Борис Бабкин

Удавка из прошлого

Красноярск

Четверо мужчин в камуфляже бросились к двухэтажному особняку. Двое впрыгнули в раскрытые окна. Еще один вбежал в открытую дверь черного хода. Четвертый с пистолетом прижался спиной к стене и замер.



– Хрен им на рыло! – подняв рюмку с коньяком, со смехом проговорил рыжеволосый амбал. – Правда, уши поломать пришлось, все-таки у ментов все козыри были. Но получилось. За то, чтоб всегда так было! – Он выпил.

Пятеро сидящих за столом мужчин одобрительно загудели и подняли рюмки. И тут, распахнув спиной дверь, в зал влетел длинноволосый парень. На шум обернулись все. Рыжий оторопело уставился на лежащего без сознания парня.

– Чё за дела? – успел спросить он.

В дверь вбежали двое в масках. Выбив стекла, в окна впрыгнули еще двое. Они быстро уложили на пол сидевших за столом, забив рыжему кляп, заклеили скотчем рот, защелкнули наручники и потащили его к двери. Четвертый, обходя лежащих, сильно бил их по коленям и рукам.



– Вы чего, мужики? – Из комнаты, покачиваясь, вышел рыхлый бородач. – Куда вы…

Резкий удар ногой в живот согнул его. И тут же он получил в лицо солдатским ботинком.

– Выходим! – приказал человек, держащий за руку рыжего.



– Понял, – кивнул сидящий за рулем микроавтобуса с затемненными стеклами коренастый бородач и завел машину.

Микроавтобус задом въехал в открытые ворота. Двое подтащили к нему рыжего и сунули в открытую дверцу. От особняка к машине бежали еще двое. Они тоже запрыгнули в салон. Микроавтобус рванулся с места.



Плотный молодой мужчина вышел из «мерседеса». Потянувшись, зевнул и рассмеялся:

– Хрен вам, ментовня поганая, облизнитесь, сучары!

В кармане прозвучал вызов сотового. Он поднес его к уху.

– Да.

– С освобождением, Топорик, – услышал он.

– Все путем, – кивнул плотный. – Ты насчет бабок звонишь? Отдам. Пару деньков гульну как следует и отдам. Тебя приглашать не стал, публика не твоего класса. Но обязательно отметим это дело. Пока! – Топорик отключил сотовый.



– Как отпустили? – всплеснула руками полная женщина.

– Да вот так, – мрачно отозвался вошедший в комнату крепкий мужчина. – Отпустили. Не доказана его вина, и все! – Он выругался.

– Чусану тоже выпустили… – Женщина всхлипнула.

– Я им устрою освобождение, – процедил мужчина. – Кровью умоются, гниды!

– Господи! – ахнула женщина. – Костя, что ты такое говоришь-то? Посадят ведь тебя. Перестань даже думать об этом. Их Господь накажет…

– Хватит тебе, Оксана. Они сейчас смеются над нами. И я с ними разберусь.

– А где ты был?

– Водкой душу грел.



Двое людей в масках грубо вышвырнули из машины рыжего в наручниках и с завязанными глазами и потащили к входу в полуразрушенную церковь. Там бросили его лицом вниз и тут же, приподняв за скованные руки, поставили на колени.

– Ты совершал насилие над людьми, – услышал он хриплый голос. – И пора ответить за содеянное.

Один из затащивших его рывком отодрал ленту скотча. Рыжий закашлялся.

– Вы чего? – прохрипел он. – Вы кто?

– Виновен он и заслуживает смерти? – спросил человек с хриплым голосом.

– Виновен, – негромко отозвались остальные.

– Да вы кто такие? – испуганно закричал рыжий. – Я…

Сильный удар в живот согнул его. Он уткнулся лицом в кирпичный пол. Сверху медленно опустилась эластичная веревка с петлей на конце.



– Нормально кто-то поработал, – проворчал невысокий майор милиции, – подарок нам сделали. Пятеро из тех, с кем мы очень хорошо знакомы, и у каждого ствол и даже наркотики. И кто же их так отмолотил?

– Говорят, человек пятнадцать их отработали. Разумеется, под стволами автоматов их держали. Врут, – убежденно сказал плотный оперативник. – По следам мы определили: четверо всего было. Двое в окна прыгнули, двое в дверь. Внизу еще четверо связаны. Шестерки, на стреме стояли.

– А где хозяин? – спросил майор. – Ведь этот домище на Чусанова записан. Что битые говорят?

– Утащили его те, кто их отоваривал.

– Не понял.

– Помнишь Тупика? Его, кстати, до сих пор не нашли. Освободили его, судья санкцию на арест не дал. По подозрению в убийстве его брали. На другой день тоже пропал. И до сих пор не объявился нигде и ничего не взял с собой. Да если труп он, то слава Богу. Нам волокиты меньше. Сейчас их хрен упрячешь. Свидетелей не найдешь, а если и есть кто, то через сутки отказываются от своих показаний. И в итоге редко кого сажаем.

