шляпку, назвала меня «mon cousin» и стала что-то разсказывать, какъ давно знакомому человку. Доброта ли это или глупость, не знаю, но я ее полюбилъ за это.

[90] Молодой человкъ, котораго я прежде встрчалъ и зналъ за дурака, былъ недавно представленъ въ ихъ домъ, но, несмотря на это, взошелъ такъ развязно, о погод и о обществ, о тхъ же самыхъ предметахъ, о которыхъ и я принужденъ былъ говорить, говорилъ съ такимъ жаромъ, что съ нимъ, какъ я замтилъ, говорили безъ всякаго принужденія. Онъ спорилъ о погод, доказывалъ что-то, приводилъ примры изъ прошлаго года, и такъ громко, что изъ другой комнаты непремнно захотлось бы послушать этотъ занимательный разговоръ.

«Неужели, думалъ я, этимъ преимуществомъ передо мной онъ обязанъ своей глупости, тому, что у него въ голов ничего другаго нтъ, а что я не могу говорить о погод и думать о ней; я въ это время обыкновенно думаю о другомъ, поэтому не говорю отъ души.»

Л. А. въ это время, разговаривая со мной о жизни въ этомъ город, дала мн замтить, что они знакомы почти со всмъ здшнимъ обществомъ. Эта новость для меня была непріятна; мн казалось сначала, что она никого не знаетъ, и что я буду ея ресурсомъ, но теперь я боялся, что она, какъ и многіе другіе предметы моей страсти, пропадетъ для меня въ этомъ свтскомъ кругу, къ которому никогда не могъ привыкнуть. Я представилъ уже себ ее на бал Губернатора рука объ руку съ племянницей [1 неразобр.]¹¹¹ противъ нихъ Исленева, который во время отдыха между танцами ходилъ [?] задомъ. Надо сказать, что тогда уже я никакъ не ршился бы подойти къ ней. Эти два лица были для меня хуже всякаго пугала. Я былъ представленъ К., но потомъ какъ-то забылъ ей поклониться, въ другой разъ поклонился, не видала, и я совсмъ пересталъ кланяться, но зато сталъ всегда обходить ее и бгать, что и взошло въ привычку. Г-ну Исленеву я разъ поклонился, и, хотя онъ смотрлъ въ мою сторону, не отдалъ мн поклона. Съ тхъ поръ я не то, чтобы возненавидлъ его, a мн неловко на него смотрть, и я удаляюсь отъ него. — Чтобы удержать Л. А., которая мн очень понравилась, на сколько можно, я просилъ ее de m’accorder une contredanse¹¹² на первомъ [91] бал. Она не представила никакихъ возраженій, но только покраснла. Я покраснлъ еще больше и испугался своего поступка. Хотя и не оправившись отъ смущенія, я раскланялся и вышелъ довольно удачно, но въ зал зацпилъ за полосушку и чуть не упалъ. Это увеличило мое смущеніе, и я, уходя, до передней говорилъ несвязныя слова вслухъ. Надвая шинель, я услыхалъ голосъ хозяйки и затмъ шаги хозяина (я догадался, что она замтила ему, что надо было меня проводить). Онъ догналъ меня въ передней и просилъ не забывать ихъ, но въ тон его не было радушія, къ которому онъ, судя по лицу, долженъ былъ быть способенъ. Какъ не глупа была мысль, что онъ не желаетъ меня видть, потому что я какъ будто намревался волочиться за его свояченицей, она мелькнула въ моей голов. Эта мысль довела мое смущеніе до такой степени, что хозяину видно было очень тяжело говорить со мною, и что, надвъ шляпу какъ то на бокъ, а шинель почти навыворотъ и споткнувшись еще, я весь въ поту, съ слезами на глазахъ, совершенно неестественно выскочилъ на улицу. Какъ ужасно и сильно я страдалъ въ подобныя минуты, описать невозможно. Это на меня находило днями, и это похожо на болзнь. Были такія дни, въ которые малйшая вщь могла меня довести до такого смущенія, отъ котораго я плакалъ.

