— Повод — быть может, — согласился Иешуа, — но отнюдь не причина.
«Блаженны плачущие, ибо они утешатся» — истина жестокая, но никто ее не отменял. А вот причину, похоже, можно если и не устранить совсем, то, по крайней мере, малость откорректировать. Я попробую…
— Причина — высокая политика, — вздохнул Крис, и Круз кивнул, молча соглашаясь. — Как ее откорректируешь?.. Кстати, что касается Балкан, она, политика эта хренова, уже три столетия не меняется, устаканилась навеки, корректируй не корректируй…
Иешуа смотрел в окно — проезжали мимо детского парка: ну деревья, кусты, ну клумбы с хилыми астрами, ну невысокое старенькое колесо обозрения, застывшее, похоже, навсегда, поскольку электричество в Белграде на пустые развлечения давно не отпускаюсь, ну деревянные простенькие горки для катанья на собственных попках, лестницы, вкопанные стойками в землю, какие-то змеевидные трубы-желобы… А детишкам наплевать было на просто кричащую бедность парка. Они лазили по лестницам, сдирали задницы на горках, ползали по трубам, орали, смеялись, и дрались тоже, и вон одиноко плакал какой-то мальчуган, растирая грязными кулачками слезы…
Скорость у лимузина — за сотню, улицы столицы пусты.
— «Тогда я сказал, — не отрывая взгляда от окна, начал Иешуа, — вот, иду; в свитке книжном написано о мне: я желаю исполнить волю Твою, Боже мой»… Обернулся, глянул на умолкнувших спутников, продолжил уже от себя, будто ожидая ответа от слушателей: — Только в чем она, воля Его, кто знал бы?.. Я-не ведаю сегодня ее…
Лихо тормознули у здания штаба Корпуса «Балканы», иначе — бывшей духовной семинарии, Крис выскочил первым и демонстративно распахнул дверь лимузина перед Иешуа. Тот легко выпрыгнул, взбежал по ступеням, сопровождаемый неотстающим Крузом, мелькнул мимо двух крутых сержантов у входа (Круз успел бросить им на бегу, показывая пропуск: «Мы — к генералу Догерти, он ждет…»), взлетел по лестнице на третий этаж и… исчез.
Круз затормозил посреди лестничной площадки, как будто налетел на стену: вот был только что человек и — нет его. Но — военная косточка — счел необходимым не удивляться, принял как должное, сохранил лицо. Спустился вниз, чтобы присоединиться к приторможенным сержантами спутникам Мессии. Счел здравым: коли сам Мессия решил исчезнуть в одиночку, значит, есть у него на то серьезные причины. Воинский долг требовал, правда, доложить куда следует о происшедшем, но Круз утишил свой воинский долг: с неких недавних пор он сильно сомневался в том, что он, долг то есть, вообще у него существует…
А Иешуа, значит, исчез с лестничной площадки и материализовался в известном зале командного пункта, или центра космической связи, а попросту говоря — в компьютерном центре штаба, где жил-был уже знакомый ему по прежнему визиту местный хилый «брэйн», легко способный, однако, соединить Иешуа с довильским всемогущим и всеведущим приятелем.
Операторы, как и в прошлый раз, были на время безболезненно выключены из реальности. Иешуа опять позаимствовал у кого-то капельку наушника, вошел в «брэйн» и назвал цифровой пароль.
И услышал в мозгу:
«Я ждал тебя, Пришелец».
«Мне нужна твоя помощь», — объяснил Иешуа.
«Догадываюсь. Вряд ли ты станешь тратить свое время на пустые беседы. Хотя и они бывают полезны, ты сам знаешь… Но — к делу. Как я понимаю, тебе не удалась твоя миссия? Ты не примирил непримиримых?»
«Я даже не приступал к ней. Некого мирить. Нет непримиримых — есть только слепые дети, но ведомые зрячим взрослым во имя его собственной выгоды».
«Ты понял. Но ведь так было всегда и так всегда будет. Неужели ты все еще льстишь себя нелепой и вредной надеждой хоть как-то исправить существующий порядок? Таким, повторю, он был и в годы твоего первого призвания, таков он ныне, когда ты снова сам призвал себя, таким останется до конца дней человеческих. Есть зрячие и слепые ведущие и ведомые, сильные и слабые, знающие и неведающие».
«Мне казалось, что проповеди — моя прерогатива…»
«Это не проповедь. Пришелец, это просто слова, так ловко сложенные во фразы, что более-менее становится ясной мысль говорящего. Ты же умеешь складывать их, у тебя это славно выходило в твоей прежней миссии, и здесь, я знаю, ты тоже умело убеждаешь людей… Да и что есть проповедь? Лишь термин, тоже всего лишь слово… Пришедший после тебя апостол Павел написал в одном из своих посланий достаточно жестко: „Ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих“. „Юродство проповеди“ — не жестковато ли, как считаешь?..»
«Юродивый — близкий Богу, не вкладывай в этот термин современный жесткий смысл».
«Почему нет? Твое определение юродивости — позднейшее, привнесенное Церковью ради собственных целей. А современный, как ты говоришь, смысл и есть истинный, поскольку он отвечает сегодняшним критериям: бессмысленность, алогичность, явная анормальность… Разве таковы твои речи? Разве таковыми были проповеди лучших умов как раннего, так и позднейшего христианства? Да только ли христианства? Чем мусульмане, к которым ты не заглянул нынче, глупее или хуже?»
«Я так не говорил. Бог един и для христиан, и для мусульман, и для иудеев… Да он вообще един для бесконечного мира! А то, что Его именуют по-разному, — это так по-людски…»
«Вот ты и оправдываешься, Пришелец. Ты — претендующий на падение истиной в последней инстанции…»
«Никогда я на это не претендовал!»
«Опять оправдываешься. Ты — человек, Пришелец, а значит — слаб, хотя я чувствую в тебе отнюдь не человеческую силу духа и высочайший разум, каких нет ни у кого из земных. И ты о том знаешь, хотя и не понимаешь, откуда они у тебя. А я знал, но забыл, что-то случилось с ячейкой памяти, я говорил тебе… Но человек — не Бог, верно? И тебе не решить всерьез и до конца ни одной проблемы земного мира. Да ты и сам недавно напомнил новому соратнику:
„Он будет судить вселенную по правде, и народы — по истине Своей“. Что ж ты тогда хочешь? Взять на себя Его обязанности?»
«Его?.. Нет, конечно!.. Но знаешь, Биг-Брэйн, я в последние дни начал задумываться о страшном, о том, что и помыслить не мог у себя в Галилее: а есть ли у Него сегодня обязанности на Земле? Не исполнил ли Он их все, сотворив наш мир и человека в нем? Знает ли Он, как живет созданный им анклав в бесконечной Вселенной, тоже Им сотворенной? И не есть ли все, что происходит здесь, к чему я лишь прикоснулся кончиками пальцев — вот, например, вечная война на Балканах, или кокаиновое царство, или засухи, землетрясения, наводнения, — не есть ли это все Божий промысел или, точнее, умысел? И станет ли Он судить Вселенную заметь: не Землю, а всю Вселенную! — по правде, а народы — по истине, потому что — да простится мне такое сравнение! — Он поступил с нами, как когда-то мой отец, Иосиф-древодел: взял меня, мальчишку, в лодку, им же, кстати, и сработанную, вышел в Галилейское море подальше от берега и вытолкнул за борт мол, плыви…»
«И ты поплыл?»