– Привет! – К ним подошел блондин среднего роста.

– Здоров, Леха! – Майор пожал ему руку. – Видел крутых этих? – Он кивнул на дверь. – Всыпали им по первое число. А хозяина утащили в неизвестном направлении. – Он рассмеялся.

– Как утащили? – удивился Алексей.

– Молча, – усмехнулся плотный.

– Шеф прибыл, – сообщил капитан.

– Ну и что скажете? – спросил, входя, полковник милиции.

– А чего говорить, Станислав Павлович? – Майор пожал плечами. – Все наглядно – пятеро побитых и внизу еще четверо. Но те, что внизу, шестерки. А тут Игрока, Борца, Мастера, Мороза и Филю отоварили. Так сказать, элиту уголовного мира нашего славного города.

– Чусанов где? – спросил полковник.

– Неизвестно, – ответил майор. – Как говорят эти, его утащили…

– Неуловимые мстители появились, – недовольно проворчал полковник. – Прокуратура дело забирает под свой контроль. Ладно, сегодня же все обсудим. – Он пошел к двери.

– Плакал выход в люди, – вздохнул майор. – Сегодня собрался Людку на концерт повести. Фабриканты Пугачевой приехали. Уж очень она хотела. А мы будем до утра заседать.

– Такова наша милицейская доля, – подмигнул ему Алексей.

– Тебе, Арин, все до лампочки, – отмахнулся майор. – А вот появится жена в доме, тогда и поймешь, что такое…

– Если женюсь, – перебил его Алексей, – то только когда на пенсию выйду. А вам, Андрей Степанович, не надо было заранее обещать.

– Так пусть она одна идет, – вмешался плотный.

– Ты, Сашка, вообще молчи, – повернулся к нему майор. – Ты тот еще донжуан. В общем, дома меня ожидает непогода.



Атаманово

– Привет, – посмотрел на вошедшего в кабинет черноволосого молодого мужчину сидевший за столом полный человек лет пятидесяти.

– Все хорошо, Ниро, – кивнул тот. – Я привез деньги.

– Ну зачем же ты, Яшка, – укоризненно перебил его хозяин, – сразу заговорил о деньгах? Садись, – он кивнул на кресло, – поговорим, выпьем чего-нибудь. Ты что хочешь?

– От коньяка хорошего не отказался бы, – вздохнул Яшка, – а то все как-то не получается, с работой надо трезвую голову иметь.

– Слова мужчины, – одобрительно заметил Ниро. – Земфира! – позвал он. – Коньяк и фрукты. Посидим, обсудим кое-что, а тут и обедать пора подойдет, – улыбнулся он.

* * *

– Приехал Яшка, – тихо проговорил куривший трубку пожилой цыган. – Значит, не послушал нас Ниро. А ведь это плохо кончится. – Он жадно затянулся.

– Да ты всю жизнь чего-то боишься, – снисходительно проговорил крепкий молодой мужчина в кожаной безрукавке, – поэтому и живешь, как нищий. Пойми ты, Будо, время кочевки давно закончилось. Только те, кто не может приспособиться к новой жизни, раскатывают…

– Что ты знаешь о цыганской жизни, Кичо? – вздохнул Будо. – Это все не наш образ жизни, – кивнул он на трехэтажное здание. – И ездили мы на лошадях, а не на автомобилях.

– Я предпочитаю табун лошадей в моторе джипа, – рассмеялся Кичо.

– Но не думаешь о том, – возразил Будо, – что это когда-то кончится и будет плохо нам всем. Сам подумай, сейчас…

– Хватит, Будо! – Кичо засмеялся. – Я жизнью доволен и менять ее не собираюсь. Нас никто не трогает и не тронет.

– Ты слишком молод и горяч, – снова вздохнул Будо, – и поэтому ничего не понимаешь.



– Хорошее дело вы делаете, – проговорил Ниро, – что сдаете других торговцев. Молодцы! – рассмеялся он.

– А что делать? – усмехнулся Яшка. – Жить-то надо. И вот он, выход – покупателей больше и нам польза. Все-таки…

– Да понял я, чья это мысль, – махнул рукой Ниро и поднял рюмку. – Давай пока за его здоровье.



Красноярск

– Твою мать! – приглушенно выругался остановившийся в дверях старший сержант.

– Чего там? – спросил прапорщик и расширил глаза. – Не сам вздернулся, – с трудом проговорил он. – Вызывай оперативку.



– Кажется, Чусанов нашелся. – Александр сунул в подмышечную кобуру пистолет.

– Я тоже так думаю, – отозвался Алексей.