Отчего бы это? Когда сконфуженъ, Богъ знаетъ, откуда берутся столы и полосушки, о которые спотыкаешься. Будь дома я одинъ, я способенъ сдлать 1000 самыхъ замысловатыхъ прыжковъ посреди разставленныхъ кеглей, не зацпивъ ни одну и ни разу не споткнувшись.

————







*№ 1 (II ред.).

Вся эта сторона называлась угломъ наказаній. Въ этотъ же уголъ, около печки, ставили насъ на колни, и въ настоящую минуту стоялъ Володя. Когда я взошелъ, онъ оглянулся на Карла Ивановича, но тотъ не поднялъ глазъ; по этому случаю Володя слъ на свои пятки и, сдлавъ мн пресмшную гримасу, схватился за носъ, чтобы не расхохотаться, но не удержался и фыркнулъ. «Wollen sie still stehen»,¹¹³ сказалъ Карлъ Ивановичъ и вышелъ въ спальню одваться.

*№ 2 (II ред.).

Послдняя стна занята была 3-мя окошками. Въ середин комнаты стоялъ столъ, покрытой оборванной черной клеенкой, изъ-подъ которой виднлись изрзанные перочинными ножами края. Кругомъ жесткіе деревянные табуреты безъ спинокъ.

Когда Карлъ Ивановичъ вышелъ, я подошелъ къ Волод и сказалъ: «за что?» — «А, глупости», отвчалъ онъ мн, «за то, что легъ на окошко Акима смотрть, (Акимъ дурачекъ садовникъ) да и не видалъ, что онъ тутъ разставилъ сушить свои глупыя коробочки, я и раздавилъ одну — право нечаянно».— «Какую?» спросилъ я. Онъ не усплъ отвтить, потому что въ это время взошелъ Карлъ Ивановичъ въ синемъ сертук и зеленыхъ панталонахъ, но только показалъ мн своими черными, веселыми глазами на уголъ за печкой и опять поднялъ плечи и чуть не фыркнулъ. Я взглянулъ: лучшее произведете Карла Ивановича: футляръ съ перегородочкой, которому не доставало только коемокъ, чтобы быть поднесену maman, для котораго Карлъ Ивановичъ нарочно заказывалъ болвана и надъ которымъ трудился съ особенной любовью, лежалъ скомканный на полу и въ самомъ жалкомъ положеніи. Я понялъ, что долженъ былъ перенести Карлъ Ивановичъ, чтобы дойти до этого, и пожаллъ о немъ душевно, но я не смлъ утшать его такъ же, какъ онъ утшалъ меня за ¹/₄ часа тому назадъ. Я съ презрніемъ посмотрлъ на Володю; мой взглядъ выражалъ: «и ты можешь смяться!» Карлъ Ивановичъ остановился передъ дверью и на верхней притолк сталъ писать цифры и буквы мломъ — онъ велъ календарь надъ этой дверью, но, такъ какъ на верхнемъ карниз не выходилъ цлый мсяцъ, то онъ въ извстные дни стиралъ и писалъ новые знаки. Въ это время я выглянулъ въ окошко.

**№ 3 (III ред.).

Въ замочную дыру я увидалъ, что Николай сидитъ у окна и, опустивъ глава, шьетъ сапоги; а противъ него Карлъ Ивановичь и, держа табакерку въ рук, говоритъ съ жаромъ.

Карлъ Ивановичь говорилъ по-нмецки довольно хорошо и просто, но по-русски на каждомъ слов длалъ кучу ошибокъ и имлъ, кажется, претензію на краснорчіе; онъ такъ растягивалъ слова и произносилъ ихъ съ такими жалобными интонаціями, что, хотя это могло показаться смшнымъ, для меня рчь его всегда была особенно трогательна. Онъ говорилъ съ тми же удареніями, съ которыми Профессоръ говоритъ съ кафедры или съ которыми читаются вслухъ чувствительные стихи; это было что-то въ род пнія, печальнаго и однообразнаго.

**№ 4 (III ред.).

Изъ всего этаго я понялъ то, что онъ ненавидлъ Марью Ивановну и считалъ ее виновницей всхъ непріятностей, которыя съ нимъ случались, не любилъ папа, очень любилъ maman и насъ и желалъ убдить Николая, а можетъ быть только самого себя, что, какъ не грустно ему будетъ съ нами разстаться, онъ «будетъ умть» перенести этотъ ударъ судьбы съ достоинствомъ и спокойствіемъ.