«А что мне еще оставалось делать?»
«Вольная аналогия, но вполне уместная. Прибегнем к ней и дальше… Что ж ты сейчас плывешь против течения? Не устраивает тебя Божий, как ты сказал, умысел?..»
«Ты умен, Биг-Брэйн, ты куда умнее меня и знаешь несравнимо больше. Но ты не можешь привести воду в пустыню, ты не в силах перейти из одного пространства Бога в иное Его пространство, ты даже не способен излечить хоть одного человека от раны или смертельной болезни — а это уж совсем детская работка… Но „во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь“. Умножать скорбь и избавлять людей от нее — такие разные цели! Может, ты прав и я действительно плыву в этом мире против течения, но я уже начал путь и не хочу останавливаться. Другое дело, что плыть ради процесса бессмысленно, это я уже понял. Ну преодолел я один порог, ну поднырнул под большую волну, ну увернулся от другой — а где берег? Где цель?..»
«Ты мудреешь прямо на глазах, сказал бы я, если б они у меня были, Пришелец. И что ж ты собираешься делать, сильный пловец? Искать берег? В какой стороне?»
«Я не стану его искать, Биг-Брэйн. Я его создам».
«Это как? Опять не дают спать лавры Создателя?»
«Я создам его из того, что дал нам Создатель, но так, как считаю правильным. Я, Иешуа из Назарета!.. Когда-то — тебе известно-я мечтал разрушить Храм. Сегодня я хочу построить его».
«Еще один? Тебе не много тех, что уже истыкали землю?»
«Это будет совсем другое, ты узнаешь».
«Значит, не прощаемся?».
«Надолго — нет. Беседы с тобой заставляют меня лучше составлять слова во фразы. Говоря проще — лучше формулировать идею. Я вернусь, ты нужен мне…»
«Ну, спасибо, успокоил…»
«Но я не закончил свою миссию здесь, на Балканах».
«Не примирил не поделивших Бога?»
«Право, пусть Он их судит, если хочет. Яне стану. Я не участник детских жестоких игр. Но я видел действия взрослых, которые с упорством садистов заставляют детей быть жестокими и непримиримыми. Помоги мне наказать подстрекателей, я немногого прошу».
«Чем помочь?»
«Впусти меня в компьютерную сеть Объединенных миротворческих сил в Европе».
«Сеть?.. Она зависима. Тебе нужен их Биг-Брэйн. Я помогу войти в него и говорить с ним. Убедишь — твоя удача. А я не вправе влиять на его решения».
«Как мне войти в него?»
«Прощай, Пришелец, буду рад снова говорить с тобой. Мне будет любопытно то, что ты собрался построить. Может, я и догадываюсь — что именно, но вдруг ты окажешься хитрее меня… Но — входи, я предупредил о тебе…»
И Иешуа вошел в пространство, занятое иным Разумом — равным первому и уже привычному, или более мощным и-по принадлежности — более агрессивным. Но это еще предстояло по-Чять. Или иначе: было необходимо понять, потому что другой «Биг-Брэйн» требовался Иешуа в качестве единомышленника и союзника.
Впрочем, у Иешуа имелся махонький, но весьма успешный опыт убеждения электронных мыслителей…
…А Крис, Мари, Соледад, отец Педро да и майор тоже не стали дожидаться Учителя. Они знали, куда он рано или поздно вернется — в домик отца Никодима, где гостеприимная матушка, получившая назад своего возлюбленного, но страшно непоседливого супруга, наверняка наготовила и еще наготовит всяких-разных ва-реностей и печеностей — даже при том, как уже однажды говорилось, что с продуктами в Белграде было худо.
Ученики не ошиблись. К вечеру, когда стемнело, Иешуа в сопровождении майора Круза появился в саду, где вся компания вольготно расположилась за столом под сливовым деревом, вкусно ела и вкусно пила, не дожидаясь Учителя, потому что с утра ни у кого ничего, кроме кофе и чая, во рту не было во-первых, а во-вторых — понимая, что Учитель не обессудит, а просто присоединится к пирующим. Если, конечно, настроение его окажется соответствующим пиру.
Настроение у Иешуа было странным. Не поприветствовал, даже матушке Настасье забыл сказать привычное «Мир дому вашему!», сел на подвинутый Крисом стул, молча взял из рук матушки тарелку с тушеным мясом, начал есть — нехотя и неторопливо. Где-то не здесь он существовал сейчас, где-то бродил по иным дорогам, а ведь никто из учеников, включая «приготовишку» Круз даже не ведал, что он делал в штабе, куда исчез.
Крис вопросительно глянул на Круза. Тот понял, недоуменв пожал плечами: мол, сам не в курсе.
— Пока мы были в штабе. Учитель, вас обыскались, — рискнул сказать Крис. Порученцы генерала Догерти.
— Я знаю, — ответил Иешуа, не возвращаясь, однако, с «иных дорог». — Мне нечего у него делать. Я просил майора поблагодарить генерала от моего имени.
— Я поблагодарил, — быстро ответил Круз. И добавил: — Похоже, он обиделся…
— Это ненадолго, — заметил Иешуа, не отрываясь от мяса: тоже оголодал за день. — Сейчас у него появится много новых забот, а когда он вспомнит обо мне, мы будем далеко отсюда.
— Что вы имеете в виду, Учитель? — спросила Мари.
— Только то, что нам пора поблагодарить гостеприимную хозяйку за стол и заботу и поспешить прочь из этой Богом забытой страны.
— Поспешить? — переспросила Мари.
— Ты правильно поняла, девочка, да я и не люблю иносказаний. Поспешить это всего лишь поспешить… Крис, узнай, какие рейсы и куда уйдут в ближайшие часы из Белграда, и закажи билеты на любой. Лучше бы, конечно, в Нью-Йорк.
— Что-нибудь случилось?
— Полагаю, да. Быть может, генерал просто еще не знает о том. И право слово, мне не хотелось бы сейчас оставаться в Белграде…
Отец Никодим, принявший, однако, уже не одну рюмку сливянки, вдруг спросил с обиженным и все-таки пьяным и злым недоумением в голосе:
— Мессия боится чего-то? Чего может бояться сам Мессия?