– Быстрее вы! – поторопил сидевший за рулем лысый водитель.



– Да я понятия не имею, кто мог Чусану уделать, – пожал плечами Топорик. – Врагов, конечно, полно, но чтоб вот так, внаглую, в его коттедже бригадиров и его парней отоварили… Понятия не имею, кто бы это мог быть. Уж больно нагло работали и умело. Там Мастер один чего стоит. Да и другие не подарок. По крайней мере…

– А не связываешь ли ты это с последним делом? – спросил невысокий плешивый мужчина в золотых очках. – Например, я думаю, что это как-то связано именно…

– Хорош тебе, Яков, кто мог это устроить? Пахан этого придурка, которого мы по-пьяному делу притоварили, просто…

– Этот «просто», – не дал ему договорить плешивый, – служил в морской пехоте. Так что учитывай его друзей по службе…

– Да ладно, – недовольно перебил его Топорик, – нашел, блин, морских котиков. Костика этого в баре двое моих так отметелили, когда он стал на них жути гнать, что он неделю отлеживался. Хотя, возможно, Костик сам рохля, а приятель у него какой-нибудь ломака. Я в это, конечно, не особо верю, но проверить стоит. – Взяв бокал с пивом, Топорик сделал несколько глотков. – А где ты свидетелей нашел? Ну, которые…

– Не об этом волноваться стоит, – недовольно заметил плешивый. – Я, например, очень боюсь.

– Да хватит тебе, Суцкий, ты-то при каких тут? Хочешь, я тебе пару парнишек дам?

– Но ты говорил, что у Чусанова были тренированные охранники.

– Да еще неизвестно, что с Чусаной, может…

– Уже известно, – не дала договорить Топорику вошедшая в комнату миловидная женщина. – Сейчас менты в развалинах старой церквушки недалеко от аэропорта и нашли Толика. На веревке, – усмехнулась она. – И чтоб никто не подумал, что от раскаяния сам повесился, плакатик на груди – «Так будет с каждым».



– Да, – произнес мужчина в прокурорском мундире, – вот и нашли Чусанова. Не ожидал я подобного. Ведь недавно против него дело об убийстве возбудили, а тут…

– Суд не нашел доказательств его вины, – усмехнулся куривший рядом с накрытым куском ткани трупом Алексей. – Но видно, кто-то рассудил иначе. Так будет с каждым, – кивнул он на плакатик на груди у трупа.

– Черт возьми, теперь нам это дело всучат, – пробормотал следователь прокуратуры. – И придется найти…

– А не хочется? – покосился на него Алексей.

– А тебе?

– Да я бы, если б моя воля была, на месте таких кончал. А то сейчас… – Он выругался.

– Не один ты так думаешь, – заметил Александр. – Но выходит, и Тупиков тоже убит. Его месяц назад освободили, взяли за избиение таксиста, повлекшее смерть, но тоже ничего не доказали. Освободили из зала суда, и он пропал. Сначала было мнение, что сбежал, но его документы и вещи на месте. Значит, и Тупиков убит.

– Трупа нет, – сказал Алексей, – дела нет. Но наверное, ты прав. Выходит, теперь на очереди Топориков.

– Но тогда и судью могут убить, – вмешался следователь прокуратуры, – и защитника.

– А кстати, кто судил Тупика? – спросил Алексей.

– Да Позов, он Тупикова освободил. Мы писали кассационную жалобу.

– Понятно, – кивнул Алексей. – Хотелось бы знать, кто это, хотя бы для того, чтобы пожать ему руку.

– Чтоб затем застегнуть на ней наручники, – засмеялся Александр. – Не очень гуманно.

– Ладно, Арин, – к Алексею подошел судмедэксперт, – мы свое отработали. Заниматься этим ты будешь, Ловков? – взглянул он на следователя.

– Хрен его знает кто, – пожал плечами тот. – Но лично мне бы не хотелось, хотя бы потому, что этот Чусанов та еще мразь.

– Хорошо, что кто-то это понимает, – кивнул эксперт. – Повесили этого сукиного сына профессионально, перекинули веревку через балку, набросили петлю и натянули.



– Чусану вздернули, – быстро говорил в сотовый Топорик. – Нашли его в церквушке около аэродрома. Там раньше совхоз был. Вот там и повесили. И плакатиком на груди: «Так будет с каждым». В общем…

– И ты чувствуешь дыхание смерти, – насмешливо произнес голос в трубке, – на своей…

– Хорош балдеть, – перебил Топорик. – Тупик тоже пропал, нет его нигде.

– Да не трусь ты, Олежка. Чусана, он и есть Чусана. Точнее, был им и мешал многим. Я ему всегда говорил – не кончится добром твоя самодеятельность. Он и китаезам дорогу не единожды переходил, и с таежниками ссорился. Его, кстати, предупреждали не раз.