**№ 5 (III ред.).

(Выпустить)

Глава 8-я. Что же и хорошаго въ псовой охот?

<За что охота съ собаками — это невинное, полезное для здоровія, изящное и завлекательное удовольствіе — находится въ презрніи у большинства какъ городскихъ, такъ и деревенскихъ жителей? «Собакъ гонять», говорятъ городскіе, «зайцевъ гонять», говорятъ деревенскіе. Да что же тутъ дурнаго? Кому это приноситъ вредъ? Говорятъ: «раззоряются, убиваются».

Помщику гораздо дешевле стоитъ круглой годъ содержать порядочную охоту, чмъ прожить два осннихъ мсяца въ столиц, въ губернскомъ или уздномъ город, два мсяца, которые онъ отъ скуки непремнно бы прожилъ тамъ потому, что эти два мсяца помщику въ деревн длать совершенно нечего. Убиваются только т, которые скачутъ какъ безумные; а скачутъ, какъ безумные, на охот только не охотники. Скажутъ: «а что же и хорошаго-то въ псовой охот? Вотъ что.

18.. года, 8 го ноября, въ день св. Михаила, въ восемь часовъ утра, г-жа N, двица преклонныхъ лтъ и почтенной наружности, узжала въ крытомъ возочк изъ деревни брата своего г-на N. Она бы ухала еще вчера, но наканун, съ половины дня, сдлалась оттепель, и пошелъ сильной снгъ, который пересталъ только за часъ передъ зарей.

Примчанія охотниковъ насчетъ Михайлина дня оказались вриыми — пороша была отличная. Г-нъ N. былъ охотникъ; стремянной подалъ ему лошадь, самъ слъ на свою, свиснулъ борзыхъ, которыя играли и валялись по молодому снжку, и онъ выхалъ вслдъ за возкомъ за околицу. Не прохалъ онъ двадцати сажень, какъ увидалъ направо отъ дороги маликъ (зайчій слдъ), такъ отчетливо отпечатанный въ пушистомъ снгу, что видно было мсто каждаго пальца — маликъ пошелъ къ гумнамъ. Г-нъ N. похалъ по немъ. Вотъ сдвоилъ... сметка, еще разъ сдвоилъ, еще сметка и напуталъ такихъ узловъ, что Г-нъ N.>, молча переглянулся съ своимъ стремяннымъ; они оба были въ затрудненіи, но стремянный, постоявъ съ минуту и поглядвъ по сторонамъ, слегка свиснулъ и указалъ арапникомъ на маленькую точку въ снгу — это былъ прыжокъ, вс четыре лапки вмст, потомъ еще прыжокъ, но уже отпечатокъ былъ шире, и опять пошелъ прямой слдъ. Еще сдвойки, и вдругъ какъ изъ земли выросъ, вскочилъ и покатилъ съ серебристой спинкой русакъ.

Собаки стали спть, онъ покосилъ на дорогу, выбрался на нее ж покатилъ прямо къ возку, которой маленькой рысцой халъ впереди. Г-жа N, услыхавъ, что травятъ сзади, велла остановиться и вышла изъ крытаго возочка, чтобы лучше видть охоту. Когда она вышла на дорогу, заяцъ былъ отъ нея не боле, какъ въ десяти шагахъ. Увидавъ, что заяцъ близко и бжитъ прямо къ ней, г-жа N, позабывъ вс приличія, взвизгнула и, растопыривъ салопъ, сла на самую середину дороги, въ поз насдки на яйцахъ, предпологая, должно быть, закрыть неопытнаго зайца салопомъ, какъ только онъ подбжитъ къ ней на довольно близкое разстояніе. Но къ несчастию эта хитрость не удалась, потому что русакъ, увидавъ такое странное положеніе г-жи N, можетъ быть, предугадывая ея коварные замыслы, захлопалъ ушами, отслъ отъ висвшихъ на немъ собакъ и покатилъ полемъ. Г-жа N, видя въ одно мгновеніе вс свои планы разрушенными, пронзительно завизжала: «ай-яяй, держи, держи!», и, подобравъ салопъ, кинулась за нимъ. Но подл дороги были сугробы, притомъ же лисій салопъ былъ тяжелъ, и блые мохнатые сапоги безпрестанно сползали съ ногъ; она не могла бжать боле и получила такую одышку и такъ изнурилась, что тутъ же упала в снгу и только могла выговорить эти слова: «Что же, братецъ, я бы и рада, но силъ моихъ нтъ». Ее подняли, усадили въ крытый возочекъ; она не могла говорить отъ усталости, но улыбалась.