— Ничего, — просто ответил Иешуа, не обратив внимание на тон батюшки: Бог бы с ним, он имеет право на обиду — это же его страна и его город. — Я просто устал объяснять свои поступки. Я устал творить бессмысленные чудеса. Я устал от непродуктивности собственных действий. Я наверно знаю, чего хочу, но мне… подержал паузу, — мне требуется еще одна, всего одна встреча…
Он, пьющий только вино или, если вина нет, простую воду, вдруг налил себе стопку крепчайшей сливовой водки и махом выпил ее. Поморщился. Не понравилось. Но, значит, было желание…
Крис, возмутившийся странным признанием Учителя, прямо-таки вскинулся соколом:
— Это где же вы нашли бессмысленность и непродуктивность? Это спасение моего народа от голодной смерти — непродуктивность? Это возвращение похищенных детей — бессмысленность? Ну, ладно, допускаю: распространение наркоты вы навсегда не остановили. И здесь, на Балканах, тоже ничего не вышло. Но ведь не все сразу получается. Вон Господу целых семь дней понадобилось, чтобы все сотворить. И ведь ежу ясно: семь дней — литературное иносказание, настоящие сроки ученые назвали…
— Мы исчерпали свои семь дней, — сказал Иешуа, — мы прожили их полностью… Успокойся, Крис, я не собираюсь складывать руки. Просто меняется стратегия, а значит, и тактика. Я все объясню. Поспеши позвонить: у нас и в самом деле нет времени, летаем втроем: Мари, ты и я. Наши друзья присоединятся к нам позже. Где — будет видно…
И пока Крис ходил в дом, в большую гостевую комнату, где на стенке висел допотопный и плохо действующий телефонный аппарат, пока он дозванивался до аэропорта, выяснял рейсы и заказывал куда-то билеты, Иешуа спокойно раздавал прощальные указания новьм товарищам:
— Никодим, найди преемника на приход, юридически оформи свое увольнение от сана или что там у вас позволено. Да и сам реши для себя: как станет жить твоя жена… Педро, не обижайся, но тебе придется пока остаться с Никодимом: твоя помощь ему лишней не окажется… Соледад, ты летишь в Париж самым близким рейсом и ждешь нас там. Внимательно следи за информацией в медиа. Не объясняю за какой, сама поймешь… Майор, полагаю, вы подадите в отставку, вы же так решили?.. Пусть все будет по закону: мы начинаем с чистого листа, и очень не хотелось бы, чтоб на нем проступали следы прежних записей… Да, еще. Полагаю, вас скоро найдет капитан Латынин… да, не смотрите удивленно, найдет-найдет… так помогите ему с формальностями: полагаю, он тоже присоединится к нам… Еще раз повторю: расставание, верю, ненадолго…
— А Вукич как же? — немедленно встрял в монолог шефа возникший в дверях Крис.
— Вукич — воин. Он останется со своим народом: это — его путь и его призвание. Хотя — жаль. Он сильный и прямой человек… Что с билетами?
— Вы и впрямь — избранник Господа. Три билета на рейс в Нью-Йорк на семь сорок утра. Извините, но кроме первого класса, мест не было.
— Что у нас с деньгами?
Мари достала из кармана джинсов сильно помятую впоходном существовании записную книжку.
— Последний перевод — три дня назад. Много у нас денег, Учитель, не забывают нас таинственные почитатели, цену за первый класс потянем. Странно только, что никто из них больше не звонит.
— И хорошо: меньше разговоров — больше дела. — Поднялся из-за стола. Всем спасибо. Есть пара часов, чтобы отдохнуть. Полагаю, с такси до аэропорта проблем в такую рань не возникнет?.. — Не стал ждать ответа, добавил наскоро: Меня не будет примерно час. Не беспокойтесь.
И исчез.
— Куда это он? — опешил Никодим. Мари ответила спокойно:
— Значит, надо. Захочет — расскажет. Не захочет — его право. Крис, пора собираться, сейчас не время для отдыха…
Причина столь скорого отъезда из города, граничащего, на взгляд товарищей, с паникой, так и осталась необъясненной. Пока необъясненной. Однако здравый Крис здраво же и рассудил:
— Коли сматываемся такими темпами, то и без объяснений все скоро понятно станет…
Так и вышло.
Иешуа не обманул: появился через час.
Уже на подъезде к аэропорту такси — с риском для пассажиров не поспеть к рейсу! — еле разминулось на нешироком шоссе с бесконечно длинной колонной бронетранспортеров, идущих в сторону столицы под флагом Объединенных миротворческих сил. «Броники» шли тихо, зачехленные скорострельные пулеметы на корпусах смотрелись вполне мирными мешками с картошкой, а торчащие из люков головы командиров машин не по уставу вертелись по сторонам: не поход, стало быть, не боевая операция, а некий мирный марш, можно и любопытным побыть. Хотя на броне никто не сидел.
— Куда это они? — праздно полюбопытствовал Крис.
— Домой. — Иешуа был лаконичен.
В самолете, в могучем «боинге» — таком же, как и тот, что принес Мессию с учениками из Боготы, — в действительно удобном для долгих путешествий салоне первого класса сразу после взлета заработали телеэкраны у кресел, и диктор Си-эн-эн, захлебываясь от невероятности, даже абсолютно ненаучной фантастичности полученной каналом информации, потеряв все остатки си-эн-эновской респектабельности, тараторил:
— …работа штаба Объединенных миротворческих сил в Европе полностью парализована. Командование абсолютно не контролирует неожиданную для него смену дислокации всех воинских подразделений, которые перемещаются по дорогам стран Европы, не отвечая на непрерывные вызовы как по специальным, так и по общегражданским линиям связи. Подразделения, занимавшие посреднические позиции между противоборствующими сторонами в Испании, на Балканах, на Кипре, на юге Украины и в других так называемых горячих точках, покинули без приказов места дислокации и в организованном порядке, но без указания маршрутов движутся, постоянно меняя направления движения. К удивлению наблюдателей, с уходом войск конфликты в указанных точках не усилились, а, напротив, вообще прекратились. Эксперты объясняют это временной растерянностью противоборствующих сторон, за долгие годы привыкших к регулированию военных действий со стороны штаба, которая должна рано или поздно пройти, и есть опасения, что столкновения сторон приобретут хаотичный, неуправляемый характер. Однако пока этого не происходит… — На экранах возникла карта Европы, на которой красными огоньками вспыхивали «горячие точки», зелеными обозначались места стационарных военных баз Объединенных сил в разных странах, а бегущими синими пунктирными линиями пути перемещения сошедших с ума вояк. — Вы сейчас видите составленную нашими экспертами весьма приблизительную схему этой странной передислокации — как из «горячих точек», так и с насиженных мест постоянного пребывания войск. Несмотря на кажущуюся нелогичность смен направлений движения, постепенно — если применить стандартные методы экстраполяции — можно предполагать, что конечная цель его — центр Европы: или Франция, или Бельгия. Эксперты пока сходятся во мнении, что это может быть именно Франция, поскольку в Париже находится штаб Объединенных сил. Эксперты считают, что разные части могут достигнуть Парижа в сроки от трех до шести суток, если учитывать то, что движение, мягко говоря, далеко от прямолинейного и его логика — в отсутствие связи с войсками — не поддается обсчету… Мы будем постоянно держать вас в курсе событий — по мере поступления новой информации…
На экране пошли картинки, снятые операторами канала: танки, грохочущие по улице итальянского городка, бэтээры, несущиеся по шоссе из Белграда в аэропорт, «хаммеры» и десантура, грузящиеся на рейдовые «флайеры» в порту Лимасола, клиновидные «стелсы», слепо несущиеся неизвестно откуда неизвестно куда…
— Что это? — В голосе Криса звучали ужас пополам с восторгом. Мари тоже таращила глаза, полные вопросов.
— Им дан приказ двигаться, — скучно сказал Иешуа.
— Куда двигаться?! — Мари и Крис — чуть ли не хором.
— Не знаю. Думаю, что пока — в никуда. Хотя, думаю, диктор прав: в Париж. Там же у них все начальники, куда им еще стремиться…
— Кто мог дать такой идиотский приказ?
— Не уверен, что ты прав, Крис. Биг-Брэйн-два — большой электронный мозг штаба Объединенных миротворческих сил в Европе — машина умная, идиотских приказов не отдает. Иначе как бы вы все жили? Ведь у вас, сегодняшних, умные машины принимают решения, умные машины руководят всем, а вы им только ставите задачи. Удивительно ли, что войнами в Европе руководят не генералы, а действительно могущественный и мощный электронный мозг? Выпустили джинна из бутылки — вот и пожинайте плоды его деятельности…
— Когда вы успели с ним поговорить?!