– Ни китаезы, ни таежники так не мочат, – возразил Топорик. – И плакат на груди.

– Ну, все ясно – наверняка таежники его подвесили и предупредили: если кто еще влезет в их дела, тоже повесят. А как у тебя дела с ними?

– Да вроде как по шоколаду. Не было у меня с ними стычек. Я не раз базарил Чусане – не лезь ты к ним.

– Ну вот и нашли крайних. Но я, например, и на китаез думаю. Ладно, я перетру с Лохматым. А ты на кой хрен засветился? Ведь запросто мог на срок уйти. На кой хрен вам этот…

– Да по бухаре все вышло. Он со шкурой был, ништяк малолеточка. А мы в подпитии были. И отпустили пару комплиментов. Парнишка занесся. Ну мы и стали его пинать. А он, паскуда, сдох в больничке. К его родичам сунулись, они бабки наотрез брать отказались, ништяк, у нас…

– Не у вас, – поправил его абонент, – у меня. И мне это немалого стоило. Впрочем, об этом потом. А сейчас ты должен кое-что выяснить.



– Смотри! – отскочив от канавы, воскликнула молодая женщина.

– Что там? – повернулся к ней мужчина, менявший колесо «Москвича».

– Там труп висит… – Побледневшая женщина указала вперед.



– Что? – спросил по телефону подполковник милиции. – Где? – Услышав ответ, покачал головой.



– Кто его нашел? – спросил плотный майор с седыми висками.

– Да вон они, – старший лейтенант ДПС кивнул на стоявших у «Москвича» мужчину и женщину, – вызвали нас по сотовому. Паспорт, водительские покойного, – он протянул завернутые в целлофан документы, – в заднем кармане джинсов были. Точнее, того, что от них осталось… обглодал труп кто-то весьма прилично. Если б не документы, то только эксперты смогли бы определить.

– Тупик это, – сказал подошедший Александров. – Серьга в правом ухе и кольцо на пальце с гравировкой.

– Эксперты должны подтвердить, – поморщился майор. – И то, что это Тупик, не прибавляет мне оптимизма, – вздохнул он. – Похоже, появился маньяк, который мочит отпущенных судом преступников.

– Ну и пусть мочит, – усмехнулся Александров, – нам работы меньше. А то ловишь-ловишь, а он, сука, все равно на свободе. И ходит по земле…

– Значит, таких можно убивать? – перебил его майор.

– А ты сам, Лапин, что думаешь?

– Преступление должно быть раскрыто, а преступник понести наказание. И решать, виновен ли человек, и наказывать имеет право только государство. И не тебе об этом говорить.

– Да знаю я. Но порой просто бесит, когда…

– Начальство прибыло, – негромко сообщил старший лейтенант.



– Итак, – прокурор края осмотрел сотрудников следственного отдела, – какие будут соображения?

– Трупов с плакатиками уже два, – доложил рыжеволосый следователь. – Это не единичный поступок доведенного до отчаяния…

– Какие еще будут соображения? – остановил его прокурор.

– Тупиков и Чусанов были связаны делами, – негромко проговорила молодая русоволосая женщина. – Вполне возможно, что им мстят за совершенное ими…

– Мы проверили всех, – перебил ее прокурор, – кто был так или иначе связан с ними.

– Вполне возможно, они совершили преступление, о котором мы не знаем, – сказала женщина. – А пострадавший нанял людей и…

– Так, – прокурор стукнул ладонью по столу, – прорабатываем все версии. Основной пока являются криминальные разборки. Разумеется, это не исключает и других версий. Дело будет вести Игорь Васильевич Борисов, – показал он на крепкого мужчину лет сорока пяти. – Помощников он выберет сам. Прошу вас, Игорь Васильевич, работайте в тесном контакте с уголовным розыском.

– Хорошо, – кивнул Борисов.

Арон Тамаши



КРЫЛЬЯ БЕДНОСТИ

– Он повешен около месяца назад, – сообщил, снимая перчатки, эксперт. – Других повреждений нет. По крайней мере все кости целы. Шейные позвонки продавлены и сдвинуты вверх. Поэтому я и утверждаю, что он был повешен. Кстати, документы сунули в его карман совсем недавно. Дня два, от силы четыре. Месяца полтора назад там было дорожное кафе, потом его сожгли. Кто – неизвестно.

– Мы знаем это, – кивнул Алексей. – И тоже думаем, что труп оставили там, чтоб его быстрее обнаружили. Но кафе сожгли, потому повешенного тогда не нашли, а обнаружили сейчас случайно.

– Я бы не заявлял так категорично о случайности, – возразил подполковник. – Надо проверить эту парочку на предмет…

Чуть дрогнуло зимнее утро.