Въ нашемъ губернскомъ город жилъ купецъ Подемщиковъ; онъ всегда велъ дла съ отцемъ, и отецъ любилъ его за честность и аккуратность, охоту же онъ не любилъ и отзывался объ охотникахъ презрительно.

Уговорилъ его разъ отецъ хать на охоту. Онъ взлзъ въ своемъ длиннополомъ купеческомъ кафтан на охотничью лошадь и все поле здилъ съ нами. Поле было неудачное, и презрительная улыбка не сходила съ его лица. Пришлось, наконецъ, подл самого его травить бляка. Я слдилъ за нимъ во время травли, желая знать, какое на него произведетъ впечатлніе.

Онъ скакалъ, какъ сумашедшій, и издавалъ изрдка пронзительные звуки; но когда собаки окружили зайца и, выражаясь по-охотничьи, стали кидать съ угонки на угонку, восторгъ его дошелъ до послднихъ предловъ: онъ, продолжая скакать и повалившись на луку, помиралъ со смху.

Травля какъ нарочно была славная. Окруженный со всхъ сторонъ, блякъ сделалъ salto-mortale, и одна собака поймала его на воздух.

Несмотря на то, что со всхъ сторонъ ему кричали: «собакъ не раздавите, собакъ не раздавите», онъ подскакалъ къ самому тому мсту, гд поймали зайца, не въ силахъ боле держаться на сдл, отъ смху свалился прямо въ кучу собакъ и продолжалъ, лежа на земл, неистово, но уже беззвучно смяться. Насилу, насилу его успокоили. Объ чемъ онъ смялся? Неизвстно.

*№ 6 (II ред.).

Какъ теперь вижу я, какъ онъ, въ своемъ кабинет, съ ногами заберется на кожаный диванъ, поставитъ подл себя какъ-нибудь бокомъ столикъ, на которомъ стоятъ стаканъ чаю, графинчикъ съ ромомъ, серебряная пепельница, лежатъ шотландская сигарочница, платокъ, и, прислонившись на шитую подушку, которую подкинетъ подъ спину, сидитъ и читаетъ. Поза его и вс эти предметы такъ изящно расположены, что человку, который не иметъ этого дара — во всемъ быть изящнымъ — нужно бы было много времени и хлопотъ, чтобы сдлать то же самое. Я замчалъ, что онъ за столомъ иногда передвигалъ стоявшія вщи, какъ казалось, безъ всякой нужды, и совершенно безсознательно толконетъ солонку подальше, графинъ подвинетъ ближе, свчку вправо, и точно выдетъ какъ-то лучше. Онъ имлъ привычку носить въ комнат фуражки и иногда накидывать верхнее платье, не надвая въ рукава — все это очень шло къ нему. Онъ говорилъ плавно: не останавливаясь и не поправляясь — смялся очень рдко; но часто улыбался, и улыбка у него была весьма пріятыая. По-Французски говорилъ бгло и просто, но никогда не говорилъ только на одномъ язык, a перемшивалъ Русскій съ Французскимъ. Несмотря на этотъ недостатокъ, разсказы его всегда были сильны, и рчь пріятна. Въ разговор онъ употреблялъ иногда довольно грубые слова и жесты. Онъ иногда ударялъ кулакомъ по столу и употреблялъ слова въ род¹¹⁴ «ерыга», «хватилъ» [?], «г......», но эти грубости выходили у него какъ-то мило и придавали еще больше увлекательности его разговору. Онъ не употреблялъ ни пышныхъ фразъ, ни новыхъ необщеупотребительныхъ словъ — рчь его всегда имла одинаковый характеръ. Онъ часто въ своихъ разсказахъ не только отклонялся отъ истины, но выдавалъ за правду вещи, которыхъ никогда не было. Длалъ онъ это только для краснаго словца, но не изъ выгоды. Онъ выдумывалъ и прибавлялъ, но не лгалъ.