— Сегодня. Пока вы пьянствовали у отца Никодима.
— Но штаб же в Париже!..
— Мысль, милые мои ученики, расстояний не знает, — заявил Иешуа, закрыл глаза, выпал из суровой самолетной реальности и вернулся в нее только во время посадки в нью-йоркском аэропорту имени любимого американцами президента Джона Кеннеди и поэтому, наверно, убитого ими двести лет тому назад.
ДЕЙСТВИЕ — 1. ЭПИЗОД — 5
НЬЮ-ЙОРК, 2157 год от Р.Х., месяц октябрь
Поскольку деньги, по заверению Мари, у них были — и немалые, а Иешуа не умел и принципиально не хотел скряжничать (ну когда бы ему, нищему пророку из Галилеи первого века, научиться копить динарии и сестерции, а теперь доллары или франки?..), для пребывания в городе Большого Яблока был выбран люкс-отель «Уолдорф-Астория». По принципу: знай наших. Иешуа — абсолютно равнодушный к комфорту, — к удивлению спутников, легко согласился с выбором и даже подтвердил: на сей раз и вправду полезно, чтоб наших — знали. Правда, почему необходимо — не объяснил.
Все время полета до Нью-Йорка, пока Иешуа спал, телеканалы надрывались от количества информации, непрерывно идущей из Европы — от собственных корреспондентов, из официальных источников, от информационных агентств. Судя по всему, Европа вдруг и разом превратилась в некий огромный военный полигон, по которому туда-сюда — именно так! — топали ботинками, шуршали шинами, ломали пластик дорожных покрытий стальными траками батальоны, полки, корпуса итальянских, французских, английских, русских, американских вояк, временно призванных под знамена Объединенных миротворческих сил, а над ошалевшими от удивления пополам со страхом — а вдруг война с китайцами началась? а вдруг марсиане напали? — горожанами рвали воздух «стелсы», «вулканы», «МИГи».
Если кто-то — например, космонавты с международной станции «Аврора», наблюдал европейские земли с космической высоты, все описанное должно было сильно напоминать муравейник, как некую действующую и живую модель перпетуум-мобиле навязанную кем-то Европе. А каково обыкновенным жителям европейских городов, городков, городишек жить в невесть откуда взявшейся на их головы модели? Естественно, страшно. Естественно, неуютно и непонятно.
Однако страшно, неуютно и непонятно было не только обывателям, но и небожителям — вершителям их судеб, то есть президентам и премьерам, которые мощно набросились на отцов-командиров миротворцев, говоря высокопарно потребовали их к священной жертве.
Жертвой определил себя лично командующий Объединенными силами генерал Лафонтен, чем попытался подтвердить расхожую суворовскую истину: смелость города берет. Городов было несметно — вся Земля смотрела и слушала генерала, но коли солдат получил приказ упасть, то уж не отжаться для него — штука невероятная.
Отжимался генерал честно.
— Мы не знаем, что происходит со всеми войсками, — сказал он в черные пасти нацеленных на него телекамер десятков мировых каналов. — Информация с мест не поступает на Биг-Брэйн или, если точнее, Большой компьютер штаба вот уже почти сутки. У тех командиров, до кого представители штаба успели за эти часы долететь или доехать, кое-что выяснили. Оказалось, что у каждого из них есть пришедший по компьютерной связи приказ командования о соответствующей передислокации с маршрутом следования.
— Откуда? От кого? — сразу несколько голосов из зала.
— От командования. Но это — явно фальшивка. Приказов не было, Биг-Брэйн не подтверждает передачу таковых по компьютерной сети. Военная контрразведка изучает возможность диверсии.
— Выходит, Биг-Брэйн отрицает свою причастность к передаче фальшивых приказов? — Корреспондент «Гардиан».
— Повторяю: не подтверждает.
— Может, этот ваш хренов Биг-Брэйн дал дуба? — Корреспондент Эн-би-си.
— Нет, он в оптимальном состоянии. Специалисты это подтвердили однозначно. Блокирован лишь ввод и вывод информации в сеть.
— Может, кто-то влез в него или — помимо него — в сеть? — Корреспондент Франс Пресс.
— Биг-Брэйн это отрицает.
— Врет ваш Биг-Брэйи! — Несколько голосов из зала.
— Биг-Брэйн — машина. Способность врать в него не заложена.
— А чем он объясняет невозможность ввода и вывода информации? Корреспондент Би-би-си.
— Он молчит.
— Как так молчит? — Корреспондент Би-би-си.
— Дает ответ: «Нет комментариев».
— Как так может быть? — Несколько голосов из зала.
— Специалисты считают, что мозг не закончил анализ ситуации.
— Значит, не такой уж он у вас супер-дупер? — Корреспондент Ти-эн-ти.
— Не понял термина. Но поясняю: определенным образом сформированный комплекс информации может дать сбой в компьютерном мозге любой мощности. Видимо, сейчас такой случай.
— Так остановите войска сами, без вашего Великого и Ужасного, раз его временно замкнуло, верните их к постоянным местам дислокации! — Корреспондент «Гералд трибюн».
— Это уже делается.
— Когда, по вашим расчетам, это произойдет? — Корреспондент «Гералд трибюн».
— Максимальный срок — семьдесят два часа.
— А что будет с Биг-Брэйном? Так и будет молчать? И сум ли он восстановить сеть? — Корреспондент «Ю-Эс-Эй тудей».
— Нет комментариев…
И опять шли картинки с мест событий: все то же, ничего но вого — танки, самолеты, бэтээры…
В огромном, недавно отреставрированном помпезном холле етеля «Уолдорф-Астория» висячие телеэкраны продолжали транслировать очередные пресс-конференции очередных сильных мира сего, толпящиеся тут же обитатели отеля и захожие визитеры внимали слышимому, но и сами орали истошно, поскольку в благословенной Америке издавна считалось: все, что вышло из-под се контроля, должно быть либо немедленно возвращено под него, либо ликвидировано как явление. Что требовалось ликвидировать — этого никто не знал, посему возмущение, прямо-таки гуляющее по отельному холлу шквалом, было безадресным.
Впрочем, адрес все-таки имел место. Начавшаяся вчера в здании ООН очередная Генеральная Ассамблея могла, учитывая остроту момента, включить в свою повестку незапланированный пункт: ситуация с войсками Объединенных миротворческих сил в Европе. Кое-какие делегации кое-каких государств остановились в «Астории», им, считали галдящие в холле, сам Бог велел выступить с такой своевременной инициативой…
— Гайд-парк, — сказала Мари, идя за боем с золоченой тележкой, на которой покоились три спортивные сумки — ее, Криса и — совсем худая и съежившаяся Иешуа.
— Странно, что никто ни в чем не обвиняет Учителя; — заметил Крис. — А то ведь это влегкую: очередное чудо пресловутого Мессии…
— Мы же там оказались инкогнито, — напомнила Мари. — Ни одного журналиста. Странно даже… Первая акция Учителя, не освещенная в медиа.
— Акции-то не было, — напомнил Крис. — По-лысому съездили. Разве что вылечили латынинских ребятишек.
Он легко приноровился говорить «мы», поминая содеянное лично Иешуа. А и то логично: командное мышление — так, кажется, в спорте выражаются.