– Арин, – позвал Алексея майор, – иди-ка сюда. Посмотри, что здесь за надпись? – В руке он держал какую-то бумажку.

Еле заметным, словно колыхание серебряного марева, было это движение над белоснежными полями. Человеческий глаз с трудом собрал бы тот свет в свой хрусталик, однако птицы сразу догадались: солнце уже в пути.

Алексей подошел.

Поморгав на прощанье, звезды ушли с восточного края неба, и как тихая радость заструился оттуда ясно-пепельный свет. Приближаясь к деревне, он явственнее очертил мерцавшие в ночи, точно белые призраки, выстроенные вдоль дороги деревья; затем, как бы смутившись, замешкался на мгновение в саду старого Амбруша Эхеди. В верхнем конце сада, возле домика под деревянной крышей, стояли две яблони. Старая яблоня вздымала к небу тяжелую крону и множество прожитых лет, а в двух шагах от нее гордо тянулось молодое деревце — по сходству судя, правнучка. У этих деревьев и задержалось трепетное рассветное сияние, серебряной паутиной опутав ажурные кроны. На самых толстых ветвях, как то сало, что в сказке бедняк из-за спины никак не достанет, лежали ломти белого снега. Да, в заснеженных кронах, среди хрустальных ветвей задержалось в то утро рассветное сияние, отдыхая, прежде чем расправить свои трепетные крылья.

– Делай вид, что читаешь, – прошептал майор, – иначе он достанет тебя. Этот Громахин все знатока изображает. Его скоро на покой отправят, вот он и лезет во все дела.

— Ах! — воскликнули бы вы, оказавшись случайно в том саду. — Что за волшебное виденье!

– Да в курсе я, – кивнул Алексей. – Просто обижать старика не хочется. Все-таки он сколько лет эту лямку тянет, ни разу на лапу не брал и ранен раз восемь. А ты что думаешь об этих вешателях?

А в кронах яблонь взаправду, не по волшебству расправляло крылья сияние утра и, расправив наконец, широко взмахнуло ими, да так, что с тонких веточек алмазной пылью взметнулись снежинки. Заплясали в вышине, закружились над деревьями в проясненном воздухе; затем дуновение света изваяло из снежного облачка два призрачных стана и, точно невест, повлекло их в танце, любовно и бережно покачивая, в сторону деревянной крыши. Так феи порхают на заре.

– Не знаю, что и сказать. Ясно, что не все так просто. В коттедж к Чусанову занырнули тренированные парни. И не убили никого, связали и оставили нам. Ведь хотя бы за хранение оружия они уже на срок пойдут. Следовательно, кто-то организовал команду. Мне, например, кажется, что еще трупы будут. – Майор вздохнул. – Вроде и неплохо – мразь давят, но работы нам прибавится. А когда выйдем на них, что делать? Ведь они вроде как социальные санитары.

На крыше две тени окутались сизым дымком, неохотно струившимся сквозь щели ветхой кровли в морозное пространство. Волшебные крылья чудесных видений растаяли, затем развеялись и сами посланницы зари.

– Волков тоже санитарами зовут, – усмехнулся Арин, – но лицензию на отстрел периодически дают. А эти, как ты говоришь, санитары – сейчас преступники. Они демонстративно убивают. И оставляют плакатик как бы в назидание другим.

Остался лишь дым, зато он теперь не просто струился из-под рассохшихся деревянных плах, а, сбиваясь в плотные комки, округлыми клубами устремился к гаснущим звездам.



— Однако! — подумали бы вы. — Случится же пожар в такую рань!

– Слава тебе Господи, – перекрестилась Оксана. – Хотя, может, грех так говорить, но я рада, что хоть одного уже нет на свете. Ведь он с тем, другим, нашего Андрюшку… – Голос ее дрогнул, и она отвернулась.

Только живущая в наших краях забота не обратила бы на такие слова никакого внимания, а продолжала бы безразлично созерцать валящий дым. Кому-кому, а уж ей-то известно, что в таких бедняцких, крытых дранкой домах труб не ставят; ну а дыму, бедолаге, надо же выбраться как-то на божий свет, когда ему вконец надоест бродить по гулкому чердаку, где нет для него ни сала, ни корейки, ни колбас, которые он смог бы с толком прокоптить.

– Выходит, не перевелись еще люди в нашем крае, вздернули одного гада. Может, и другой под прицелом ходит. Я уж и сам думал об этом, – кивнул муж. – Но как-то…

– Да перестань ты, – испуганно сказала Оксана. – Ты о нас подумал? Ведь посадят тебя и во внимание не возьмут, из-за чего ты…

Незажиточное хозяйство было у старого Амбруша Эхеди, проживающего на самой окраине богатого села. Всю ночь старик не смыкал глаз, а ведь долга ночь в такую пору, когда искрящиеся побеги и белые цветы расписывают окна, и в бесконечной тишине толпятся сны и мечтания суровой жизни. Сперва он вертелся в постели, поторапливая время, но после полуночи вертеться перестал, стал подглядывать в окно, не тронется ли наконец заря.