**№ 7 (III ред.).

Глава 4-ая. Что за человкъ былъ мой отецъ?

Большой, статный ростъ, странная, маленькими шажками походка, привычка подергивать плечомъ, маленькіе, всегда улыбающіеся глазки, большой орлиной носъ, неправильныя губы, которыя какъ-то неловко, но пріятно складывались; большая, почти во всю голову, лысина и недостатокъ въ произношеніи, пришепетываніе, — вотъ наружность моего отца съ тхъ поръ, какъ я его запомню, — наружность, съ которой онъ умлъ всмъ нравиться, прослыть и дйствительно быть человкомъ à bonnes fortunes.¹¹⁵ Что онъ нравился женщинамъ, это я понимаю, потому что знаю, какъ онъ былъ предпріимчивъ и сладострастенъ, но какой у него былъ корешокъ, чтобы нравиться людямъ всхъ возрастовъ, сословий и характеровъ: старикамъ, молодымъ, знатнымъ, простымъ, свтскимъ, ученымъ и въ особенности тмъ, которымъ онъ хотлъ нравиться?

Онъ умлъ взять верхъ въ отношеніяхъ со всякимъ. Не бывши никогда человкомъ очень большого свта, онъ всегда водился съ людьми этаго круга и такъ, что былъ уважаемъ. Онъ зналъ ту крайнюю мру самонадянности и гордости, которая возвышала его въ мнніи свта, не оскорбляя никого. Онъ былъ въ иныхъ случаяхъ оригиналенъ, но не до крайности, а употреблялъ оригинальность какъ средство, замняющее для него иногда свтскость или богатство. Ничто на свт не могло возбудить въ немъ чувства удивленія: въ какомъ бы онъ ни былъ блестящемъ положеніи, казалось, онъ для него былъ рожденъ. Онъ умлъ показывать одну блестящую сторону своей жизни, и такъ хорошо умлъ скрывать ту мелочную, наполненную досадами и огорченіями сторону жизни, которой подлежитъ всякій смертный, что нельзя было не завидовать ему. Онъ былъ знатокъ всхъ вещей, доставляющихъ удобства и наслажденія, и умлъ пользоваться ими.

Хотя онъ никогда ничего не говорилъ противъ религіи и всегда наружно былъ набоженъ, но я до сихъ поръ сомнваюсь въ томъ, врилъ ли онъ во что-нибудь или нтъ? Его правила и взглядъ на вщи всегда были такъ гибки, что ршить этотъ вопросъ очень трудно, и мн кажется, что онъ былъ набоженъ только для другихъ.

Моральныхъ же убжденій, что, независимо отъ закона религіи, хорошо или дурно, и подавно у него не было; его жизнь была такъ полна увлеченіями всякаго рода, что онъ не усплъ, да и не находилъ нужнымъ подумать объ этомъ и составить себ какія-нибудь правила. Къ старости у него однако составились постоянныя правила и взглядъ на вещи, но не на основаніи моральномъ или религіозномъ, а на основаніи практическомъ, т. е. т поступки и образъ жизни, которые доставляли ему счастіе или удовольствіе, онъ считалъ хорошими и находилъ, что такъ всегда и всмъ поступать должно. Говорилъ онъ очень увлекательно, и эта способность, мн кажется, способствовала гибкости его правилъ; онъ въ состояніи былъ тотъ же поступокъ разсказать какъ самую невинную шалость и какъ низкую подлость, а онъ всегда говорилъ съ убжденіемъ.

Какъ отецъ, онъ былъ снисходителенъ, любилъ блеснуть своими дтьми и нженъ, но только при другихъ, не потому, чтобы онъ притворялся, но зрители возбуждали его — ему нужна была публика, чтобы сдлать что-нибудь хорошее.