— Почему ж не было акции? Была… — скромно сказал Иешуа. Он шел следом, слушал диалог учеников, посматривал с интересом по сторонам: ну никогда в жизни не видел он такой роскоши, как в «Астории», даже не представлял, кому и зачем она может понадобиться.
Крис аж затормозил, и Мари невольно на него налетела.
— Что вы имеете в виду?
— Что сказал, то и имею, дожди немного, объясню: штабе ввел в Биг-Брэйн заведомо ложные координаты атаки. Налицо — умысел командования. Биг-Брэйн штаба счел, что он — ошибочен не только в частном случае, но и вообще, поскольку исключение подтверждает правило только в теории, а на практике никогда. Я воспользовался его пониманием ошибочности и уговорил Биг-Брэйн-два поставить блок на любой приказ стрелять в людей. В любых: в наших, в ваших… А это «броуновское движение» войск — какая-то самодеятельность мозга, я его не заказывал. Возможно, оно — некая побочная реакция на запрет одной из основных функций. Биг-Брэйн изначально ориентирован на планирование и ведение военных действий, а какая война без стрельбы?.. Ничего, он — сильный мозг. Помается немного и излечится.
Некоторое время все молчали. Переваривали. Кто — бифштекс, кто — сообщение об очередном чуде.
Наконец, Крис счел нужным полюбопытствовать, но, — осторожно:
— А не будете ли вы так любезны, многоуважаемый Учитель, и не объясните ли несколько странноватый в применении к электронному мозгу термин «уговорил»?
— Буду, — улыбнулся Иешуа. Ему понравилась наипочтитель-нейшая вежливость ученика. — Уговорил значит уговорил. Ничего — сверх смысла. Использовал вполне понятную для Биг-Брэйна мотивацию: неэтичность убийства.
— Неэтичность? — продолжал удовлетворять любопытство Крис. — Вы уверены? Не мягковато ли — по отношению к убийству? Может, лучше — преступность?
— Не лучше. Понятие об этике заложено в мозг изначально, как одна из основ поведенческой модели. Поэтому ее, то есть его — понятие, можно трактовать, и мозг воспримет трактовку, если она покажется ему убедительной. А преступность следствие нарушенной этики, всего лишь. Для Биг-Брэйна-два — пустой термин… Короче, перестань философствовать: дело сделано. Они больше не смогут стрелять: просто не пройдет такой приказ по сети — и все… Да, попутно я расширил понятие Биг-Брэйна-два об этике поговоркой капитана Латынина.
— Двое дерутся — третий не мешай?
— По формулировке для Биг-Брэйна-два: неэтично третьему вмешиваться в противостояние двоих.
— А что будет потом?
— Не знаю. Но полагаю, что стрелять уже никто не станет. И мешиваться никто ни во что не станет. Так решил Биг-Брэйн-два. Правда его можно обойти: есть мобильная связь, не контролируемая мозгом, есть, наконец, устные приказы. Но я плохо представляю себе возможность быстрого и, главное, точного и результативного перехода командованием войсками на такую допотопную технологию. Сто лет уже вояки без компьютерной поддержки — ни шагу. Так что пока будет доминировать ситуация «по Латынину».
— Вы сами сказали: Биг-Брэйн ориентирован на войну. С чего бы ему тогда решать ни во что не вмешиваться? Он что, обладает свободой воли, выходящей за пределы основной профессиональной ориентации?
— К счастью или несчастью для людей — да. Он идеально, абсолютно логичен, хотя, думаю, его создатели и его пользователи не ведают — насколько.
— Раз со стрельбой невесть на какой срок покончено, что станут делать миротворцы?
— Вот уж что меня не волнует, так это судьба миротворцев. Пусть о них заботятся отцы-основатели и лично генерал Лафонтен…
— Кстати, а не потомок ли он великого французского баснописца? — не к месту и не ко времени поинтересовалась гуманитарно образованная Мари.
А, впрочем, почему бы и нет? Она же не задавала иных вопросов Учителю, значит, все поняла и приняла, как всегда все понимала и принимала в его странных действиях. Так что о баснописце — это вполне ассоциативно и мило.
Однако ни Иешуа, ни Крис гуманитарного интереса Мари не удовлетворили. Крис продолжал переваривать услышанное, а Иешуа счел завтрак-обед законченным, сказал Мари:
— Расплатись, и пошли.
— Далеко? — спросила Мари, подзывая официанта.
— Двадцать минут пешком. Здание Организации Объединенных Наций.
— У нас там дело?
— И быть может, последнее в этом цивилизованном мире, — Подчеркнул интонацией слово «этом».
Никто подчеркивания не заметил или уже сыты были как в прямом, так и в переносном смысле: наспрашивались про непонятное.
И все-таки Крис не отказал себе в последнем простеньком вопросе;
— А почему вы все время говорите «Биг-Брэйн-два»? Где-то есть еще и «один»?
— Есть, — ответил Иешуа. — Как раз он-то и познакомил меня со вторым.
И пошел к выходу, не оглядываясь. Знал — ученики не рискнут отстать: а вдруг что-то пропустят?
Они шли по Четвертой авеню, по многолюдной, шумной, выглядящей праздничной в любой день: магазинные витрины, наглая реклама, по-летнему ярко одетые и вполне по-американски раскованные люди. Ну и жара, конечно, удушливая нью-йоркская жара, от которой одни сбегают к морям-океанам, а другие, напротив, стремятся к ней: одних туристов в городе летом — едва ли не больше, чем коренных жителей.
Иешуа легко адаптировался к любой обстановке, будь то эфиопская пустыня, колумбийские джунгли или улицы современного адегаполиса. Он становился неотъемлемой частью этой обстановки, своим среди своих, вот и здесь, на Четвертой авеню, его просто-напросто не замечали, как не замечают идущего мимо и сквозь. И вот ведь странность: облик его, растиражированный телеэкранами, компьютерными сайтами, цветными полосами газет и журналов, не вспоминался в толпе, не узнавался, никто не тыкал пальцами, не приставал с автографом, не орал восторженно: «Смотрите, кто идет!»
Да никто не идет!.. Или по-другому: все кругом куда-то идут.
Крис как-то сказал об этом, еще в Париже отмеченном эффекте:
— Вы были бы идеальным шпионом, Учитель. Вы есть — и вас нет. Вы у всех на виду — и незаметны и невспоминаемы. А ведь ваше лицо сегодня известно не менее, чем лица президентов или кинозвезд…
— Лица президентов и кинозвезд — это их товар, — ответил тогда Иешуа, — а я ничем не торгую. Разве что словом, так ведь тоже не торгую, оно у меня бесплатно, поэтому легко доходит до каждого и надолго запоминается.
Но Иешуа умел и сознательно лишать людей способности видеть себя или кого-то — своих спутников, например. Это умение замечательно помогало в частые в их суматошной жизни и тяжкие моменты проникновенияв разные объекты, так или иначе блокированные охраной. В данный момент оно было актуальным, поскольку вход в стеклянный небоскреб ООН перекрывался местной секьюрити, особенно лютующей в дни больших официальных заседаний. Так-то можно гостевую пин-карту купить: небоскреб входил в число туристских достопримечательностей. Но не в дни Генеральной Ассамблеи.
Однако прошли. Металлический турникет трижды щелкнул, пропустив всех троих, а охранные лбы, как и положено, никого не увидели.
В принципе, эффект давно известен по сказкам народов мира и называется «отведением глаз».