– Все, хватит, не береди мне душу. А то возьму ружье и пойду картечью другого напичкаю. Видела ты, какие они оба здоровенные кабаны? Как подумаю, что они нашего Андрюшку били… – Играя желваками, он сжал кулаки.

Когда же время все вышло и на заиндевевшем стекле наметился след легчайшего дыханья, старик наконец поднялся. Двигался он в полумраке тихо-тихо, чтоб не спугнуть ненароком сон, сомкнувший глаза невестки, в одиночестве почивающей на второй кровати, и чтоб не разбудить спящего на лавке единственного внука Дюрку.

– И тебе наподдали.

Тихо и очень осторожно одевался старик.

– Просто не ожидал я, что эти двое начнут прямо в баре. Я с ними еще встречусь.

И все же Дюрка, спавший в ту ночь по-заячьи, проснулся от едва различимого шороха. Не подавая виду, мальчик решил украдкой понаблюдать. Подслушать и подсмотреть, чем займется дед в такое утро.

Неизвестно отчего, утро было необычное, особенное.

– Да перестань ты, Костя, ведь убьют тебя или посадят. И что тогда нам делать? Что я Ленке-то скажу? Она звонит и просит, чтоб Андрей к телефону подошел. Я ж не говорила ни маме, ни ей, что Андрюши больше нет. – Оксана заплакала.

Старший Эхеди прошаркал к чугунной печурке, бесшумно снял конфорку на плите и через круглую ту дыру набил черное брюхо дровами. Затем на ощупь установил обратно железные круги конфорки, сунул в черную пасть топки сухих веток, добавил пучок соломы и поджег. Бойко, с треском разгорелся сушняк, но сырое дерево в глубине зашипело, заскворчало и даже плюнуло на угольки.

– Перестань, – глухо попросил Константин. – А твоим старикам надо про Андрюшку сказать, а то не по-людски выходит. Убили их внука, а мы не сообщили и похоронили без них.

— Ну что, не сумел укусить? — шепотом пожурил дед огонь.

– Так отец только что инфаркт перенес. Если бы узнал, то умер бы.

Снова натолкал сухих веток, еще плотнее на этот раз; и огонь разгорелся, да так весело, что по крохотной комнатке пустился в пляс целый хоровод рыжих теней. Только сырые дрова опять запищали, зашипели и заплакали.

– Но одного все-таки сделали. – Константин обнял жену. – И других такое ожидает.

— Чертям ведь скормлю! — опять проворчал старик.



– Короче, вот что, мужики, – Топорик осмотрел стоявших перед ним крепких парней, – кто-то нам войну объявил, поэтому надо всегда быть наготове. Понятно?

Дюркина улыбка сияла как молодой месяц на небе. Сердцем он был на стороне деда, однако не мог не потешиться, наблюдая, как забавно дразнят старика сырые поленья. И уж совсем веселья было не унять, когда дед стал запихивать в чугунную глотку короткую доску из-под матраса; убыток в том, правда, был небольшой, потому что эта доска вечно вываливалась, стоило человеку чуть резче повернуться во сне. Но сейчас она, столь злостно не желавшая служить для спанья, проявила себя с наилучшей стороны и до тех пор боролась с мокрыми кругляшами, пока не ухитрилась-таки объять их пламенем.

– А чего тут непонятного? – усмехнулся один из парней. – Мы уж базарок вели за эту хреновень. Скорее всего это таежники, мы им сколько раз дорогу переходили. И Чусана им путь в город закрыл. Мы же их продавцов с рынка вышибали. И Тупик с ними не раз схлестывался. Короче, мы тут перетерли, что к чему, и решили…

И наконец запылал настоящий огонь.

Клубы дыма над крышей развеялись.

– Решать буду я! – отрезал Топорик. – Насчет таежников неясно. Вполне могли и китаезы с Чусаной расправиться. Таежники не вешают, да еще плакат этот. На китаез это можно списать, у них тут дел много, а мы им здорово мешаем. В общем, мужики, внимание и еще раз внимание. И от меня…

Рассвело.

— Ну и чего рыдать-то было?! — ликовал старик.