Онъ былъ человкъ съ пылкими страстями; преобладающія страсти были игра и женщины. Во всю свою жизнь онъ выигралъ около двухъ милліоновъ, и вс прожилъ. Игралъ ли онъ чисто или нтъ? не 8наю; знаю только то, что у него была одна исторія за карты, за которую онъ былъ сосланъ, но вмст съ тмъ онъ имлъ репутацію хорошаго игрока и съ нимъ любили играть. Какъ онъ умлъ объигрывать людей до послдней копейки и оставаться ихъ пріятелемъ, я ршительно не понимаю, — онъ какъ будто длалъ одолженіе тмъ, которыхъ обиралъ.

Конекъ его былъ блестящія связи, которыя онъ дйствительно имлъ, частью по родству моей матери, частью по своимъ товарищамъ молодости, на которыхъ онъ въ душ сердился за то, что они далеко ушли въ чинахъ, а онъ навсегда остался отставнымъ поручикомъ гвардіи; но эту слабость никто не могъ замтить въ немъ, исключая такого наблюдателя, какъ я, который постоянно жилъ съ нимъ и старался угадывать его.

Онъ, какъ и вс бывшіе военные, не умлъ хорошо одваться; въ модныхъ сюртукахъ и фракахъ онъ былъ немного какъ наряженый, но зато домашнее платье онъ умлъ придумывать и носить прекрасно. Впрочемъ, все шло къ его большому росту, сильному сложенію, лысой голове и самоувреннымъ движеніямъ. Притомъ онъ имлъ особенный даръ и безсознательное влеченіе всегда и во всемъ быть изящнымъ. Онъ былъ очень чувствителенъ и даже слезливъ. Часто, читая вслухъ, когда онъ доходилъ до патетическаго мста, голосъ его начиналъ дрожать, слезы показывались, и онъ оставлялъ книгу, или даже на дурномъ театр онъ не могъ видть чувствительной сцены, чтобы у него не выступили слезы. Въ этихъ случаяхъ онъ самъ на себя досадовалъ и старался скрыть и подавить свою чувствительность.

Онъ любилъ музыку и по слуху плъ, акомпанируя себя, романсы пріятеля своего А.....а, Цыганскія псни и нкоторые мотивы изъ оперъ. Онъ не любилъ ученую музыку и откровенно говорилъ, не обращая вниманія на общее мнніе, что сонаты Бетховена нагоняютъ на него сонъ и скуку, и что онъ ничего не знаетъ лучше, какъ «Не будите меня молоду», какъ ее пвала Семенова, и «Не одна», какъ пвала Танюша.

Онъ былъ человкъ прошлаго Александровскаго вка и имлъ общій молодежи того вка неуловимый характеръ волокитства, рыцарства, предпріимчивости, самоувренности и разврата. На людей иыншняго вка онъ смотрлъ презрительно. Можетъ быть, этотъ взглядъ происходилъ не изъ гордости, а изъ тайной досады, что въ наше время онъ уже не могъ имть ни того вліянія, ни тхъ успховъ, которые имлъ въ свое...

Только тотъ, кто не живалъ хозяиномъ въ деревн, можетъ не знать, сколько непріятностей могутъ надлать ему сосди своимъ сутяжничествомъ и ссорами, помщики однаго съ нимъ. узда — своими языками, и власти — прижимками и придирками; можетъ не знать, сколько они ему испортятъ крови и какъ отравятъ все счастіе его жизни.

Чтобы избавиться отъ всхъ этихъ гоненій, которымъ неизбжно подвергается каждый помщикъ, есть три способа: первый состоитъ въ томъ, чтобы законно, въ отношеніи всхъ, исполнять обязанности и пользоваться правами помщика. Этотъ способъ, хотя самый простой и первый, представляющійся разсудку, къ несчастію до сихъ поръ остается на степени умозрнія, потому что невозможно дйствовать законно съ людьми, употребляющими законъ, какъ средство безнаказаннаго беззаконія. Второй способъ состоитъ въ знакомств и пріятельств не только съ лицами, представляющими власти уздныя и Губернскія, но и со всми помщиками, съ которыми столкнетъ. васъ судьба, или которые пожелаютъ вашего знакомства, и въ мирномъ, полюбовномъ прекращеніи всхъ возникающихъ столкновений. Этотъ способъ малоупотребителенъ, во-первыхъ, потому, что дружескія связи со всмъ уздомъ сами по себ уже представляютъ непріятность не меньшую той, которой вы хотли избгнуть, и, во-вторыхъ, потому, что слишкомъ трудно человку непривычному умть держаться, избгая клеветы и злобы, между всми непріязненностями, беззаконіями и низостями Губернской жизни, вы не должны забывать ничего, не пренебрегать никмъ: вы должны стараться, чтобы вс безъ исключенія были вами довольны. Горе вамъ, ежели вы нажили хоть однаго врага, потому что каждый замарашка, который нынче еще в смиренной поз стоялъ у притолки вашей двери, завтра можетъ надлать вамъ кучу непріятностей.