— Вы хотите послушать чье-то выступление? — спросил Крис у Иешуа.
— Ни в коем случае, — ответил тот. — Я хочу, чтобы послушат ли меня… Улыбнулся хитро: — Здесь телекамер — прорва, а я что-то давно не появлялся на телеэкранах.
— А как вы собираетесь… э-э… — Крис начал было, но тут же понял идиотизм невольного недоумения. — Извините, Учитель, вопрос снимаю.
Но Иешуа не согласился с легким отступлением ученика.
— Тебе бы следовало спросить не «как», а «что». Не как я окажусь на трибуне — тут твои извинения принимаются, — а что я хочу сказать. И это «что» касается всех.
— Всех нас? — уточнил Крис.
— Всех, — настоял на своей версии Иешуа. Помолчал. Добавил: — Помните, я исчез — там, в Белграде?.. Мне нужен, очень нужен был один разговор.
— С кем? — быстро спросил Крис, боясь, что Учитель опять замолчит.
— С тем, кем был Апостол Петр. С человеком, называющим себя отцом всех католиков на земле.
— С Папой Римским? — восхитился Крис.
— Так его именуют… — усмехнулся Иешуа. — Ну да бог с ним, разве дело в имени?.. Он сказал мне, что я — опять один. И всегда буду один, как и прежде, как в Иудее… Я услышал то, что ждал. Не хотел услышать, нет — именно ждал. И вот что я решил для себя: врет он все, ваш Папа! Потому что ему так удобнее, Покойнее, уютней. Но в том-то и штука, что я никогда не был один… — Помолчал, будто подыскивал слова, будто хотел продолжить начатое.
Но не продолжил, не разъяснил, потому что они вошли в гигантский зал ассамблеи, круглым полутемным амфитеатром спускающийся от входов — глубоко вниз, где на ярко освещенном, кажущимся с высоты крохотным, пятачке высилась одинокая, насквозь прозрачная трибуна, за которой кто-то стоял сейчас и, судя по словам благодарности, произносимым на неважном английском, завершал выступление.
— Мы вовремя, — сказал Иешуа и легко, перескакивая через ступеньки, помчался вниз.
А потом взошел — незваный! — на трибуну и привычно поднял вверх руки.
— Я буду говорить с вами, — произнес негромко. — Послушайте меня.
И вот, как обычно, — ошеломляющий «эффект присутствия» вместо только что продемонстрированного «эффекта отсутствия»: казалось, все только и ждали его на этой трибуне, все сразу узнали его, все вскочили с мест, захлопали, заорали, затопали ногами, засвистели — в разных странах по-разному привыкли приветствовать кумиров. А то, что на трибуне Генеральной Ассамблеи ООН стоял именно кумир — тут никаких сомнений не возникло даже у скептика Криса, и верившего в многажды испытанную способность Мессии жестко и сразу взять в кулак любую аудиторию, и все же где-то в глубине души страшившегося пусть даже абсолютно невозможного, непредставимого провала.
Но какой там провал!.. Иешуа опустил руки, положил ладони на прозрачную поверхность трибуны, и все сели, и стало тихо, и только горели индикаторы десятков работающих телекамер, транслирующих заседание в прямом эфире многих стран-участниц.
— Я рад, что вы меня слушаете сейчас, — начал он, — и вы, господа делегаты, среди которых, я знаю, — лидеры великих и малых держав, имя которым, если взглянуть на глобус, — весь наш земной мир; и, главное, вы — люди у телеэкранов, которые суть — свет этого мира. Я вижу — вы узнали меня, а ведь я не сделал здесь, в ваши дни, ничего такого, чтобы мог рассчитывать на вашу добрую память. Я просто шел по земле и видел беду и пытался избавить от нее тех, кого она придавила тяжестью своей. Но разве вправе я слышать от людей слова: «…в тени крыл Твоих я укроюсь, доколе не пройдут беды»? Я много раз повторял: не Бог я, но лишь однажды избранный им смертный, и все, что могу я, то делаю с именем Его. Но нет, нет у меня Его крыл, чтобы укрыть вас от всех бед, которые приходят к нам тоже по воле и разумению Господа! И поэтому я заявляю сейчас, не страшась осуждения: все, не могу больше! Не имею права злоупотреблять людскими надеждами! И не хочу, не буду латать дыры на одежде, что расползается от старости прямо в руках. Простите меня, люди…
Он замолчал. Тишина по-прежнему висела такая плотная, тугая, что хоть режь ее на куски. Зал замер. Зал ждал. Все понимали, что это — только начало, и никто не хотел всерьез воспринимать просьбу Мессии о прощении. Как и слова о том, что он «не может больше». Не верили. И зря: он всерьез просил прощения. Крис уже достаточно хорошо знал Учителя, чтобы отличить естественный порыв от фигуры речи.
А Иешуа помолчал чуть-чуть — опять же не потому, что хотел выдержать паузу и умножить внимание, но, видимо, закончив мысль, поставив промежуточную точку, теперь выбирал слова, чтобы сложить из них единственно нужную — опять первую, в который раз первую! — фразу.
— Две тысячи лет тому назад, — начал он, — я мечтал разрушить великий Храм великого города Иершалаима, — ибо он был Храмом царя Ирода, в котором не нашлось места Богу, — и на его руинах выстроить новый — Храм Господа. Сегодня, два тысячелетия спустя, я понял: ничего истинно нового и тем более святого и чистого не построить на чьих-либо руинах. Я шел все эти дни по развалинам множества храмов, но что мог я сделать живущим в этих развалинах? Помощь моя, повторяю, — как пестрый лоскут на прогнившей насквозь ткани. Не спасти ее от тления… Но можно соткать иную, новую ткань: на то и силы есть, и руки имеются, и умение, и знания. Предвижу, мне напомнят: но и к ней — новой непременно придет срок тления, ибо сказано: «Человек не властен над духом, чтобы удержать дух, и нет власти у него над днем смерти, и нет избавления в этой борьбе…» Что ж, верны слова Проповедника, и время разбрасывать камни должно сменить время собирать их, а потом снова придет время разбрасывать, и снова — собирать… Но коли это так, почему столь бесконечно длится время разбрасывать то действительно чистое и святое, что было посеяно на крови моей?.. Когда там, далеко-далеко отсюда по времени, на грязной городской свалке за стенами Иершалаима; которую потомки красиво поименовали Голгофой, я попросил Господа пронести мимо меня чашу сию, то в свой смертный миг — так я подумал позже, сам себе объясняя странную просьбу, — вспомнил я пророческие слова Исайи о чаше ярости Его. Подумал я, — что Он не услышал меня тогда, и пришлось мне выпить сию чашу до дна, но выпить ее за всех, кто и в мое время, и во времена пророков и патриархов, и до них только и делал, что разбрасывал камни. Потом, после моей смерти, евангелисты скажут, что я принял искупление за всех смертных, кто грешен перед Богом. Не знаю, может быть, так и было замыслено Им… Но сегодня, здесь, сейчас я повторю сказанное величайшим в человеческой истории мучеником — Иовом: «А я знаю. Искупитель мой жив, и он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию; и я во плоти моей узрю Бога»… Так вышло, что я-и вправду жив. Вот я перед вами — во плоти и крови, как бы это ни могло быть обидно всем, кто в течение двух с лишним тысячелетий использовал мою смерть отнюдь не в праведных целях. Что ж, я вторично пришел в этот мир попробовать начать нелегкую и небыструю работу — собирать камни. И поверьте: я не собираюсь снова умирать в терновом венце мученика Мессии. Наоборот, я очень хочу жить, жить долго и плодотворно, и хочу собрать вокруг себя всех, кто мечтает во плоти своей узреть Бога. Вряд ли вам, умным и многознающим, стоит напоминать, что я-не один, что таких мечтателей — миллионы. И именно для них и вместе с ними я на пустом месте, не тронутом человеческой цивилизацией, построю великий Храм Бога. Не только я не столько для молитв — молиться, как я много раз повторял, можно везде: для разговора с Ним не требуются ни стены, ни шпили, ни купола, ни тем более иконы и статуи, ибо они суть нарушение заповеди Его. Но построим мы сообща Храм для жизни, чтобы никто в нем не мог повторить про себя слова Нова: «Погибни день, в который я родился…», но сказал бы о нем другими его словами: «Там беззаконные перестают наводить страх, и там отдыхают истощившиеся в силах. Там узники вместе наслаждаются покоем и не слышат криков приставника. Малый и великий там равны, и раб свободен от господина своего». И пусть будет так, ибо «на что дан свет человеку, которого путь закрыт и которого Бог окружил мраком?»…
Иешуа опять умолк. Все-таки гипноз, подумал Крис, все-таки какая-то аура исходит от него, иначе почему так долго и так внимательно, без шепотов и шорохов, без привычных покашливаний, поерзываний, поскрипываний стульями слушает его гигантский зал, в котором, по его словам, засели умные и многознающие?.. Уж они-то не раз слышали нечто подобное, уж не былые ли коммуни-сты-социалиеты-анархисты-имя-им-легион десятилетиями повторяли слова печального страдальца Иова — про равенство и свободу? Все было под солнцем, а ведь живет мертвая тишина в зале, будто каждое слово Мессии не просто золото кто его сегодня ценит! — но куда дороже: истина, никогда ранее не являвшаяся миру…
Но и то правда: во время и к месту помянутая, истина опять, в который раз становится истиной, поскольку, однажды родившись, она не умирает вовек. Это умозаключение, решил Крис, тоже — истина.