– Слышь, Топорик, – насмешливо перебил его голос, – ты, похоже, за свою задницу боишься больше, чем за…

Затем он оглядел призрачно освещенную комнатку и белые, сияющие, как смеющееся серебро, окна. Процеженный через их ажурное сито молочный свет редел настолько, что человек в доме казался дрожащей тенью. Сам старый Эхеди превратился в сказочного гнома, бесшумно крадущегося из угла в угол, чтобы не спугнуть тишину и столь милое его сердцу утреннее одиночество. Он подошел к окну, однако ничего за морозным стеклом не увидел, — тогда он подышал на ледяной узор и глянул в глазок, словно рассматривая мир сквозь ружейный ствол. Затем легонько склонился над Дюркой, наблюдая его сладкий сон; глянул и на невестку — ее дыханье журчало тихо, как источник на лугу под летними травами. Убедившись наконец, что один только кот моргает под печкой, в то время как все остальные мирно покачиваются на волнах сна, старик с величайшей осторожностью выдвинул ящик стола и достал из него письмо на зеленой бумаге, отправленное сыном Гашпаром аж с самого фронта и пришедшее домой только вчера. Посреди тонущей во млечно-сером мерцании комнаты старик и так и этак покрутил письмо, стараясь зацепиться за буквы взглядом, но утро было еще слишком ранним и недостаточно ясным для его старых глаз. Поэтому он направился к гудящей печурке, бережно, как случайно севшую к нему на руку редкую птицу, неся письмо.

– Кто это там чирикает? – Топорик шагнул вперед. – Смелые стали! – Он криво улыбнулся. – Забыли, как я вас собирал? И отмазывал не раз. Не вы же увязывали…

Примостившись возле чугунной дверцы, он дверку ту отворил, чтобы дать дорогу свету, бегущему от язычков пламени. Подставив лист под теплые лучи и словно позабыв, что вчера письмо это не раз читалось каждым по отдельности и всеми вместе вслух, он опять углубился в чащу строчек, вылавливая весточки. Доброта его сердца струилась из шепчущих уст, как волнами струится добрый дух испеченного хлеба; зато буквы так бойко срывались с зеленого поля, весело разлетаясь по сторонам, что казалось — то птахи живые.

– Да мы просто давно по-настоящему не работали, – не дал ему договорить другой. – И бабок приличных из-за этого не маем. Тут вас с Чусаной отмазывали, и нам обещали неплохие бабки дать.

Они, видно, стремились заселить серебряные рощи морозных окон.

– Получите, – сказал Топорик. – Дайте мне в себя прийти. Все-таки четыре месяца в камере проторчал. Сами понимаете.

Дюрка наблюдал исподтишка.

– А когда отмечать будем? – спросил кто-то.


Родной мой любимый Отец, — стояло в письме, — Вилма, дорогая Жена, любимый Сын Дюрка. Сообщаю в сих немногих строках, что я пребываю в горах, в Лесистых Карпатах. И третьего дня думал, что писать вам больше мне не придется. Но тех врагов, что на мою долю выпали, мне дано было все же победить наконец…


– Сегодня вечером большая пьянка! – крикнул Топорик.

На этом месте старик задержался подольше и, кивнув, от себя слово добавил:



— Так, сынок, только так.

– Да мы-то при каких тут? – поинтересовался по телефону бритоголовый верзила лет тридцати пяти.

Затем продолжал читать при свете пламени:

– А узкоглазые могли? – спросил его человек, который говорил по телефону с Топориком.


А еще знайте, что по причине вышесказанного я стал ефрейтором. И сам господин обер-лейтенант Бечек сказал тогда, не без смеха, правда, будто мне на грудь награда полагается, да такая знаменитая, что король сам Франц Иосиф будет себя на радостях по правой коленке хлопать…


– Запросто. Они желают все к своим рукам прибрать. Всю Сибирь уже заселили. На Дальнем Востоке их до едрени фени. И здесь свои кварталы желают создать.

Тут старик добавил весьма решительно:

– Вот что, Лохматый, ты перетри с Топориком. По-хорошему перетри. Объединитесь и пару раз врежьте им как следует. А потом данью все торговые точки обложите. Не поймут, тогда уже по-другому говорить будем.

— Вот пускай себе и хлопает!

– А может, лучше сразу им по черепушкам настучать? Ведь оборзели вконец, сучары узкоглазые.

И в завершение дочитал:

– Не торопись. Надо это делать тогда, когда с ментами будет увязано. Я звякну и скажу, когда можно будет серьезно китаезами заняться.


Зима здесь до того крепкая, даже птицы с деревьев падают. Еще, правда, стреляют по ним.


– Ништяк. А насчет Топорика… Лучше тебе ему сказать об этом. А то ведь у нас кое-какие вопросы нерешенные остались. Я согласен на работу вместе с ним потому, что китаезы уже достали. Они, сучары гребаные, с корейцами и эвенками снюхались.

Вот так старый Эхеди добрался до конца письма, но все не опускал бумаги, успевшей чуть покоробиться, свернуться от печного жара, наподобие нежного лепестка, уже отдавшего свой аромат.

– С Топориком я базарил, и он в курсе. Как ты думаешь, кто мог Чусану вздернуть?