Третій способъ состоитъ въ томъ, чтобы чуждаться отношеній со всми и платить дань. Дань бываетъ двоякаго рода: дань покорная и дань снисходительная. Дань покорная платится людьми, избравшими третій способъ, но не имющими возможности избавиться отъ произвола властей въ наложеніи дани. Дань снисходительная платится людьми, имющими связи съ высшими Губернскими властями, но для большей безопасности и по заведенному обычаю не отказывающимися отъ дани.

Есть еще одинъ весьма употребительный способъ, но о которомъ по беззаконности его я упоминаю только, какъ объ исключеніи. Онъ состоитъ въ томъ, чтобы пріобрсть по Губерніи или узду грозную репутацію отъявленнаго сутяги и кляузника.

Папа въ отношеніи властей и сосдей употреблялъ третій способъ, т. е. ни съ кмъ въ узд не былъ знакомъ и платилъ снисходительную дань. Хотя онъ не любилъ часто здить въ губернскій городъ, но умлъ устраивать такъ, что вс губернскіе тузы: Губернатору Губернскій Предводитель, Прокуроръ, хотя разъ въ годъ прізжали въ Петровское.

Яковъ Михайловъ, разумется, при первой поздк въ городъ шопотомъ разсказывалъ Исправнику и др., какъ его Превосходительство изволили ночевать и какъ изволили говорить то-то и то-то, поэтому ни Исправникъ, ни Становой не показывали носа въ Петровское и спокойно ожидали снисходительной дани.

Когда власти по какимъ-нибудь необходимо нужнымъ дламъ и прізжали въ Петровское, то папа приказывалъ Якову угостить ихъ у себя; ежели же и принималъ кого-нибудь изъ нихъ, то такъ холодно, что maman часто говорила ему:

— Какъ теб не совстно, mon cher,¹¹⁶ ихъ такъ мальтретировать?

Но папа отвчалъ:

— Ты не знаешь, мой другъ, что это за народъ: имъ дай вотъ столько, — при этомъ онъ показывалъ мизинецъ, — они захотятъ вотъ столько, — и онъ показывалъ всю руку до плеча.

Съ сосдями обращеніе его было то же самое — съ высоты величія.

— Деревня только тмъ и хороша, — говаривалъ онъ, — что отдыхаешь, а эти господа и здсь хотятъ мн надодать своими глупыми визитами и претензіями.

Нельзя обвинять его за такое обращеніе; въ его время, т. е. лтъ пятнадцать тому назадъ, это было одно средство, чтобы быть спокойнымъ въ деревн. Теперь все переменилось и многое стало лучше. Одинъ помщикъ, у котораго я объ этомъ спрашивалъ, отвчалъ мн:

— И, батюшка, вы не знаете теперь нашихъ Уздныхъ и Земскихъ Судовъ. Какой порядокъ, чистота, учтивость, политичность! Послдній писарь фракъ у себя иметъ. A прізжайте-ка къ Исправнику — Исправничиха въ выписныхъ платьяхъ и чепцахъ ходитъ, образованнйшая женщина, говоритъ по-Французски, по-Итальянски, по-Испански, что вы хотите? Дочери музыкантши отличныя, піано-рояль, полъ-парке; да на что ужъ лучше, вотъ у насъ въ узд два Становыхъ: одинъ изъ Московскаго Университета, другой женатъ на Княжн Шедришпанской, ну, чистый Парижанинъ, — такъ вотъ-съ, батюшка, какова у насъ нынче земская полиція.