А Иешуа продолжил, как подслушал мысль ученика:
— Я знаю, никто не любит истин, называемых банальными. Но банальными их делают многочисленные пустые повторы, за которыми — только звук, а смысл давно затерялся. Если кто-то еще не понял, что я не бросаю обещания на ветер, то пусть подождет результата. Верю: он не заставит себя ждать. А пока я лишь повторю давние мои слова, брошенные однажды ученикам: «Да будет слово ваше: „да, да“, „нет, нет“, а что сверх этого, то от лукавого». Я говорю: да, да, Храм будет, но мне нужна для него не тронутая доселе греховными и пустыми делами земля. Вот вы, господа, — хозяева разных земель, больших и малых, богатых и нищих, вот вы можете сказать мне сейчас: да, да. Учитель, у меня есть такая земля и ее довольно будет, чтобы принять на себя десятки, сотни тысяч, а когда-нибудь и миллионы тех, чей путь сегодня закрыт и кого Бог окружил мраком?..
Задал вопрос, опять замолчал, обвел взглядом тонущий в теплом мраке зал. Ждал ответа.
И тот не замедлил прозвучать.
— У меня есть такая земля! Да, да! — Громовой голос, троекратно усиленный электроникой, мгновенно заполнил зал, эхом оттолкнулся от стен. — Я дам тебе много земли, Учитель. Ты понравился мне, парень, к твоя идея тоже — окей, и я решил поверить твоим словам…
С верхних рядов вниз по ступеням несся огромный черный человек в невероятном красно-желто-сине-зеленом гран-бубу, весь увешанный золотом: часы, браслеты, перстни, ожерелье. Он ухитрялся перепрыгивать через три ступени, не путаясь в длинном своем попугайском одеянии, и луч прожектора высвечивал его из тьмы, сопровождал, позволяя всем присутствующим разглядеть добровольца, а камераменам передать его незабываемый образ на весь изумленный мир.
Он выпрыгнул — именно так! — на пятачок с трибуной, оказался рядом с Мессией, зажал его в могучие объятия, и совсем не маленький Иешуа просто потерялся в них.
А механический голос компьютера, все и всех знающего и узнающего, объявил:
— Президент Республики Конго Нгамба.
И зал буквально взорвался аплодисментами, будто люди утомились сидеть мышками и вдруг решили дать волю эмоциям. И, перекрывая обвальный шум, из разных мест зала начали раздаваться возгласы:
— И у меня есть земля!
— Мессия, я тоже хочу дать тебе землю!
— Приезжайте ко мне. Мессия!..
Президент Нгамба отпустил помятого Иешуа, наклонился к трибуне, где спрятаны были чуткие микрофоны, и заявил не без торжествующего ехидства:
— У вас у всех тронутая пустыми делами, чтоб не сказать вообще черт-те чем, а у меня земля — нетронутая. Чистая! Ну прямо девственная, как десятилетняя девочка. Хотя ей — тыщи лет. И тыщи лет там никто ничего толком не строил, не сеял, не пас животных. Короче — не гадил. Разве что караванные пути проходили. Ну разве кто-то что-то копал, да бросил… А почему — спросите? Да потому, что там — почти пустыня, и ни строить, ни сеять, ни пасти там невозможно. А жить — это запросто. Опять спросите — почему? Потому, что моя столица росла-росла и подкралась потихоньку к этим землям. Пока — на расстояние хорошего автомобильного броска. Ну, часа два, два с половиной, не далеко ехать, обеспечить новый Храм нужными коммуникациями — это просто… А деньги? Ну, есть, конечно, но когда их много было? Так что, дорогие коллеги, не предлагайте нам ваши земли, а лучше помогите материально… И вообще, я первым сказал «да, да»…
А зал вновь зааплодировал, делегаты смеялись, многие повскакали с мест, кто-то что-то кричал, лучи света бешено мотались по рядам, помогая камераменам, Иешуа и гигант Нгамба живописно стояли на ярком пятачке, обнявшись, вздев свободные от объятий пуки вверх: победа будет за нами.
В общем, хеппенинг, радость для всех. А уж телевизионщики — те на седьмом небе были: такая сенсация выпадает нечасто, и опять ее подарил все тем же «городу и миру» человек, который назвался Мессией.
Ну и дело впереди, конечно, маячило, большое дело: имя ему дано — Храм. Хотя по всему получалось, что под привычным именем возникало иное, совсем не привычное понятие — Храм-дом, Храм-земля, Храм-страна.
…Когда продирались к выходу — по-прежнему в обнимку с гигантом Нгамбой, — сквозь толпу делегатов и журналистов, кто-то из последних, отталкивая коллег, сунул микрофон Иешуа чуть ли не в рот, выкрикнул:
— Скажите, Мессия, вся эта хреновина с войсками в Европе и сошедшим с ума Биг-Брэйном — ваша работа?
Иешуа оглянулся на вопрошающего, сказал удивленно:
— С чего вы так решили?
— Ну, как же, — не отставал неназвавшийся журналюга, — ведь вы же там еще вчера были, оказывается, тут-то все и началось…
— Значит, если здесь, в ООН, через полчаса обвалится потолок, в этом тоже обвинят меня?.. Окотитесь, юноша, я в военные игры не играю, а если я и вылечил кого-то из воинов-миротворцев, раненных своими же вертолетчиками, так это мой долг…
И пошел вперед, прикрываемый Нгамбой и бугаями из секьюрити ООН.