Он держал в руке лист и продолжал сидеть у очага, устремив свой взор в дальнюю даль сквозь молочное марево, заполнившее уже всю комнату и бережно укутавшее спящих.

– Да мы здесь и сами варианты прикидывали. Вроде, кроме китаез, некому. Но с другой стороны, на подобное они вряд ли пойдут. И плакат этот хренов… Не родня ли этого пацана забитого? Пахан у него в десантуре служил, в морской пехоте, точнее. И вроде цыгане к этому отношение имеют. А в городе троих повязали, в тех районах, где цыгане торговали. Ну а наши люди вмешались, и их повязали. Вот я и мыслю, уж не цыгане ли их подставили? Разобраться надо бы. Просто сейчас дела имеются, а как все решу, я с ними…

Наконец он поднялся и по-стариковски аккуратно спрятал письмо в ящик, подошел к окну, успевшему уже запотеть от жара печурки: по тающим ледяным ветвям, играя на свету, сбегали, точно роса, перламутровые капли.

– Не спеши. Ты постарайся выяснить, кто в натуре имеет отношение к повешенным. Может, кто-то из корейцев или эвенков вздернул Тупика и Чусану. Насколько я в курсе, Чусана с Тупиком хотели на меховщиков счетчик включить.

— Дюрка, внучок! — тихонько позвал он.

– Узнаю. У меня там есть стукачи.

Мальчик сделал вид, будто сейчас только проснулся от дедовых слов, но встал все же проворно, чтобы заслужить первую в этот день похвалу. И похвала не заставила себя ждать:



— А вот в награду за такую прыть пойдем мы с тобой сегодня в лес.

– Слышал я, – затянувшись из длинной трубки, кивнул сидевший перед костерком пожилой мужчина с редкой бороденкой. Он снова глубоко затянулся и закрыл глаза.

— Мы просто так пойдем? — поинтересовался мальчик.

– Лесовик, – сказал стоящий перед ним китаец, – я хочу знать, твои люди сделали это или нет?

— Не просто так, а возьмем с собой салазки.

– Не мои. – Старик покачал головой. – Мои убивают в тайге. А в городе мы не убиваем. – Он поднял голову. – А почему ты спросил об этом, Китаец?

Тут Дюрка совсем засуетился, замелькал по комнате — и через минуту был уже готов к санному походу. В глазах веселые искорки, смех на устах — и все оттого, что по свежему пушистому снегу, да еще с салазками, в лес ходить самое что ни на есть расчудесное занятие.

– Милиция начала операцию по прочесыванию районов вокруг Красноярска. И мы думаем, что это связано с повешенными. В городе забрали около сотни наших рабочих. И их снова отправят…

Веселая возня разбудила мать мальчика, и, чуть краснея, а больше посмеиваясь над тем, что заспалась, она побежала доить козу; затем вскипятила на горячей печке молоко, чтоб идущие в лес могли подкрепиться.

– А ты мне вот на что ответь, – пробормотал Лесовик. – Почему вы все в Россию лезете? И бьют вас тут, и назад отправляют, а вы, как пчелы на мед, слетаетесь. Чего вам тут надо?

И, подкрепившись, отправились они в путь.

– А ты что, депутат Государственной думы? Или скинхедом стал? – Китаец усмехнулся.

В тот самый миг едва родившееся солнце показалось на краю сахарно-белого мира и залило бесконечные просторы живым серебром, добавив в свой свет одну только каплю розового. Деревья стояли все в дивных кружевах, и заснеженные поля искрились, словно отражая улыбки веселых и добрых великанов.

– Да нет. Ни то и ни другое. Понять пытаюсь и не могу, почему вас русские мужики терпят. Вы же у них работу забираете, женщин в постель укладываете. Неужели не понимают, что очень скоро русских не останется?…

— До чего же красиво! — вырвалось у мальчика.

– Ты уверен, что твои люди не участвовали в этом? – снова спросил Китаец.

— Вот… Видал?! — молвил старик, и слова его прозвучали гордо, будто именно он расстелил до самого горизонта все это радующее глаз великолепие.

Как не видать!

– Я о своих все знаю. – Лесовик снова затянулся.

Легко и плавно скользили по обильному снегу салазки — собственно, даже не салазки, а небольшие сани с двумя поперечными брусьями, соединяющими полозья, на которых сверху, вдоль, крепились четыре слеги, принимающие на себя груз. Спереди к загнутым концам полозьев привязаны две крепкие веревки: впрягайся и любой груз хоть в гору тащи.

Словом, зимняя упряжь бедного человека.

– Пошли, – тихо сказал Китайцу мужчина с обветренным, темным от загара лицом. – Он сейчас обкурится, и говорить с ним будет невозможно.

Такие вот салазки.

– А ты, Соболь, ничего не знаешь о повешенных? – спросил Китаец.