Крису и Мари, не попавшим в сферу спасительную их прикрытия, приходилось куда труднее. Но, ледоколом раздвигая толпу, стараясь не отстать от Учителя и Мари не потерять, Крис все же склочно подумал: и в самом деле интересно, не рухнет ли через полчаса этот гребаный потолок?..
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ПРОЛОГ — 1
ИУДЕЯ. ИЕРУСАЛИМ, 37 год от Р.Х., месяц Элул
— Илам, зови следующего!
Петр слышал, как парнишка вскочил со своей лавки и метнулся открывать дверь. Привычный скрип петель, — когда же смажут-то наконец, уж чего-чего, а оливкового масла в избытке, урожай олив случился нынче богатый! — и сквозь мгновенное привычное раздражение: привычные же расшаркивания, привычные вопросы:
— А он там? А он не очень занят? А он не прогонит? А войти можно?
Илам привычно отвечает:
— Да, там. Нет, не очень. Да, проходите, он ждет. И как финал — привычная нерешительность посетителя на пороге.
Пока он мялся, Петр скучно разглядывал его. Пришедший был толст, потен, и от негопахло пылью. Видать, долгой дорога оказалась.
— Доброго дня, равви!
— Доброго и тебе. Проходи, садись. — Петр легко изобразил улыбку, указал толстяку на высокий по местным меркам стул.
Не стул даже, а кресло, шикарное, каких в Иудее не сыскать, хотя бы потому, что Петр сам его сочинил и, пользуясь добрыми плотницкими навыками (спасибо Иешуа-древоделу), воплотил свою мысль в дереве. На массивных резных ножках покоилось широкое, обшитое кожей мягкое сиденье. Спинка и ручки тоже были кожаными. Не шевро, конечно, шкура-то козлиная, выделка не ахти, но сидеть удобно.
Только на седьмой год существования общины Петр обзавелся своим кабинетом. Именно в том смысле, в котором он себе это Представлял. Внаглую. Пусть враги лопнут от зависти к воплощенной мечте бюрократа!.. Просторная комната с большими для Иершалаима окнами, в ней — Т-образный стол. Верхняя перекладиц ка буквы «Т» — место для начальника, нижняя, перпендикулярна ей — для подчиненных. Очень удобно проводить совещания. Ста лья опять же. Не аскетические лавочки и не топчаны для томноп возлежания, а полноценные стулья с ручками и спинками. Пери кабинетом — приемная, комната поменьше, но тоже со столом стульями. За столом — секретарь. Именно так: в мужском роде. Что бы там ни говорить о лопнувших врагах, женщину на тако месте и друзья не примут. Не поймут. Иудея и первый век — эта вам, к примеру, не Европа и двадцать второй. Женщина — толыа у очага, только около детишек, и — никаких коней на скаку, никя ких горящих изб. Так что нынче секретарские функции исполняв шустрый паренек Илам. И похоже, справляется неплохо.
Толстяк, с удивлением осмотрев мебельный шедевр, осторожно опустил свое более чем массивное седалище на козлиную обшивку. Стул даже не скрипнул. Петр мысленно себя похвалил — крепко сработано, руки откуда надо растут!
— С чем прибыл, почтенный человек, рассказывай. Да и как звать-то тебя?
— Гашем мое имя. Я из Наина. У нас там… — Толстяк заг ворщицки оглянулся и продолжил шепотом: — У нас там, равви, такое творится!..
Петр крайне заинтересованно смотрел на собеседника, всем видом показывая, что ему, равви Петру, страсть как хочется узнат о том, что же такое творится в крохотном галилейском селении.
— Серар, — шептал толстяк, — Серар, наш предводитель… ну глава общины нашей, он берет у людей скот и прочие подати, потом… — Гашем опять оглянулся, а Петр, воспользовавшись па узой, невинно вставил:
— А потом продает. А деньги себе присваивает, да?
Удивлению Гашема не было предела.
— Равви! Ты знал! Но как? Кроме меня, никто сюда не ходил, Равви, я всегда был уверен, ты все видишь и все знаешь!
Гашем начал потихоньку сползать со стула. Еще чуть-чуть, он бухнется на пол и примется целовать ноги вещему пророку Петру который все знает о жулике Сераре. И о доброй сотне ему подобных. К сожалению, мало-мальские богатства, имеющиеся теперь у каждой общины, в большей или меньшей степени развращают управляющую верхушку. Чаще, как ни печально, в большей. Хищения и мошенничество, увы, — распространенные явления среди этих людей. Успокаивает лишь то, что простой народ — вроде того же Гашема — гораздо честнее своих начальников и предводителей. И Вера у него, у народа, имеется — настоящая. Не в тельца золотого, а в Господа. На том и стоим. Или сидим. На кресле ручной редкой работы.
Петр не поленился встать, чтобы одобрительно похлопать Гашема по плечу.
— Успокойся, успокойся ты, в самом деле. Все будет в порядке. Я про твоего э-э… Серара знаю. Вот тебе задание: возьмешь троих или четверых проверенных людей и проследишь, только незаметно, за его воровством, понял? Попадется можете смело его гнать, а мы вам нового назначим. Все ясно?
Толстяк меленько кивал, раболепно выпучив глаза. Ему было все ясно: самый большой начальник его понял и дал мудрый совет. Не зря, выходит, четверо суток в Иерусалим топал.
— Ну, все, иди, Гашем, и будь здоров и счастлив. Доброго тебе пути, Гашем…
Закрыв дверь за галилейским доброхотом, Петр жестко потер руками лицо и произнес по-русски, как выругался:
— Ру-ти-на!
И, кстати, выругался, присовокупив к сказанному короткое непечатное слово. Тоже русское.
— Материшься?
Вопрос был задан опять же по-русски. Голова Иоанна, так и не подвергшаяся усекновению, торчала из-за полуоткрытой двери. И широко улыбалась.
Странно, дверь должна была скрипнуть…
— Матерюсь, — как бы виновато ответил Петр. — А как тут не материться? Скоро они будут являться сюда по всем поводам. Глава общины ворует — приходят к нам жаловаться. Колодец пересох — тоже к нам. Не ровен час, обосранных младенцев начнут приносить — чтоб мы подмыли!
— Не начнут, — серьезно сказал Иоанн.
Эта фраза окончательно добила Петра. Он издал нервный смешок, который легко перешел в хохот: хотелось пусть даже смехом разрядиться, день слишком занудным сложился. И причина для смеха — вполне достойная: патриотическая уверенность Иоанна в способности еврейского народа самостоятельно решить эту насущную детскую проблему.
Секунду спустя Иоанн тоже заразился смехом.
Петр любил и ценил такие моменты. Нечасто выдается возможность посмеяться от души с лучшим другом, на минуту забыв о бескрайнем море дел, о неприятных событиях десятилетней давности, о скучно ждущих людях в приемной. Плюс к тому если верить медикам — смех именно без причины очень полезен для нервной системы…
А вот, кстати, приемная… Что-то там сейчас происходит, что-то странное, что-то нежданное, что-то совсем даже непонятное Двадцать пятое или пятьдесят второе чувство Петра заставило его сразу посерьезнеть и прислушаться. И Иоанн смех оборвал, насторожился — видимо, ощутил то же самое.